# data[].attributes.headline
Этот труд Горация та

# data[].attributes.body
Этот труд Горация также носит название «Искусство поэзии» или «Об искусстве поэзии». Он является еще одним достоянием поэта и всей античной литературы (да и всей литературы в широком ее понимании). Произведение написано в форме письма, обращенного к Пизонам. Оно раскрывает особенности поэзии: сложности ее создания и обучения, особенности и личностного восприятия, необходимость анализа и другие хитрости, учиненные самим Горацием. Письмо это исполнено в стихотворной форме, таким образом, поэт стихами говорит о стихах. Эти письма раскрывают законы литературы, но в большом противоречии: некоторые видят в этом эллинистическую поэзию, а некоторые – классическую. Однако в целом – это есть живой диалог с читателем, а точнее с адресатами на тему особенности литературы и поэтического опыта.

# data[].attributes.attachment_link.title
Квинт Гораций Флакк - НАУКА ПОЭЗИИ. Аудиокнига.

# data[].attributes.headline
Октавиан Август пред

# data[].attributes.body
Октавиан Август предложил Горацию должность своего личного секретаря. Однако это заманчивое предложение, сулившее поэту множество выгод, было им тактично отвергнуто. По всей видимости, он опасался, что, приняв предложение принцепса, навсегда лишится своей независимости, которой он чрезвычайно дорожил

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
0:00 / 5:31•Watch full video

# data[].attributes.attachment_link.title
Эти цитаты заденут до глубины души. Гораций. Мудрые мысли о жизни

# data[].attributes.headline
*утрированно*

# data[].attributes.subject
*утрированно*

# data[].attributes.body
Гораций был сыном вольноотпущенника, однако у его отца были средства и здоровые амбиции:  он очень хотел, чтобы сын выучился и, привезя мальчика из Апулии в Рим, отдал его не каким-нибудь, а самым лучшим учителям, обучавшим сыновей всадников и сенаторов. Потом Гораций, как и юноши знатного происхождения, прекрасно выучил греческий язык и даже писал по-гречески стихи, учился в Афинах.

# data[].attributes.headline
Средневековое изобра

# data[].attributes.body
Средневековое изображение Горация

# data[].attributes.attachment_caption
портрет Горация

# data[].attributes.attachment_caption
Портрет Горация работы Антона фон Вернера

# data[].attributes.attachment_caption
Предполагаемый портрет Горация с римского барельефа 50 г. н. э. Музей изящных искусств (Бостон) 

# data[].attributes.attachment_caption
Бронников Ф. А. «Гораций, читающий свои „Сатиры“ Меценату» (1863)

# data[].attributes.attachment_caption
Почтовая марка Румынии, посвящённая Горацию

# data[].attributes.attachment_caption
Памятник Горацию в Венозе, Италия

# data[].attributes.headline
Подкаст на латыни (с субтитрами), посвященный Горацию (1 часть)

# data[].attributes.subject
Подкаст на латыни (с субтитрами), посвященный Горацию (1 часть)

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Discipulī discipulaeque, salvēte! Ego sum Irene.

# data[].attributes.attachment_link.title
LATIN PODCAST to learn Latin - Litterae Latinae Simplices 31 - Horatius (pars I)

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
0:00 / 0:30•Watch full video

# data[].attributes.attachment_link.title
Quintus Horatius Flaccus || Latin language podcast || Litterae Latinae Simplices 32

# data[].attributes.body
На отъезд поэта Вергилия в Грецию

Пусть же правят тобой, корабль,
Мать-Киприда, лучи братьев Елены — звезд,
Ветров царь и отец — Эол,
Всех скрутив остальных, Япига лишь пустив.
Дан Вергилий тебе: твой долг
Сохранить его нам, берегу Аттики, —
Вняв мольбе, — невредимым сдать:
Вместе с ним ты спасешь часть и моей души.
Знать, из дуба иль меди грудь
Тот имел, кто дерзнул первым свой хрупкий челн
Вверить грозным волнам: ему
Страх внушить не могли Африка злой порыв
В дни борьбы с Аквилоном, всход
Льющих ливни Гиад, ярости полный Нот —
Бурных Адрия вод судья:
Хочет — волны взметет, хочет — уложит вновь.
Поступь смерти страшна ль была
Для того, кто без слез чудищ морских видал.
Гребни вздувшихся грозно волн,
Скал ужасных гряды Акрокеравния?
Пользы нет, что премудрый бог
Свет на части рассек, их разобщил водой,
Раз безбожных людей ладьи
Смеют все ж проплывать вод заповедных ширь.
Дерзко рвется изведать все
Род людской и грешит, став на запретный путь:
Сын Напета дерзостный
Злой обман совершив, людям огонь принес;
После кражи огня с небес,
Вслед чахотка и с ней новых болезней полк
Вдруг на землю напал, и вот
Смерти день роковой, прежде медлительный,
Стал с тех пор ускорять свой шаг.
Высь небес испытал хитрый Дедал, надев
Крылья — дар не людей, а птиц;
Путь себе Геркулес чрез Ахеронт пробил.
Нет для смертного трудных дел:
Нас к самим небесам гонит безумье, — так,
Наших ради деяний злых,
Бог Юпитер не мог молний ослабить гнев.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
0:00 / 4:39•Watch full video

# data[].attributes.attachment_link.title
Hanna Marti - Quintus Horatius Flaccus - Sic te diva potens cypri

# data[].attributes.headline
Прочтение Exegi monumentum в оригинале с переводом на французский после каждого предложения.

# data[].attributes.subject
Прочтение Exegi monumentum в оригинале с переводом на французский после каждого предложения.

# data[].attributes.body
https://www.youtube.com/watch?v=RYYteZfzGSY

Ода Горация, заключительная в третьей книге «Од». Известна также под названием «К Мельпомене» : Мельпомена традиционно считается музой трагедии, но первоначально понималась как муза песни. В стихотворении 16 строк, оно написано малым асклепиадовым стихом.

Я памятник вознес себе навеки
Превыше Нила царских пирамид,
Что не разрушат ни земные реки,
Ни Аквилона грозный ве'тров вид,
Ни бег времен, ни даже вереница
Бесчисленных годов, для них – мой верный щит.
И весь я не умру, хотя б одна страница,
Но тленья Либитины избежит.
И славен буду я в моем потомстве,
Доколь с весталками не канет понтифик
Из Капитолия во вражьем вероломстве
В последний молчаливой девы крик.
И всяк плебей меня уже прославит
И разнесет повсюду Ауфид,
Что с местности, где Давнус злобный правит
И где народ меня благословит,
Я первый в Рим, как Цезарь Клеопатру,
Напевы эолийские увел.
О, Мельпомена, к твоему амфитеатру
Дельфийским лавром захватил престол.
(перевод Валентина Валевского)

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Гораций: жизнь и творчество. Часть 3: Оды и эподы.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Античность и современность Андрея Цисыка

# data[].attributes.attachment_link.title
Гораций: жизнь и творчество. Часть 3: Оды и эподы.

# data[].attributes.headline
"If my character is flawed by a few minor faults, but is otherwise decent and moral, if you can point out only a few scattered blemishes on an otherwise immaculate surface, if no one can accuse me of greed, or of prurience, or of profligacy, if I live a virtuous life, free of defilement (pardon, for a moment, my self-praise), and if I am to my friends a good friend, my father deserves all the credit... As it is now, he deserves from me unstinting gratitude and praise. I could never be ashamed of such a father, nor do I feel any need, as many people do, to apologize for being a freedman's son..." Satires 1.6.65–92

# data[].attributes.subject
"If my character is flawed by a few minor faults, but is otherwise decent and moral, if you can point out only a few scattered blemishes on an otherwise immaculate surface, if no one can accuse me of greed, or of prurience, or of profligacy, if I live a virtuous life, free of defilement (pardon, for a moment, my self-praise), and if I am to my friends a good friend, my father deserves all the credit... As it is now, he deserves from me unstinting gratitude and praise. I could never be ashamed of such a father, nor do I feel any need, as many people do, to apologize for being a freedman's son..." Satires 1.6.65–92

# data[].attributes.body
слова об отце

Atqui si vitiis mediocribus ac mea paucis mendosa est natura, alioqui recta, velut si egregio inspersos reprehendas corpore naevos, si neque avaritiam neque sordes nec mala lustra obiciet vere quisquam mihi, purus et insons, ut me collaudem, si et vivo carus amicis... at hoc nunc laus illi debetur et a me gratia maior. nil me paeniteat sanum patris huius, eoque non, ut magna dolo factum negat esse suo pars, quod non ingenuos habeat clarosque parentis, sic me defendam.

