Это неправильное, извращенное представление о мире имеет свои гносеологические (теоретико-познавательные) и классовые (социальные) корни. Гносеологические корни идеализма заключаются в абсолютизации, преувеличении отдельных моментов познания. Возможность такого преувеличения обусловлена сложностью, противоречивостью познавательного процесса. Для того чтобы проникнуть в глубь вещей, человек создает абстракции, понятия, с помощью которых свойства предметов мыслятся в общем виде, в отрыве от самих предметов. Поэтому нетрудно превратить эти общие понятия в нечто абсолютно самостоятельное, сделать их основой природных явлений. Другим гносеологическим корнем идеализма является ложное истолкование того факта, что предметы и явления объективного мира отражаются в сознании в субъективной, идеальной форме. Отражаясь в голове человека, они становятся частью его внутреннего мира. Преувеличивая момент субъективности нашего знания и игнорируя то, что оно есть отражение действительности, И. отождествляет внешний мир с внутренним миром человека, а материальные предметы и явления — с его ощущениями, переживаниями.

Социальными корнями идеализма являются отделение духовного (умственного) труда от материального (физического) (Умственный и физический труд), классовое расслоение общества. Умственный труд превратился в привилегию господствующих классов, в связи с чем возникло представление о его определяющей роли в обществе. Классовые основы идеализма изменялись в ходе истории, он являлся опорой самых различных политических программ, но, как правило, идеализм — это мировоззрение консервативных классов. Духовное первоначало в И. трактуется по-разному: это может быть безличный дух (Гегель), «мировая воля» (Шопенгауэр), личностное сознание (персонализм), субъективный опыт (эмпириокритицизм) и др. В зависимости от того, как понимает идеализм духовное первоначало, он делится на две основные формы — субъективный и объективный идеализм. Объективный идеализм видит основу всего существующего в мышлении, оторванном от человека и превращенном в самостоятельную сущность. В античной философии система объективного идеализма была разработана Платоном, считавшим, что все видимые нами конечные вещи порождаются миром вечных, неизменных идей

Если в самом общем смысле иррационалистические тенденции прослеживаются на протяжении всей истории философии, то в более узком смысле термин «иррационализм» относят к тем философским течениям, которые складывались в противопоставлении рационализму Нового времени. Таковы, например, «философия чувства и веры» Ф. Г. Якоби, противостоящая просветительскому рационализму, «философия откровения» позднего Ф. В. Шеллинга, волюнтаристическая концепция А. Шопенгауэра и учение С. Кьеркегора, представляющие собой своеобразную реакцию на рационалистические концепции немецкого классического идеализма, в частности на панлогизм философии Г. В. Ф. Гегеля. В 19–20 вв. иррационализм характерен для различных вариантов философии жизни (Ф. Ницше, А. Бергсон, Л. Клагес и др.) и экзистенциализма.

Тело человека есть воля, ставшая ощутимой и видимой, тело – это объективизация воли, а воля – в – себе – бытие тела. Человек подчинен воле, но человек – это не просто воля, это сгусток вожделений, инстинктов. Сильнейший инстинкт – это инстинкт рода, половая любовь, инстинкт жизни, но в действительности – это воспроизводство новых поколений для страданий и неминуемой гибели. Он считал, что, так называемой «романтической любви» нет, это выдумка писателей. «Любовь – это дьявол, большая помеха. С ее помощью заполняются тюрьмы и дома умалишенных», – говорит философ в своей «Метафизике половой любви».

Классическая парадигма рационализма была создана европейскими философами 17–18 вв. (Декарт, Мальбранш, Спиноза, Лейбниц). В учениях этих мыслителей идея высшей разумности Божественного творения стала на почву, подготовленную развитием естествознания и математики. Отталкиваясь от схоластических методов спекулятивного разыскания основоположений бытия, рационализм обратился к проблемам научного метода. Центральной из них была проблема оснований научного знания. Ее предполагаемое решение направлялось одной из двух фундаментальных стратегий. Первая стратегия (наиболее четко сформулированная Локком) заключалась в том, чтобы полагать единственным надежным источником научных знаний опыт (эмпиризм). Вторая стратегия приняла за образец истинного знания математику, которая в 17 в. стала применяться в исследовании природных явлений (Галилей, Кеплер). Путь математики, начинающей с очевидных и несомненных истин, был признан наиболее отвечающим установке рационализма и, следовательно, общим методом познания.

