Играла скрипка в доме Пинкензонов,
 Всех виртуозной радуя игрой.
 Навеки в камне он, непокорённый.
 Простой еврейский мальчик. И герой.
 
 Война семью застала на Кубани,
 Где в госпитале доктором служил
 Отец Абрама*. Доктор он был славный.
 И раненых спасал что было сил.
 
 Врача в тюрьму отправили нацисты:
 Лечить не стал немецких он солдат.
 Наутро - показательная "чистка",
 Согнали всех на площадь - стар и млад.
 
 Со скрипкой мальчик - средь приговорённых...
 - За что ребёнка? - выкрикнул отец.
 И был застрелен. Вслед, упав без стона,
 Нашла и мать немедленный конец.

Но вдруг смычок взметнулся вверх упруго,
 И зазвучал "Интернационал",
 И песню гордо пели - друг за другом,
 Хотя от залпа ниц скрипач упал.
 
 А гимн крепчал, всё выше в небе рея,
 На подвиг звал и силы придавал.
 Струна, казалось, всё ещё звенела
 Октавой выше... Дальше - тишина.

Почему ко мне ты не идёшь?

Может, ты боишься злой собаки?

От неё всегда бросает в дрожь.

Мы с тобой, конечно, голодали.

Так хотелось есть, что в пору выть.

Но помочь могла ты мне едва ли,

Хоть всегда старалась защитить.

Не давали печи мне покоя,
Из трубы тянулся дымный след.

Сладкий запах шёл от них порою.

Я считала, что пекут там хлеб.

 

Почему его нам не давали,

Коль и день, и ночь в печах пекли?

И меня зачем на днях забрали,

В серый дом какой-то привезли?

 

Правда, накормили до отвала,

Дали даже сладкий шоколад.

Но я всё же очень тосковала

И просила увезти назад.

 

Только в этом мало было толку,

Привели к врачу зачем-то вновь.

Он мне вставил длинную иголку

И сказал: "Нужна солдатам кровь."

 

А сейчас в бараке я больная,

Шоколада больше не дают.

Забери, мамулечка родная!

Без тебя мне очень плохо тут.

 

В блокадных днях
Мы так и не узнали:
Меж юностью и детством
Где черта?
Нам в сорок третьем
Выдали медали,
И только в сорок пятом —
Паспорта.

И в этом нет беды...
Но взрослым людям,
Уже прожившим многие года,
Вдруг страшно оттого,
Что мы не будем
Ни старше, ни взрослее,
Чем тогда...