# data[].attributes.headline
семья Горация:

# data[].attributes.subject
семья Горация:

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Peppa Pig but Quintus Horatius Flaccus

# data[].attributes.headline
учеба Горация

# data[].attributes.subject
учеба Горация

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
0:00 / 2:05•Watch full video

# data[].attributes.headline
краткая биография

# data[].attributes.subject
краткая биография

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
0:00 / 6:58•Watch full video

# data[].attributes.attachment_link.title
Энциклопедия - 21 - Гораций.avi

# data[].attributes.headline
Библиография

# data[].attributes.subject
Библиография

# data[].attributes.body
35 г. до н.э. – «Sermonum liber primus, Сатиры I»
30 г. до н.э. – «Epodes, Эподы»
30 г. до н.э. – «Sermonum liber secundus, Сатиры II»
23 г. до н.э. – «Carminum liber primus, Оды I»
23 г. до н.э. – «Carminum liber secundus, Оды II»
23 г. до н.э. – «Carminum liber tertius, Оды III»
20 г. до н.э. – «Epistularum liber primus, Послания I”
24 или 10 г. до н.э. – «Ars Poetica, Послание Пизонам»
17 г. до н.э. – «Carmen Saeculare, Вековой Гимн»
14 г. до н.э. – «Epistularum liber secundus, Послания II»
13 г. до н.э. – «Carminum liber quartus, Оды IV»

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
(Пер.А.А.Фета)

А.Ф. Лосев

Гораций - теоретик римского классицизма.

Прежде всего сам собой возникает вопрос о сравнении теории поэзии в "Послании к Пизонам" Горация и в "Поэтике" Аристотеля. Это сравнение может быть сформулировано с достаточной ясностью и простотой. Несомненно, Гораций отличается от Аристотеля, во-первых, своим дидактизмом и, во-вторых, некоего рода субъективизмом. Аристотеля интересуют формы поэзии сами по себе. Гораций же, наоборот, входит в содержание творческого процесса. Кроме чистых форм его интересует состояние художественного сознания. При этом он не психолог, а дидактик-моралист, он наставляет и дает советы. В то время как у Аристотеля только намек на наставление пишущим трагедию, Гораций посвящает этому сотни стихов.

Необходимо также отдать себе полный отчет в классицизме Горация и в его античной специфике.

Среди основных эстетических принципов Горация, характерных для классицизма, следует отметить четкое единство, простоту и слияние с целым. Простота и единство - основная форма произведения искусства. Гораций всячески высмеивает разнобой в стиле. Он представляет его в виде чудовища с прекрасной женской головкой, с лошадиной шеей, с телом, разрукрашенным пестрыми перьями, и, наконец, с рыбьим хвостом (1-4). Это все равно что дельфин в лесу, или кабан в водах (30), или нос на сторону при красивых глазах и волосах (36-37), или важная матрона среди безобразных сатиров (231-232). Все должно быть на месте. Кто избрал предмет по силам, у того и речь польется сама собой, и строй ее будет ясен, а вся главная сила и прелесть этого строя в том, чтобы в известный момент сказать только то, что в этот момент и должно сказать (40-45). Длинно и убедительно Гораций советует не путаться в подробностях и прямо выходить к цели (138). "Ничего слишком", мог бы сказать Гораций, подражая одному из семи мудрецов. Музыка должна быть, но не очень страстная и виртуозная (211-219). Сатировское представление должно быть, но не очень распущенное (225-241). Свобода в языке должна быть, но - скромная (51) и т. д.

По содержанию поэзия основывается на приобретенных здравых знаниях и на правдивом отображении человеческих нравов (309- 321). Гораций - поклонник обычая. Не то, что он был обязательно за старину или обязательно за новшество. Но зато ему свойствен чисто эстетический консерватизм - придерживаться точности и здравости изображения, и эстетическая свобода - не мешать естественному развитию жизни. Быть может, один образ из тех весьма многочисленных, которые употреблены в "Поэтике", наиболее характерен для этой стороны мироощущения Горация. Он говорит о том, как леса меняют листву с течением годов, опадают прежние листья, как стареют и исчезают слова и как, подобно юношам, они цветут и крепнут (60-63). Дела смертных погибают, говорит Гораций, и тем более не вечно живут значения и приятность речей их. Много возродится из слов, какие уже отжили; много, если потребует обычай, погибнет из тех, какие нынче в почете. Этот образ прекрасно рисует античный стиль общего мироощущения и внутреннее спокойствие, как бы безразличие античного эстетического и внутреннее спокойствие. Гораций нисколько не против нового. Однако он требует, чтобы новое было выдержано до конца "таким, каким появляется вначале,- верным себе" (125-127). Согласованность во всем - прежде всего. Согласованными должны быть слова героев с их личностью и характерами, с их возрастом и социальным положением. Согласованность должна тем более наблюдаться при изображении традиционных типов (119-124).

Движимый тем же настроением, Гораций требует во всем приличия. Нельзя давать на сцене безобразные и отвратительные действия. Это пусть лучше будет рассказано вестником (183 и след.). Краткость не должна переходить в туманность, возвышенное - в напыщенное, осторожность - в трусость (25-27).

Все эти черты горациевой "Поэтики" - учение о единстве, простоте и цельности, о здравой верности себе и изображаемому предмету, о приличии, об отсутствии излишества и крайностей - рисуют пока только еще самое поэтическое произведение. Но Гораций много уделяет места и самому поэту-художнику. Он требует от поэта большой тщательности в работе. "До ногтя" нужно исправлять свое стихотворение, меняя его "по десять раз" (294). Девять лет пусть лежит оно под спудом, прежде чем будет опубликовано (288-289). Лучше его уничтожить совсем, чем оставлять неисправленным (439-441). Всякое лишнее украшение, всякая неясность в стиле и двусмысленность выражения должны быть немедленно выправлены. Поэт - воплощение разумности. Темы он берет только посильные, свободу он допускает только "скромно" (51). Гораций жестоко высмеивает "свободного" поэта, предоставляя ему также свободу и умереть, когда он попадает в яму (466). Всякий поэт связан темой, связан с содержанием своей поэзии, связан правилами, и учеба его ничуть не меньше имеет значения, чем природное дарование. Горацию принадлежит знаменитый постулат о совмещении того и другого. Наконец, отсюда же вытекает и цель поэтического творчества - приносить пользу и услаждать, говорить сразу и приятное, и полезное для жизни (334-335). Поэт будет поучать недлинно, неутомительно, так, чтобы можно было легко воспринимать и запоминать его советы. Он будет говорить разумно и только о естественном, отбрасывая все необычное, невозможное, трудно воспринимаемое. Тогда он научит людей и усладит их.

Вдумываясь во все эти советы Горация, нетрудно сформулировать и их общую тенденцию. Ясно, что она заключается в учении о координированной раздельности и рациональной индивидуальности стиля, как в сравнении со всем прочим, что не есть стиль, так и внутри его самого. Все эти наставления о единстве, ясности, простоте, непротиворечивости, равно как и учение об усовершенствовании поэта сводятся именно к этому. Все должно быть просто, раздельно, закончено, рационально оформлено - ив поэтическом произведении, и в самом поэте, то есть все должно быть подчинено законам классицизма. Классицизм Горация, однако, не есть греческий классицизм, он ярко отличается от классицизма Аристотеля. Горация надо считать представителем именно римского, а не греческого классицизма. С последним у него родство (как и со всей античностью) - в бесстрастном любовании объективной данностью искусства. Но тут же и огромное расхождение: как представитель эллинистически-римской культуры он хочет не только осязать, но и усваивать внутреннюю ощутимость бытия. И этот общеантичный строй, упорядоченность, ясную самораздельность предмета он хочет видеть в самом сознании художника, во внутреннем содержании поэтического произведения.

