Так бы и остались эти стихи частью письма, если бы в феврале 1942 не пришёл во фронтовую редакцию композитор Константин Листов и не стал просить «чего-нибудь, на что можно написать песню». «Чего-нибудь» не оказалось.

И тут Сурков, на счастье, вспомнил о стихах, отправленных домой, разыскал их в блокноте и, переписав, отдал Листову. Через неделю композитор вновь появился в редакции, попросил у фотографа Миши Савина гитару и запел:

Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза. 

Все свободные от работы по выпуску номера слушали, затаив дыхание….И песня пошла по всем фронтам – от Севастополя до Ленинграда и Полярного. Правда, некоторым блюстителям фронтовой нравственности показалось, что строки «до тебя мне дойти нелегко, а до смерти – четыре шага» - упаднические, разоружающие. Просили и даже требовали про смерть вычеркнуть или отодвинуть её от окопа подальше. Но портить песню было уже поздно.

О том, что с песней мудрят, дознались на фронте, и однажды Сурков получил письмо от шести танкистов-гвардейцев. Танкисты писали: «Мы слышали, что кому-то не нравится строчка «до смерти четыре шага».

Напишите для этих людей, что до смерти 4 000 английских миль, а нам оставьте так, как есть: мы-то знаем, сколько до неё, до смерти».

Уже с первых дней Великой Отечественной поэт почувствовал: солдатское сердце ищет не только лозунга и призыва, но и ласкового, тихого слова, чтобы разрядиться от перегрузки всем тем страшным, что обрушила на него жестокая действительность. Люди воспринимали не только смысл стихотворения, но и весь вложенный в него жар сердца, волнение, надежду, любовь….