Фундаментальное требование классического рационализма – достижение абсолютной и неизменной истины, обладающей универсальной общезначимостью для любого нормального человеческого ума. Это требование представлялось несовместимым со стратегией эмпиризма (опыт конечен и ненадежен, знание, полученное из опыта, может считаться лишь вероятным и относительным). Поэтому версия рационализма, связанная со второй стратегией, постепенно стала определять собой рационалистическую установку в целом. Этим определяется смысл оппозиции «рационализм – эмпиризм», во многом определившей содержание дискуссий по научной методологии на протяжении почти трех столетий. Сторонников обеих стратегий объединяли культ разума и высочайшее доверие к возможностям науки, поэтому методологические споры сторонников Декарта и Локка можно рассматривать как проявление внутренних противоречий классического рационализма.

К характерным особенностям рационализма 17–18 вв. относятся: исключительно высокая оценка дедукции как метода развертывания системы знаний из несомненных и очевидных оснований; «универсальная математика» (mathesis universalis) как идеал и образец всякой науки; отождествление логических и причинно-следственных отношений, что означало для рационализма тождество структур бытия и мышления (ordo et connectio idearum est ас ordo et connectio rerum – порядок и связь идей те же, что порядок и связь вещей); уверенность в том, что человек силой своего разума способен вывести умопостигаемую первопричину и источник бытия; гносеологический оптимизм – вера в то, что Разуму нигде не положены пределы и его развитие в принципе бесконечно; высокая оценка науки и ее роли в жизни людей, в структуре культуры. Идеи рационализма играли чрезвычайно важную роль в формировании идеологии Просвещения, связавшей исторический прогресс с развитием рациональных начал человеческого бытия. Рассматривая бога как разумную первопричину мира, человеческую историю – как последовательное действие этой первопричины, ведущее людей от дикости и варварства к цивилизации и нравственности, просветители выдвинули программу социальных преобразований на основе общественного договора, реализуемого целенаправленными усилиями человечества, объединенного принципами разума.

Экзистенциализм пытался возродить онтологию в противоположность методологизму и гносеологизму, распространённым в философии начала 20 в. Как и философия жизни, экзистенциализм хочет понять бытие как нечто непосредственное и преодолеть интеллектуализм как традиционной рационалистической философии, так и науки. Бытие, согласно экзистенциализму, не есть ни эмпирическая реальность, данная нам во внешнем восприятии, ни рациональная конструкция, предлагаемая научным мышлением, ни «умопостигаемая сущность» идеалистической философии. Бытие должно быть постигнуто интуитивно. Но, в отличие от философии жизни, выделившей в качестве исходной реальности переживание, экзистенциализм стремится преодолеть психологизм и раскрыть онтологический смысл переживания, который выступает как направленность на нечто трансцендентное самому переживанию (см. Интенциональность). Главное определение бытия, как оно открыто нам, т. е. нашего собственного бытия, именуемого экзистенцией, есть его незамкнутость, открытость трансценденции.

Онтологической предпосылкой трансцендирования является конечность экзистенции, её смертность. В силу своей конечности экзистенция является временно́й, и её временность существенно отличается от объективного времени как чистого количества, безразличного по отношению к заполняющему его содержанию. Экзистенциализм отличает подлинную, т. е. экзистенциальную, временность (она же историчность) от физического времени, которое производно от первой. Экзистенциалисты подчёркивают в феномене времени определяющее значение будущего и рассматривают его в связи с такими «экзистенциалами», как «решимость», «проект», «надежда», отмечая тем самым личностно-исторический (а не безлично-космический) характер времени и утверждая его связь с человеческой деятельностью, исканием, напряжением, ожиданием. Историчность человеческого существования выражается, согласно экзистенциализму, в том, что оно всегда находит себя в определённой ситуации, в которую оно «заброшено» и с которой вынуждено считаться. Принадлежность к определённому народу, сословию, наличие у индивида тех или иных биологических, психологических и других качеств – всё это эмпирическое выражение изначально-ситуационного характера экзистенции, того, что она есть бытие-в-мире. Временность, историчность и «ситуационность» экзистенции – модусы её конечности.

Другим важнейшим определением экзистенции является трансцендирование, т. е. выход за свои пределы. Трансцендентное и сам акт трансцендирования понимаются различными представителями экзистенциализма неодинаково. С точки зрения религиозного экзистенциализма трансцендентное – это Бог. Согласно Ж.-П. Сартру и А. Камю, трансценденция есть ничто, выступающее как глубочайшая тайна экзистенции. Если у К. Ясперса, Г. Марселя, позднего М. Хайдеггера, признающих реальность трансцендентного, преобладает момент символический и даже мифопоэтический (у Хайдеггера), поскольку трансцендентное невозможно рационально познать, а можно лишь «намекнуть» на него, то учение Сартра и Камю, ставящих своей задачей раскрыть иллюзорность трансценденции, носит критический и даже нигилистический характер.