Следует сказать также о внешней стороне послания Горация. Оно изящно и разнообразно, как и сам Гораций вообще. Что бы ни говорить о внутреннем содержании этого произведения, с внешне художественной точки зрения оно и сейчас доставляет особого рода тонкое наслаждение, чувство изящества и вместе с тем некоторой внутренней ограниченности. Искусство Горация - это классическое изящество, где всегда минимум выражения и максимум выразительности.

Общеизвестен прием Горация употреблять сентенции в начале и в конце отдельных частей своего произведения. В начале отдела они звучат как эффектные вступительные аккорды, в середине и конце - как изящные музыкальные заключительные фразы. Например, недостаточно, чтобы поэтические произведения были прекрасны, пусть они будут усладительны (99),- стих, помещенный у Горация на границе между рассуждением о введении трогательных эпизодов в трагедию и рассужеднием о соответствии дикции настроениям героя. Словами "Дела смертных погибнут" (68) он кончает отдел о неологизмах. Хорошо звучит сентенция "Начала и источник писательства - здравый ум" (309) в начале отдела о философском образовании поэта. Слова "Поэты хотят приносить пользу или услаждать" (333) великолепно открывают своей простотой и самоочевидностью целое рассуждение о нужных и ненужных качествах писателя.

Или обратим внимание на другой прием Горация - начинать новый отдел без всякого перехода и связи и только в его конце показывать, для какой цели взята эта новая тема и как она связана с предыдущим. Так заговорил Гораций, например, о сатировской драме (220-250), об истории греческой драмы после указания на недостаточное внимание римских поэтов к форме своих произведений (275-288). И только потом, когда он вновь возвращается к римским поэтам (285), уже для их похвалы за оригинальные римские сюжеты, становится ясным, зачем шла вся эта речь о греках.

Гораций любит оживлять свою речь вопросами. То он в виде вопроса говорит о нелепости противоестественных сочетаний в поэтическом образе (20-23); то он энергично вопрошает, поэт ли он, если он ничего не может и не знает (86-88); то он восклицает с тоном вопроса о невозможности требовать вкуса от грубых сельских жителей (212-213); то он обращается к самому себе с вопрошанием о поэтическом своеволии (265-267) и т. д.

В стихах же 326-330 Гораций дает целую сценку урока арифметики у сообразительного и расчетливого мальчишки. Дидактизм не помешал Горацию дать интересную и разнообразную смесь разных советов, наблюдений, обобщений и сентенций. Самый переход от первой части послания ко второй, то есть от поэзии к поэту, представляет собой живую ироническую картину поэта, который ради своей поэзии не стрижет ногтей, не ходит в баню. Поэтому в послании Горация соблюдены та римская живость, то поэтическое разнообразие, которое вполне аннулирует скуку риторического схематизма. Много разных наставлений дает Гораций, но это не мешает ему в конце нарисовать поэта, очутившегося под влиянием своего вдохновения в яме, и достаточно над ним поиздеваться. Если и действительно Гораций использовал схему учебников риторики (он мог к тому же использовать ее приблизительно, хотя бы только в качестве руководящей нити), то все же это не мешает "Поэтике" быть посланием, написанным свободно и изящно, непринужденно, и вместе с тем служить выразительным образцом римского классицизма.

