Был трудный бой. Всё нынче как спросонку...
 И только не могу себе простить:
 Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
 Но как зовут, - забыл его спросить.
 
 Лет десяти-двенадцати. Бедовый.
 Из тех, что главарями у детей.
 Из тех, что в городишках прифронтовых
 Встречают нас, как дорогих гостей.
 
 Машины обступают на стоянках,
 Таскать им воду вёдрами не труд.
 Выносят мыло с полотенцем к танку
 И сливы недозрелые суют...
 
 Шёл бой за улицу. Огонь врага был страшен.
 Мы прорывались к площади вперёд,
 А он гвоздит, - не выглянуть из башен, -
 И чёрт его поймёт, откуда бьёт.
 
 Тут угадай-ка, за каким домишком
 Он примостился - столько всяких дыр!
 И вдруг к машине подбежал парнишка:
 «Товарищ командир! Товарищ командир!
 
 Я знаю, где их пушка... Я разведал...
 Я подползал, они вон там, в саду»...
 «Да где же? Где?» - «А дайте, я поеду
 На танке с вами, прямо приведу!»
 
 Что ж, бой не ждёт. «Влезай сюда, дружище...»
 И вот мы катим к месту вчетвером,
 Стоит парнишка, мимо пули свищут, -
 И только рубашонка пузырём.
 
 Подъехали. «Вот здесь!» И с разворота
 Заходим в тыл и полный газ даём,
 И эту пушку заодно с расчётом
 Мы вмяли в рыхлый жирный чернозём.
 
 Я вытер пот. Душила гарь и копоть.
 От дома к дому шёл большой пожар.
 И помню, я сказал: «Спасибо, хлопец...»
 И руку, как товарищу, пожал.
 
 Был трудный бой. Всё нынче как спросонку.
 И только не могу себе простить:
 Из тысяч лиц узнал бы я мальчонку,
 Но как зовут, - забыл его спросить. 

Зимний ветер свистел на откосах,
 Мы лежали в цепи огневой;
 С нами был комсомолец Матросов –
 Друг, товарищ боец рядовой.

Командир наш, испытанный, бледен:
 Неужели мы здесь не пройдём?
 — Вражий дот на дороге к победе
 Косит русские цепи огнём.

Не подняться в огонь пулемёта,
 Но Матросов рванулся вперёд.
 Прямо к чёрному вражьему доту
 Друг, товарищ бесстрашно ползёт.

Вражьи пули свистят на откосах
 Лютой злобой к герою полны,
 Но внезапно, не дрогнув, Матросов
 Поднялся у бетонной стены.

И, рванувшись в атаку за другом,
 В этот миг услыхали друзья,
 Что свинцовая кончилась вьюга,
 Огневая замолкла струя.

Это трепетом сердца живого
 Наш Матросов закрыл пулемёт…
 Никогда своего рядового
 Не забудет советский народ!

Это было в мае, на рассвете.
 Нарастал у стен рейхстага бой.
 Девочку немецкую заметил
 Наш солдат на пыльной мостовой.

У столба, дрожа, она стояла,
 В голубых глазах застыл испуг.
 И куски свистящего металла
 Смерть и муки сеяли вокруг.

Тут он вспомнил, как прощаясь летом
 Он свою дочурку целовал.
 Может быть отец девчонки этой
 Дочь его родную расстрелял.

Но тогда, в Берлине, под обстрелом
 Полз боец, и телом заслоня
 Девочку в коротком платье белом
 Осторожно вынес из огня.

И, погладив ласковой ладонью,
 Он её на землю опустил.
 Говорят, что утром маршал Конев
 Сталину об этом доложил.

Скольким детям возвратили детство,
 Подарили радость и весну
 Рядовые Армии Советской
 Люди, победившие войну!

И в Берлине, в праздничную дату,
 Был воздвигнут, чтоб стоять века,
 Памятник Советскому солдату
 С девочкой спасенной на руках.

Он стоит, как символ нашей славы,
 Как маяк, светящийся во мгле.
 Это он, солдат моей державы,
 Охраняет мир на всей земле.

Еловая прогнулась гать.

Его бомбили с самолета,

Его фашистская пехота

Под вечер стала окружать.

Крича, строча из автоматов,

Солдаты, как из-под земли,

Осматриваясь воровато,

К нему со всех сторон ползли.

Немецкий танк подкрался с тыла,

Чтоб наш разить его не мог.

Широкозадый, тупорылый,

Он заревел, что было силы;

Налег на цель и поволок.

Вода и грязь текли с металла.

Осенний день совсем погас…

Но кто видал,

Когда бывало,

Чтоб на цепи водили нас?
Едва из топкого болота

Наш танк втянули на увал,

Как вдруг шарахнулась пехота:

Мотор включенный заработал,

Зарокотал,

Забушевал.

Взгремев утробою железной,

Рванулся танк. Сама земля

К нему под гусеницы лезла:

Вперед, к своим — он в ров безлесный

Пошел по травам, гром стеля.

Пошел лугами к дальним хатам,

Подмяв пенек, подрезав ствол, —

Он сам уже врага повел! —

На третьей скорости, На пятой,

На двадцать пятой он пошел.

Казалось, ветер в поле стих.

Казалось, сосны молодели:

На танк во все глаза глядели,

И камни серые хотели,

Чтоб он оставил след на них.