Во французском и русском экзистенциализме, а также у Ясперса в центре внимания стоит проблема человеческой свободы. Экзистенциализм отвергает как рационалистическую-просветительскую традицию, сводящую свободу к познанию необходимости, так и гуманистически-натуралистическую, для которой свобода состоит в раскрытии природных задатков человека, раскрепощении его «сущностных» сил. Свобода, согласно экзистенциализму, должна быть понята исходя из экзистенции. Поскольку же структура экзистенции выражается в «направленности-на», в трансцендировании, то понимание свободы различными представителями экзистенциализм определяется их трактовкой трансценденции. Согласно Марселю и Ясперсу, свободу можно обрести лишь в Боге. Согласно Сартру, у которого трансценденция – это ничто, понятое нигилистически, свобода есть отрицательность по отношению к бытию, которое он трактует как эмпирически сущее. Человек свободен в том смысле, что он сам «проектирует», создаёт себя, выбирает себя, не определяясь ничем, кроме собственной субъективности, сущность которой – в полной независимости от чего бы то ни было. Человек одинок и лишён всякого онтологического основания. Учение Сартра о свободе служит выражением позиции крайнего индивидуализма. Свобода предстаёт в экзистенциализм как тяжёлое бремя, которое должен нести человек, поскольку он личность. Он может отказаться от своей свободы, перестать быть самим собой, стать «как все», но только ценой отказа от себя как личности. Мир, в который при этом погружается человек, носит у Хайдеггера название «man»: это безличный мир, в котором всё анонимно, в котором нет субъектов действия, в котором все – «другие» и человек даже по отношению к самому себе является «другим»; это мир, в котором никто ничего не решает, а потому и не несёт ни за что ответственности. У Н. А. Бердяева этот мир носит название «мир объективации», признаки которого – поглощение индивидуального, личного общим, безличным, господство необходимости.

Общение индивидов, осуществляемое в сфере объективации, не является подлинным, оно лишь подчёркивает одиночество каждого. Согласно А. Камю, перед лицом ничто, которое делает человеческую жизнь бессмысленной, прорыв одного индивида к другому, подлинное общение между ними невозможно. И Ж.-П. Сартр, и Камю видят фальшь и ханжество во всех формах общения индивидов, освящённых традиционной религией и нравственностью: в любви, дружбе и др. Характерное для Сартра стремление разоблачить искажённые, превращённые формы сознания оборачивается требованием принять реальность сознания, разобщённого с другими и с самим собой. Единственный способ подлинного общения, который признаёт Камю, – это единение индивидов в бунте против «абсурдного» мира, против конечности, смертности, несовершенства, бессмысленности человеческого бытия. Экстаз может объединить человека с другими, но это, в сущности, экстаз разрушения, мятежа, рождённого отчаянием «абсурдного» человека.

Иное решение проблемы общения даёт Г. Марсель. Согласно ему, разобщённость индивидов порождается тем, что предметное бытие принимается за единственно возможное. Но подлинное бытие – трансценденция – является не предметным, а личностным, потому истинное отношение к бытию – это диалог. Бытие, по Марселю, не «Оно», а «Ты». Поэтому прообразом отношения человека к бытию является личное отношение к другому человеку, осуществляемое перед лицом Бога. Любовь, согласно Марселю, есть трансцендирование, прорыв к другому, будь то личность человеческая или божественная. Поскольку такой прорыв с помощью рассудка понять нельзя, Марсель относит его к сфере «таинства». Прорывом объективированного мира является, согласно экзистенциализму, не только подлинное человеческое общение, но и сфера художественного, философского, религиозного творчества. Однако истинная коммуникация, как и творчество, несёт в себе трагический надлом: мир объективности непрестанно грозит разрушить экзистенциальную коммуникацию. Сознание этого приводит К. Ясперса к утверждению, что всё в мире в конце концов терпит крушение в силу самой конечности экзистенции и потому человек должен научиться жить и любить с постоянным сознанием хрупкости всего, что он любит, незащищённости самой любви. Но глубоко скрытая боль, причиняемая этим сознанием, придаёт его привязанности особую чистоту и одухотворённость. У Н. А. Бердяева сознание хрупкости всякого подлинного бытия оформляется в эсхатологическое учение.

Социально-политические позиции разных представителей экзистенциализма неодинаковы. Так, Сартр и Камю участвовали в движении Сопротивления; с конца 1960-х гт. позиция Сартра отличалась крайним левым радикализмом и экстремизмом. Концепции Сартра и Камю оказали известное влияние на социально-политическую программу движения «новых левых». Политическая ориентация Ясперса и Марселя носила либеральный характер, а социально-политическим воззрениям М. Хайдеггера была присуща консервативная тенденция.