о поэтическом искусстве

К Пизонам

Предисловие

К Пизонам

Если бы вдруг живописец связал с головой
человечьей
Конский затылок и в пестрые вырядил перья
отвсюду
Сборные члены; не то заключил бы уродливо-черной
Рыбой сверху прекрасное женское тело, - при
этом
5 Виде могли ли бы вы, друзья! удержаться от
смеху?
Верьте, Пизоны, такой картине очень подобна
Книга, в которой нескладны грезы, как сны у
больного,
Смешаны так, что нога с головой сочетаться
не может
В произведенье одном. Живописцам равно и
поэтам
10 Все дерзать искони давалось полное право.
Знаем! и эту свободу просить и давать мы
согласны,
Но не с тем, чтобы дикое с кротким вязалось,
не с тем, чтоб
Сочетались со птицами змеи, с тиграми - агнцы.
Вслед за важным и много сулящим началом
нередко
15 Тот пурпурный лоскут, другой ли для большего
блеска
Приставляется, рощу ли то, алтарь ли Дианы
И по красивым полям протекающей речки извивы,
Или Рейн, или радугу нам описывать станут.
Но не у места здесь это. Да ты кипарисы, быть
может,
20 Мастер писать? Но к чему, коль тут потерпевший
крушенье
Выплыл бедняк, по заказу написанный? Делать
амфору
Стал - и пустил колесо, - зачем же вышел
горшочек?
Словом, что делать замыслил, да будет едино
и цельно.
Большую часть певцов - (отец и достойные
дети!)
25 Губит призрак нас совершенства: стараюсь
быть кратким.
Делаюсь темным; иной, желая быть легким, теряет
Силу и душу; а этот, быть важным пытаясь,
напыщен;
В прахе ползет, - вполне безопасен, - боящийся
бури.
Кто не сложную вещь разукрасить желает
чудесным,
30 Тот напишет дельфина в лесу, кабана среди мори.
Страх ошибок ведет к недостаткам, коль нету
искусства.
Около школы Эмилия жалкий литейщик сумеет
Выделать ногти и мягкие волосы вылить из меди,
В главной задаче труда несчастный, затем что не
сладит
35 С целым. Явиться таким же, задумав любое
творенье,
Я не больше хотел бы, как нос иметь покривленный,
Черным цветом глаз и волос вызывая вниманье.
Пишущие! Выбирайте предмет, соответственный
вашим
Силам, и тщательно взвесьте, чего не подымут,
что смогут
40 Плечи поднять. У того, кто выбрал посильное дело,
Хватит всегда выражений и будет порядок и
ясность.
Сила порядка в том и краса (или ошибаюсь),
Чтобы вот здесь и сказать, что здесь сказать
было нужно.
Многое, разобрав, в настоящее время отложит,
45 Там предпочтет, здесь отвергнет творец
обещанной песни.
Тонко и точно связуя слова, ты понравиться
можешь,
Если сумеешь придать новизну известному слову
Ловким сопоставлением. Но если для новых
понятий
Необходимость укажет найти небывалое слово:
50 Да позволено будет и то, что не слыхано было
У Цетег препоясанных, скромно ввести в обращенье.
К новым, недавно введенным словам, окажут
доверье,
Если в них греческий строй слегка изменен.
Почему же
Римлянин Плавту с Цецилием то позволял,
в чем откажет
55 Варию или Вергилию? Чем заслужу я немилость
Вмале трудясь, коль язык Катона и Энния многим
Обогащал отцовскую речь, находя для предметов
Новые имена? Дозволено было и будет
Слово вводить, зачеканив его современной печатью.
60 Как меняются листья в лесу с отживающим
годом,
Старые падают: так и слова отжившие гибнут,
А порожденные вновь зацветают, как юноши
силой.
Смерти подвластны и мы, и все наше: Нептун ли
проникнул
В землю, чтобы укрыть корабли от крыл
Аквилона, -
65 Царственный труд; пришлось ли болоту, доступному
веслам
И бесплодному, - вдруг питать города и пахаться;
Или река с вредоносным для нив направленьем
сыскала
Лучший прежнего путь, - созданья смертных
погибнут.
Где же тут в вечной чести одним речам
красоваться?
70 Много отживших слов возрождаются снопа, а те,
что
Ныне в почете, погибнут, если захочет обычай,
Этот полнейший судья законов и правил речений.
Тот размер, которым описывать мрачные войны
Или деянья царей и героев, - указан Гомером.
75 Жалоба прежде всего выражалась неравным
двустишьем.
Вверилась после ему и молитвы услышанной
радость.
Кто же был первым создателем первых элегий,
об этом
Между собою грамматики спорят - и спор не
окончен
Яростный гнев снабдил Архилоха оружием ямба,
80 Те же стопы годились для сокков и важных
котурнов,
Нить вести разговоров удобны - и в шуме
народном
Слышными быть, сродны вполне для сценических
действий.
Муза судила струнам воспевать богов и героев,
И кулачных бойцов, к ней на ристалище первых,
85 Да зазнобу влюбленных, и откровенные вина.
Если ни правил я, ни оттенков в известном
творенье
Не удержу и не знаю, за что же и слыть мне
поэтом?
Должен ли ложный мой стыд предпочесть
незнанье - ученью?
Стих трагедий нейдет к изложенью комической
вещи,
90 Оскорбительно так же, коль станут будничным
строем,
Только сокков достойным, вещать про трапезу
Тиеста;
Все должно сохранять урочное место пристойно.
Но иногда и комедия голос свой возвышает,
И прогневанный Хрем бранится напыщенным
слогом,
95 Да и в трагедии часто будничной сетуют речью.
Телеф или Пелей, являясь изгнанником бедным,
Не допускает слов двухаршинных пышного строю,
Если желает сердца у зрителей жалобой тронуть.
Мало стихам быть красивыми, быть им сладкими
должно
100 И у слушателей по прихоти править сердцами.
Как отвечают улыбкой на смех, так с плачущим
плачут
Лица людей: если хочешь, чтоб я заплакал, то
прежде
Сам загорюй; тогда и я разделю твое горе,
Телеф или Пелей! а дурно роль ты исполнишь,
105 Или засну или буду смеяться! Речи печали
С грустным совместны лицом, с раздраженным
речи угрозы
Шутки приличны веселому, строгому - важное
слово.
Ибо природа сперва готовит нас внутренне к
каждой
Перемене судеб: веселит иль на гнев вызывает
110 Или великою скорбью томит, к земле преклоняя;
Вслед за тем состоянье души языком выражает.
Если в разрез с положеньем речь поведет
говорящий.
Римские всадники и пехотинцы хохот подымут.
Разница выйдет большая, бог говорит ли,
герой ли,
115 Старец преклонный, иль юноша, полный цветущего
пылу,
Гордая в доме матрона, иль скромно прилежная
няня,
Всюду бывалый купец, земледел зеленеющей
нивы,
Ассириец или колхиец, сын Фив иль Аргоса.
Или следуй преданью иль выдумай сам, только
складно.
120 Если желаешь, писатель! ты славного вызвать
Ахилла, -
Безусталый и пылкий, неумолимый и резкий,
Пусть отвергая законы, он все присвояет оружью.
Пусть Медея жестока, строптива, Ино печальна,
Ио беспомощна, грустен Орест, Иксион вероломен.
125 Ежели ты небывалое ставишь на сцену, решаясь
Новое вывесть лицо, пускай до конца оно будет
Тем, чем явилось сначала, и верным себе остается.
Трудно по-своему выразить общее, с большим
успехом
Можешь ты песнь "Илиады" разбить на акты,
чем вывесть
130 То впервые, о чем никто не слыхал и не знает.
Общеизвестный предмет твоим достоянием станет,
Если в пошлом и низком кругу не будешь
вращаться;
Ежели, как переводчик, не станешь ты слово за
словом
Передавать и не влезешь в такую трущобу, откуда
135 Вытащить ног или стыд не позволит, иль смысл
сочиненья.
Не начинай ты так, как поэт циклический начал:
"Участь Приама пою и жребий войны благородной".
Чем хвастун оправдает такой притязательный
возглас?
Горы томятся родами, и мышь смешная родится.
140 Сколь безупречнее тот, что без всякой неловкости
начал:
"Мужа мне, Муза, воспой, который, по взятии
Троя
Многих народов видал города и нравы изведал".
Не из пламени дым, а из дыма свет он замыслил
Вызвать, чтобы затем выводить знаменитые дива:
145 Антифата и Сциллу и рядом с Циклопом Харибду.
Не начинает он петь возврат Диомеда со смерти
Мелеагра, иль с пары яиц - троянские битвы.
Вечно к развязке спеша, он слушателя увлекает
В середину событии, как бы уже знакомого с
делом.
150 То же, в чем не надеется блеску добиться,
обходит;
И сочиняет так, мешая с правдой неправду,
Чтоб середина с началом, конец с серединой
вязались
Слушай теперь, чего я и народ со мною желаем:
Если ты хочешь, чтоб зрители ждали спуска
завесы.
155 И сидели, пока им певец: "Похлопайте" - скажет,
То ты каждого возраста нравы должен отметить
И подвижных и зрелых лет сохранять выраженья.
Мальчик, который уж может слова повторять и
надежно
На ноги стал, - рад играть со сверстниками и
мгновение
160 То вспылить, то смириться готов, меняясь всечасно.
Безбородый юноша, вырвавшись из-под надзора,
Любит коней и собак и яркое Марсово поле;
Мягок, как воск, на худое, строптив ко всем
увещаньям,
Поздно полезное он предвидит; деньги бросает, -
165 Рьян и заносчив, легко покидает он то, что
полюбит.
Совершенно напротив и дух и возраст мужчины
Заставляет искать богатства, связей и почета,
Избегая всего, что трудно менять будет после.
Много вкруг старца забот собирается иль потому
что
170 Он все ищет богатств, а найдя, боится их трогать,
Иль потому, что всем боязливо и холодно правит,
Все отлагает, надеется, век припасая в грядущем.
Строгий, строптивый, он хвалит минувшие годы,
когда он
Мальчиком был, - и затем молодели, разбирает и
судит.
175 Много с собою удобств лета, прибывая, приносят,
Много уносят, начав убывать. Чтоб юноше роли
Старца порою не дать иль мальчику роли мужчины,
Будем держаться всегда сообразного с возрастом
каждым.
Сцена выводит события или о них повествует.
180 Трогает душу слабее, что приемлется слухом,
Чем все то, что, видя глазами верными, зритель
Сам себе сообщает. Но что прекрасно за сценой,
Там и оставь; скрыть должен от глаз ты много
такого,
Что очевидец событий расскажет с полною
силой.
185 Пусть Медея не губит детей пред глазами народа
И преступный Атрей не варит человеческих членов.
Не превращается Прокна в птицу и Кадм в дракона.
Хоть покажи ты мне все, - отвернусь - и тебе не
поверю.
Пусть сочиненье не меньше нити и не больше
содержит
190 Действий, ежели хочешь, чтоб вновь его видеть
желали,
Пусть не является бог, коль к тому не приводит
развязка,
И лицо четвертое пусть в разговор не встревает;
В действии место актера с достоинством пусть
заступает
Хор, - и чего-либо отнюдь не поет среди акта,
195 Что не ведет к предназначенной цели и чуждо
по смыслу
Пусть благосклонно и дружески добрым даст
он советы;
Гневных склоняет на мир и любит от злого
бегущих.
Пусть восхваляет умеренный стол, правосудье
благое,
Святость законов и общий покои при открытых
воротах,
200 Пусть он тайну хранит и пусть богов умоляет,
Чтобы счастье пришло к беднякам, отвернувшись
от гордых. -
Флейта еще не была изукрашена бронзой и
звуком
Сходна с трубой, на маленькой было и скважин
немного,
Как назначались она помогать и подыгрывать
хорам,
205 Звуки свои разнося до не слишком просторных
скамеек,
Где собирался народ, числом пока не великий,
Благочестивый народ, умеренный в пище и
скромный.
После, когда раздвинул поля победитель, - а
город
Охватили просторной стеной и Гению в праздник
210 Стали целый день вином угощать невозбранно, -
То и для строя стихов настала большая вольность;
Что же иначе и понял бы пахарь-невежда и
праздным,
Тут сливаясь в одно с гражданином, - низкий с
достойным?
Так-то искусству старинному придал движенье и
роскошь
215 Флейтщик, влача за собою по сцене длинное
платье.
Так, наконец, и суровые струны возвысили голос,
И вдохновенный полет прибегнул к речам
небывалым, -
Полным сочувствием к делу добра и силой
прозренья
В будущем - почти подходя к изреченьям
дельфийским,
220 Кто за дрянного козла состязался в писанье
трагедий,
Стал выводить обнаженных сельских сатиров
на сцену
И, сохраняя возвышенный строй, тяжелые шутки
Отпускать, чтоб такою приятной завлечь новизною
Зрителя, от возлияний пришедшего пьяным и
буйным.
225 Но болтливым сатирам с их насмешками должно
Так держаться и так примешивать к важному
шутки,
Чтоб какой-либо бог иль герой, что недавно
на сцену
В дарственно-золотой и пурпурной являлся
одежде,
Низкою речью вдруг не спустился до темных
подвалов,
230 Иль, возносясь над землей, не ловил облаков
попустому.
Легких стихов болтовня трагедии мало прилична.
Как в хоровод, по приказу, гражданке, на праздник
идущей,
Должно застенчиво ей выступать меж задорных
сатиров.
Будь писателем я сатиров, Пизоны! не стал бы
235 Я держаться одних только будничных слов и
названий.
И не настолько б старался трагический сбросить
оттенок,
Чтоб различия не было - Дав говорит ли и пройда
Пифия, что на целый талант надула Симона,
Или Силен - прислужник и страж, взлелеявший
бога.
240 Общий предмет бы воспел я, чтоб каждый считал
себя в силах
То же исполнить, но долго потел бы, трудясь
понапрасну,
То ж предприняв. Таково то значенье порядка и
строя,
Вот до какого почета доходит предмет ежедневный!
Фавнам, пришедшим из лесу, по-моему, должно
страшиться
245 Сходства с чернью, живущей на перекрестках и
рынках:
Не болтать, молодясь, стихов слишком приторно-
нежных,
Также не раздражаться словами грязных
ругательств;
Этим тот, у кого состоянье, и предки, и конь есть,
Оскорбится, и он за то, чем любитель гороху
250 Да каленых орехов пленен, - не венчает порта.
За коротким слогом долгий ямбом зовется, -
Быстрые стопы: поэтому был даже назван
триметром
Тот ямбический стих, в котором шесть слышно
ударов.
Прежде равен везде он шел до конца, но недавно,
255 Чтобы медлительней с большим достоинством слуха
касаться,
Дал снисходительно он и любезно стойким
спондеям
Отчий приют у себя; но был не настолько любезен,
Чтоб поступиться вторым иль четвертым местом.
И тут он
В благородных триметрах у Акция слышен, и Энний
260 В тяжеловесных стихах, на сцену к нам брошенных,
тем же
Недостатком успел заслужить обвиненье в
беспечной
Быстрой работе иль даже в незнании правил
искусства.
Неблагозвучность стихов разобрать в состоянье
не всякий,
И снисхожденье дается излишнее римским
поэтам.
265 Стану ль по этой причине писать я неряшливо? или
Буду, спокоен вполне, ожидать снисхожденья,
хотя бы
Все увидали ошибки мои? Избежав осужденья
Я не стяжал бы похвал. Старайтесь денно и
нощно,
Не выпуская из рук, изучать создания греков.
270 Прадеды наши однако ж в стихах у Плавта
хвалили
Соль и певучесть: действительно, то и другое
хвалили
По снисхожденью, чтобы не сказать по глупости,
если
Я, как и вы, различаем забавную шутку от грубой;
Также правильный стих и по пальцам сочтешь и
услышишь.
275 Изобретателем песен безвестной, трагической музы
Был, говорят, Феспис, возивший театр на телегах,
На котором играли, раскрасив лица дрожжами.
После него Эсхил епанчу и приличные маски
Выдумал, - и сцену устроив на средственных
брусьях,
280 Первый ввел и речей возвышенный строй и
котурны.
Вслед за тем комедия древняя с громким успехом
Вышла на свет; но свободу свою довела до
зазорной
Крайности, вызвавшей строгость закона. Закон
состоялся,
И, утратя возможность вредить, хор смолкнул
постыдно.
285 В каждом из этих родов пытались и наши поэты
И немало явили заслуг, осмелясь с тропинки
Греков сойти и воспеть домашние наши явленья
Кто под важной претекстой, а кто под гражданскою
тогой.
Верно Лациум был бы не более доблестью славен
290 И оружием мощен, чем словом, если б поэтов
Наших так не пугал долговременный труд и
подпилок.
Вы же, потомки Помпилия! песнь отвергайте,
которой
Не подвергали помаркам, усидчиво, долгое время
И с прилежаньем раз десять под ноготок не дошили.
295 Ради того, что искусство считал Демокрит
беспомощным
Пред вдохновеньем и гнал с Геликона трезвых
поэтов,
Много явилось таких, что ногтей не стригут и не
бреют
Бороды, в пустыню стремятся и в баню не ходят.
Он уверен добиться славы и званья поэта,
300 Если своей головы, которой и три Антикиры
Не исцелят, не вверял брадобрею Лицину. О горе
Мне! что я ежегодно весной очищаюсь от желчи.
Лучше меня никто бы стихов не писал. - Да не
стоит
Думать об этом. И так уподоблюсь бруску, что
пригоден
305 Только железо точить, а сам ничего не разрежет.
Всякому, сам ничего не писавши, указывать стану
Где содержанья искать, в чем пища и сила поэта,
Что прилично, что нет; где доблесть и где заблу-
жденье.
Правильно хочешь писать, - старайся правильно
мыслить;
310 Это дело тебе уяснит Сократова школа,
А за предметом обдуманным речи последуют сами.
Кто познал, чем отечеству он обязан, чем другу,
Как подобает любить отца, как брата и гостя,
В чем призванье сената, в чем дело судьи, в
чем задача.
315 Полководца, в поход идущего, - тот без сомненья
Каждой роли придать соответственный образ
сумеет.
Я подражателю умному дал бы совет обратиться,
К нравам и жизни и в них почерпать выраженья
живые.
Часто местами красивая, верная в очерках
нравом,
320 Но лишенная грации вещь, без искусства и силы,
Больше пленяет народ и лучше его привлекает,
Чем пустые стихи с громозвучною их болтовнею.
Грекам творческий дух, Грекам муза судила
Дать округленную речь за стремленье их вечное
к славе.
325 Римские мальчики учатся в длинных своих
вычисленьях
Асс раскладывать на сто частей. Сынишка Альбина
Пусть сочтет: "Коль одну двенадцатую мы отымем
От пяти двенадцатых, много ль в остатке?" -
"Треть". - "Славно!
Будешь богат". - "А прибавь одну двенадцатых,
330 Станет?" - "Поласса". - Когда подобная алчность
стяжанья
Въелась в души, возможно ли ждать песнопений,
достойных
В масле кедровом лежать, хранясь в кипарисной
шкатулке?
Доставлять наслажденье иль пользу желают поэты
Иль воспевать заодно отрадное в жизни с полезным.
335 Если чему наставляешь, будь краток, чтоб скорое
слово
В свежей душе принялось и в ней сохранялося
верно.
Все излишнее выльется из переполненной груди,
Вымысел, желающий нравиться, должен правде
быть близок,
И, не требуя веры всему,- не таскать из утробы
340 Ламии съеденных ею детей невредимо живыми.
Круг почтенных людей отвергает бесплодные сцены.
Юный всадник не слушает тех, где есть поученье,
Все голоса за того, кто слил наслаждение с
пользой,
Кто, занимая читателя, тут же его наставляет.
345 Книга такая даст Созиям денег, уйдет через море
И на долгие веки прославит имя поэта.
Есть однако ошибки, которым прощать мы готовы;
Ведь не всегда и струна послушна желанью и
пальцам:
Звука низкого ждешь, а она забирает повыше.
350 Да и лук не всегда попадает туда, куда метил.
Если большая часть творенья блестяща, к чему мне
Малых пятен искать, небрежностью только
разлитых
Иль неизбежных в природе людской? К чему же мы
сводим?
Как виноват переписчик, который не раз
исправляет,
355 В ту же впадает погрешность, как китаред
нам забавен,
Вечно на той же струне ту же берущий ошибку,
Так всегда неисправный, по-моему, сходен с
Херилом,
У которого две, три красы только смех возбуждают.
Мне досадно не меньше, когда и Гомер позадремлет.
360 Но сочиненье огромное вправе склонять и к
дремоте.
Стихотворенье подобно картине: чем ближе к
иной ты,
Тем она нравится больше; другая же издали
лучше.
Этой выгодна тень, а эта при свете показней,
И не боится она знатока испытающих взоров;
365 Та понравится раз, а эта понравится десять.
Даром, что голос отца тебя, о старший из
братьев!
К правде ведет, да и сам ты все видишь,
старайся припомнить,
Что я скажу: в иных вещах посредственно-
сносным
Быть допускается. - Ежели законовед или
стряпчий
370 Из посредственных даром слова не может
сравниться
С Мессалой, а богатством познания с Касцеллием
Авлом,
Все же он цену имеет: - посредственным быть
стихотворцу
Не позволяют ли люди, ни боги, ни даже колонны.
Как за приятной трапезой симфония в полном
разладе,
375 Мак на Сардинском меду и старый елей безуханный
Только бесят, затем, что без них бы мог ужин
продлиться.
Так и стихи, сочиненные с целью доставить
приятность,
Чуть не дошли до высокого, в низкое тотчас
впадают.
Кто не искусен на игры, не тронет на Марсовом
поле
380 Ни лапты, ни мяча, ни диска, чтобы густые
Зрителей стены не подняли вдруг справедливого
смеха.
Но стихи неумелый дерзает писать. Отчего же
И не писать? Он свободный, - хорошего дома
и всадник
Даже по цензу, а в частной жизни вполне
безупречен.
385 Ты ничего не свершишь и не скажешь без воли
Минервы,
В этом порукой твой разум и вкус. Но если
решишься
Что написать, то Меция слух избери ты судьею,
Да к отцу обратись и ко мне; лет на девять
спрячь ты,
Что написал: пока не издашь - переделывать
ловко.
390 А всенародно заявленных слов ничем не воротишь.
Вестник священный богов, - Орфей обитателям
дебрей
Отвращенье внушил к убийствам и мерзостной
пище.
Вот почему говорят, что львов укрощал он
и тигров.
И Амфион, говорят, фиванских стен основатель
395 Звуками лиры каменья сдвигал и сладостным
даром
Их размещал, как хотел. В том мудрость у них
состояла,
Чтоб разграничивши общее с частным, мирское с
священным,
Воспретить переметную похоть, права дать
супругам,
Созидать города и на дереве резать законы.
400 Так имена и почет божественных вещих и песен
Возникали. За ними великий Гомер появился,
И стихами Тиртей возбуждал на Ареевы битвы
Души мужей; в стихах вещал предсказанья
оракул,
Жизнь наставлялась на истинный путь. Пиериды
405 К милостям царским вели, и сцена открыта как
отдых
От долгодневных трудов. И так, не подумай
стыдиться
Музы владычицы лиры и с нею певца Аполлона.
Лучшую песнь создает ли природа или искусство?
Вот вопрос. Но не вижу я, что без талантливой
жилы
410 В силах наука создать или даже талант без
искусства?
Оба, взывая друг к другу, вступают в союз
полюбовный.
Кто готовится первым к мечте прибежать
вожделенной,
Тяжести с детства носил, потел, холодал и
работал,
Ни любострастья не знал, ни вина; кто флейте
пифийской
415 Предан, - сначала учился и был пред наставником
в страхе
Ныне довольно сказать: "Я дивные песни слагаю
Пусть на отсталых парша нападает, стыжусь быть
последним
Или сознаться в незнанье того, чему не учился".
Как хвалитель товаров толпу зазывает к покупке
420 Так привлекает к себе льстецов поэт тароватый,
Если богат он полями и отданным в рост
капиталом.
Впрочем, хоть будь он способен со вкусом
давать угощенья,
Быть порукой за бедного иль из судебного дела
Выручить, я б изумился, когда б подобный
счастливец
425 Был отличить в состоянье истых друзей от
притворных.
Если кому что даришь, иль что подарить
замышляешь,
То стихов ты ему своих не читай в эту пору;
С радости он закричит: "Отлично! Прекрасно!
Прелестно!"
Даже, вдруг побледневши, из дружеских глаз
он уронит
430 Слезы и вскочит в восторге и в землю затопчет
ногами.
Как нанятые рыдать над усопшим, едва ли не
больше
И говорят и мятутся - самих душевно скорбящих,
Так насмешник действительно больше хвалителя
тронут.
У богачей есть обычай множеством мучить
бокалов,
435 Как бы пытая вином человека, с желаньем
изведать
Дружбы достоин ли он. Уж если стихи сочиняешь,
То опасайся похвал, прикрытых лисьего шкурой.
Если читали стихи Квинтилию - "Друг, - говорил
он,
Это и это исправь", - а стал говорить, что не
можешь,
440 Хоть два, три раза пробовал, - "Так зачеркни, -
он сказал бы, -
Чтобы на наковальне не оглаженной стих
переделать".
Если же ты отстоять, а не справить ошибку
старался,
То уже более он не тратил речей по-пустому,
Представляя тебе в одиночку любить твое чадо.
445 Честный и умный судья неудачных стихов не
приемлет,
Жесткого не допускает, взъерошенный стих
отмечает
Мрачной чертой, урезает прикрасы, внушенные
чванством;
Ясности темным стихам заставит придать, не
допустит
Речи двусмысленной; что подлежит переделке,
отметит,
450 Словом он Аристарх - и не скажет: "За что я
обижу
Друга такою безделкой?" - А эти безделки доводят
До беды, если раз осмеяли и приняли плохо.
Как от страдающего чесоткой, или желтухой,
Иль бесноватого, или от жертвы гневной Дианы -
455 Всякий разумный бежит и страшится безумца-поэта,
А мальчишки, гоняясь за ним, его беспокоют.
Если ж, превыспренними стихами рыгая, сорвется
Он, как иной птицелов, на дрозда заглядевшийся, -
в яму
Или колодец - и станет протяжно вопить: -
"Помогите,
460 Добрые граждане!" - пусть никто не бежит на
подмогу.
Если же бросится кто помогать, опуская веревку,
То я скажу: "Как знать, быть может, спрыгнул он
нарочно
И не желает спастись?" - И кстати припомню
погибель
Сицилийца-певца. Когда за бессмертного бога
465 Признанным быть захотел Эмпедокл - спокойно
спрыгнул он,
В пламень Этны. Так пусть погибать будут вправе
поэты!
Кто спасает насильственно, - сходен поступком
с убийцей.
Не в последний он так поступил, хотя и
спасенный
Он человеком не станет и громкую смерть не
разлюбит.
470 Не довольно понятно, чего он стихи все кропает?
Не опоганил ли праха отца он иль места святого
Не осквернил ли нечестьем? Но явный безумец,
он словно
Разломавший решетку медведь, убежавший из
клетки,
Чтеньем ужасных стихов и невежд и ученых
пугает.
475 Если поймает кого, - до смерти его зачитает,
Не отстанет, как пьявка, пока не наполнится
кровью.

1  Общее  правило  единства  изображений.  Многие  современные  Горацию
стихотворцы (самонадеянные идиоты искусства) не только забывали это правило,
но  даже  кичились  яркою  пестротой своих несообразных произведений, считая
такой  образ  действий гениальною поэтическою вольностью. Гораций сравнивает
такое  несообразное произведение с картиной, в которой живописец связал бы в
одно целое члены человека, зверей, птиц и рыб.
6 О Пизонах смотри вступление.
9 Гораций как бы подсказывает плохим художникам их обычное оправдание и
ссылку на поэтические вольности.
11 Он признает их, но до пределов, указуемых самою природою вещей.
18  Как  бы  ни  были  красивы  сами  по  себе  отдельные  предметы, но
вставленные  не  у  места  они так же оскорбляют чувство гармонии, как яркий
лоскут, нашитый на платье другого цвета.
19  Потерпевшие  кораблекрушение  посвящали  обыкновенно в храм Нептуна
дощечку,  изображавшую  их  спасение;  или же вешали ее себе через плечо как
знак,  дозволявший  им  прибегать  к  общественной  благотворительности.  По
свидетельству  древнего  схоласта,  один из таких бедняков пришел заказывать
подобную дощечку к греческому живописцу, набившему руку в писании кипарисов,
и живописец спросил: уж не написать ли тут же тебе и кипариса"
22 Колесо горшечника.
26 Пизоны.
31  Великое  изречение, указывающее на противоположную бездну, избежать
которой,  в  свою  очередь,  может  только  талант.  Мало  не создать ничего
безобразного, надо создать нечто красивое, а главное - цельное.
34  Самый  бездарный  художник  может  добиться  прилежанием  известной
ловкости  в  воспроизведении  подробностей,  будучи не способен управиться с
целым. В пример такому положению Гораций приводит второстепенных скульпторов
и  литейщиков,  мастерские  и  лавки  которых  находились  близ форума около
гладиаторской школы, носившей имя своего основателя М. Эмилия Лепида.
35  Казалось  бы  все  хорошо;  есть  и  прилежание  и  известная  доля
искусства,  да  нет  безделицы - таланта, и выходит так же безобразно, как в
остальных чертах красивое лицо, с покривившимся носом.
45  Так  критически обращается поэт с новым своим песнопением, пока оно
окончательно  не  появилось  в  свет. _Обещанным_ называет его Гораций в том
смысле,   что   публика  давно  знает  о  новом,  хотя  еще  не  появившемся
произведении  известного стихотворца, как это, например, было с "Энеидой". В
таком случае поэт как бы в долгу у публики и должен, сдержать обещание.
51  Под  именем  Цетегов,  происходивших  от  славной  древней  фамилии
Корнелиев,  поэт  подразумевает древних писателей и ораторов, вообще древних
римлян,  имевших  обычай,  особенно  на  войне, препоясывать грудь фартуком,
сходившим ниже колен.
53  Таких греческих и вообще иностранных слов с обрусевшими окончаниями
у  нас  набрался  целый  словарь, без особого разрешения Горация. Зато какую
ловкость  и  быстроту  сообщил  сам  Гораций  и другие римские поэты родному
языку, вводя в него греческие обороты!
54  Плавт  и  Цецилий  Стаций,  оба старинные творцы комедий, тогда как
Варий   и   Вергилий   являются   представителями  современности.  Если  что
признавалось  справедливым  и  законным  в старину, то почему же не быть ему
таким же и в настоящее время?
56  М.  Порций  Катон, бывший цензор, один из величайших мужей древнего
Рима,  даже  в  преклонных  летах  писал  о различных предметах, например, о
земледелии,  для  чего  принужден  был  создавать  не существовавшие до того
выражения,  обогащая  таким  образом  речь  отцов. Энний - древний эпический
поэт.
59  Сравнение,  взятое  с  монеты,  чекан которой всегда носит признаки
своего  времени,  равным образом и новое слово неминуемо отражает характер и
оттенки вновь сложившегося понятия.
63  Говоря  о смертности и недолговечности всего человеческого, Гораций
словом  "Нептун"  наменяет на одну из блистательных работ Августа или, лучше
сказать,  Агриппы,  который  в 717 году, соединив каналами Авернское озеро с
Лукринским  и  последнее  с  морем,  образовал,  таким образом, превосходную
гавань, славившуюся в Италии под именем Юлианской, - в честь Юлия Цезаря.
64  Говоря  об  этой  гавани,  Гораций  прибавляет:  "создания смертных
погибнут".  Пророчество  поэта сбылось в 1538 году. Землетрясение превратило
Лукринское озеро в болото, заросшее тростником.
74 Эпический гекзаметр.
75  Гораций  относительно  происхождения  элегии  придерживается мнения
Аттиков,  согласно  которому, элегия первоначально выражала только жалобу; и
только  впоследствии стала выражать все нежные чувства, хотя бы и радостные,
самобытным  и сладостным размером гекзаметра, перемежающегося с пентаметром.
Краткою названа элегия не столько сравнительно с большим объемом, сколько по
отношению к высокому строю эпоса.
78  Изобретателем  ямбического  размера  и  беспощадного  рода  сатиры,
получившей  название ямбов, считается Архилох. Беспощадными названы его ямбы
вследствие  предания, по которому фиванец Ликамб обещал Архилоху руку дочери
своей  Необулы,  но,  не  сдержав  слова,  подвергся жестоким сатирам поэта.
Предание  продолжает,  что  Ликамб, преследуемый ямбами, повесился вместе со
своими дочерьми.
80  _Сокки_ и _котурны_ стоят вместо комедии и трагедии. Сокки - низкие
башмаки   для   комических  актеров;  котурны  -  высокие  пурпурного  цвета
полусапожки  для  трагических  актеров. Их носили на очень высоких подошвах,
чтобы насколько возможно увеличить рост полубогов и героев.
83 _Струнам_, т. е. лирическому роду поэзии.
88 Стыдно пускаться в пляс неумелому, но учиться плясать не стыдно.
91  Трапеза Тиеста часто служила содержанием для трагических писателей,
равно  как  и  все Танталиды. Тиест, сын Пелопса, прижил детей с женою брата
своего  Атрея,  который  за пиршеством из мести накормил этими детьми своего
брата и их отца Тиеста.
94 В комедии Теренция Хрем осыпает ругательствами сына своего Клитифона
за расточительность в отношении к любовнице.
96  _Телеф_, сын Иракла, раненный копьем Ахиллеса, мог только от него и
получить  исцеление  и  вынужден  был с этой целью предпринять странствие из
Мизии  в  Элладу. _Пелей_, отец Ахиллеса, в юности в сообществе брата своего
Теламона убил сводного брата своего Фоку, за что оба изгнаны отцом из родины
(Эгины).
113   Гораций   преднамеренно   противополагает   почетному   выражению
"всадники"  заимствованное  комическое  слово:  реdites - пехотинцы, вместо:
"простонародие".
114  Хотя  в  тщательно  пересмотренном по Бонду парижском издании 1855
года  и  стоит: "Davusne loquatur" "Дав говорит ли" - но мы в нашем переводе
решились   последовать   тексту   Ореллия,  предлагающего  читать:  "divusne
ioquatur"  "бог  говорит  ли"  по следующим соображениям: Гораций только что
говорил  о  трагедии,  и  как-то странно вдруг увидать имя комического слуги
Дава,  тем  более, что это же самое имя повторяется в ст. 237 нашего письма.
Несогласные  с  нашим  чтением, могут по желанию заменить слово "бог" словом
"Дав", благо русский язык так же мало страдает от этого варианта.
118 Изнеженный ассириец в противоположность суровому колхийцу.
120  Выводя  многоразличные  сюжеты  для  трагедий,  Гораций  с обычною
быстротой и ловкостью наделяет известные имена типическими эпитетами. Нечего
говорить,  как  верно  намечен  характер  Ахилла.  Говоря  о Медее, Гораций,
вероятно, имел в виду трагедию Зврипида, где она обрисована такою. Ино, дочь
Кадма,  от  преследований  мужа  своего Атама бросилась вместе с сыном своим
Мелицертом  в  море.  Жрица  Ио, любовница Зевеса, превращенная в корову, не
могла  укрыться  от  уязвлений овода, напущенного на нее Герой. Иксион, царь
Липатов,   убийца   тестя   своего   Деионея,   дерзнувший  оскорбить  своим
искательством Геру, казнится за это в царстве теней на огненном колесе.
128  Указав  на  необходимые  условия  самобытного  творчества, Гораций
ставит  на  вид драматическому писателю, в свою очередь, затруднения на пути
воспроизведения  общеизвестных  типов,  если  только автор, не ограничиваясь
пошлым  и  рабским  подражанием,  захочет  выразить  свой  личный  взгляд па
известные лица или события.
132  Под  словом  "круг" Гораций, намекая на избитую, изъезженную арену
цирка,  имел,  главным  образом,  в  виду мало способных циклических поэтов,
бездарно исчерпывавших предания известного круга: Троянской войны, Одиссеи и
т.  п.  Гораций  именно советует предоставлять фантазии большую свободу и не
стесняться   этим   _кругом_   (orbis   сусllcus)   из   опасения  дойти  до
несообразностей, из которых даже стыдно будет выбираться на торную дорогу.
136  Поэт  должен  быть  осторожен  и  скромен  в  обещаниях.  Примером
противного  служит  заносчивый  циклический  поэт,  которого Гораций клеймит
стихом о горе, родившей мышь, вошедшим в пословицу.
141 Три первые стиха "Одиссеи" Гораций переводит двумя стихами.
143  Гомер,  подобно  природе, переходит от менее ярких явлений к более
резким  и  выдающимся.  _Антифат_, царь людоедов Листригонов. ("Одиссея", X,
106).
146  Мелеагр, брат Тидея, отца Диомеда, трагически погиб от руки матери
Алтеи.  По  свидетельству  схолиаста,  циклический  поэт  Антимах начал свое
повествование  со смерти Мелеагра и таким образом растянул оное до уродства,
Гомер  не  начинает  своей  поэмы  и  со дня рождения виновницы войны Елены,
происшедшей  вместе  с Клитемнестрой из одного из парных яиц Леды, тогда как
братья их Кастор и Полидевк вышли из другого.
150  Нельзя  не  указать  тем  художникам  на это капитальное замечание
Горация.  Только  для  бездарности  все кажется одинаково легко. Для невежды
какая-нибудь крапива - дрянь и только ботаник - мыслитель видит ее красоту и
неизъяснимую тайну ее жизни.
154  При  конце  действия (акта) сцена отделялась от зрителей занавесом
(aulaeum),  который  не  спускался,  а поднимался снизу вверх. Если пьеса не
нравилась,  то  зрители  удалялись;  в  противном  же  случае ожидали спуска
занавеса, т. е. начала следующего акта.
155  Нынешняя  декламация  актеров  была  у  древних  пением  под  звук
инструмента   и   певец-актер,   кончивший  роль  свою,  просил  у  зрителей
рукоплесканий.
156-178  Истинно мастерская характеристика различных возрастов человека
может  служить  нагляднейшим  примером  вечности  искусства. 2000 лет как не
бывало!  Все  до  малейшей  подробности  верно  и теперь, и останется таким,
пока будут существовать люди.
175  "Лета  прибывают, - говорит схолиаст, - до 46-го года человеческой
жизни;  с  этого  времени  они  начинают  убывать".  Такое  сравнение взято,
очевидно,  с  прибавления  и  уменьшения дней в годичном обращении. Отсюда и
французский оборот: un homme sur son retour.
179  Правило  для употребления двойственного элемента драмы, наглядного
действия   и   рассказа.   Не   должно   выводить  на  сцену  тривиального и
возмутительного,
185  Медея,  мстя  неверному  Язону,  убила  двух  своих  детей (Меда и
Мермера).
186 _Атрей_ см. примеч. к ст. 91.
187  Прокна  и  Филомела  -  дочери  афинского  царя Пандиона. Филомела
пожелала  навестить  сестру  свою Прокну, бывшую замужем за фракийским царем
Тереем. Терей, взявшийся проводить невестку, дорогой обесчестил ее и отрезал
ей  язык.  Когда  преступление  открылось, то боги превратили Терея в удода,
Филомелу в соловья, а Прокну в ласточку. Поэты смешивают превращения сестер,
заменяя  одну  другою.  Кадм  с  женой Гармонией, превращенный в дракона или
змея.  Два  последние  превращения  могут  выйти  на сцене только балаганным
фарсом.
189 Естественно-художественный размер драмы: 5 актов: "Deus ex machina"
должен появляться только вследствие внутренних законов действия. На сцене не
должно  быть  разом более трех говорящих лиц. Место четвертого лица занимает
хор,  который  не должен петь ничего, не идущего к делу. Прелестное указание
на высокое признание жречески-религиозного хора.
200  Который,  хотя  и знает будущий исход событий, тем не менее должен
благоговейно хранить тайну и любовно относиться к добрым угнетенным.
202  Хор  и  между  действиями  не  покидал  театра, а под звуки флейты
(имевшей  первоначально  только  четыре  скважины)  предавался с пантомимами
лирическому пению, состоявшему из строфы, антистрофы и эподы.
210   Так  все  велось  скромно,  в  строгих  границах  приличии,  пока
завоевания  не  увеличили  в  столице  массы  населения  и богатств. Тут уже
начался  прогресс  и  как  говорит  схолиаст:  "Ни  нравы,  ни законы уже не
запрещали" напиваться в праздники (nec more jam nec lege id vetante), а люди
стали  невозбранно  (impune)  целый  день "домашнему гению вином угождать" -
попросту: пьянствовать. Такая распущенность нравов отразилась и в искусстве,
которое стало угождать многочисленным посетителям из необразованных поселян.
215 Роскошь нарядила и предводителя хоров - флейтщика в длинное платье,
называвшееся Surma от ;;;;;; - тащить.
219  Сколько  бы  мы,  согласно  с  теми или другими комментаторами, не
относили  этих  стихов к греческой и римской драме, это, на наши глаза, мало
объяснит  их  прямую  связь  с  предыдущим.  Мы  истолковали  себе эту связь
следующим  образом.  Упадок нравственно-социального элемента, отразившийся в
драме,  выразился,  между  прочим, и в туманных стихах хора, которые Гораций
иронически сравнивает с изречениями оракулов.
220  Возвращаясь  к форме и обстановке самой драмы, Гораций намекает на
древний  обычай  назначать  премией  на  состязаниях  драматических поэтов -
козла,  откуда  и самое название трагедия от ;;;;;; - козел, в ';;; - песнь;
буквально:  козлопение.  Желая  ввести  острую  шутку  без  вреда  строгости
трагедии,  поэты  стали  заменять  обычный хор хороводом сельских полунагих,
звериными  шнурами прикрытых сатиров, предводительствуемых Силеном. Грекам и
римлянам  очень  нравились  подобные  пьесы,  которыми  не брезгали и лучшие
писатели.  "Циклоп"  Эврипида  -  единственная, до нас дошедшая пьеса в этом
роде и могущая нам дать понятие о том, о чем говорит Гораций.
222    "Тяжелые    шутки"    -    естественное    прибежище   писателя,
рассчитывающего на сочувствие пьяной и буйной публики.
225  Допуская даже драму с сатирами, Гораций увещевает избегать двоякой
крайности:  чтобы величественное трагическое лицо не заговорило вдруг низким
языком  подвалов,  этих  гнездилищ  грязного  разврата,  или  не пустилось в
безвоздушное пространство резонерского пустословия.
231  Если трагедия и допустила в себе элемент легкомысленных и задорных
сатиров,  то  она  все-таки не должна забывать своего достоинства. Мысль эту
Гораций  объясняет  прелестным  сравнением с римскою матроной, которая, даже
будучи  вынуждена  приказанием  первосвященника  вступить в хоровод (в честь
известного  празднества,  например,  матери  богов - Цибелы) будет сохранять
достоинство движений, в отличие от распущенных танцовщиц.
234  Становясь  на  место  драматического  писателя,  Гораций указывает
Пизонам   на  необходимость  строжайшего  внимания  к  тону,  до  мельчайших
подробностей.
237 _Силен_ такой же слуга, как и комический _Дав_ и нахальная служанка
_Пифия_,  обманувшая  своего господина, но он не может говорить с ними одним
языком, ибо не должно забывать, что он божественный прислужник Вакха.
240  В  том-то  и  состоит  величайшая  задача и тайна искусства, чтобы
посредством  сочетаний  отдельных  частей  отыскать совершенство в предмете,
который своею простотою казался бы доступным каждому. Но именно эта простота
и составляет вечный камень преткновения для непосвященных.
244  Лесные  фавны или сатиры должны помнить, что безыскусственность их
мало  имеет  общего  с  испорченною нравственностью городской черни и что им
также  не  пристало  любезничанье  дурного  тона,  как  и  сквернословие, не
приятное людям хорошего общества.
251  Торопливый  ямбический  (U -)  ритм  был  причиной того, что греки
считали   ямбические   стопы   попарно  в  шестистопном  стихе  (senarius) и
называли  его:  ;;;;;;;;;.  Гораций  или преднамеренно ошибается или имеет в
виду  только  римских  писателей,  относя к позднейшим временам употребление
спондеев  (- -)  на  нечетных  стопах  драматического  _триметра_.  Далее он
нападает  на римских писателей Акция и Энния за их небрежную отделку стихов,
допускавших спондеи даже на четных стопах: второй и четвертой.
263  Сделав  справедливое  замечание  насчет  трудности критики, даже в
таком  внешнем деле, как стихосложение Гораций укоряет современную публику в
излишней   снисходительности   к  римским  драматургам,  прибавляя,  что  ни
первое,  ни  второе  обстоятельство  не  могут  служить поводом к неряшливой
небрежности  для истинного художника. Высокими образцами вкуса для публики и
поэтов Гораций выставляет греков.
270  Возвращаясь от греков к соотечественникам, Гораций как бы от имени
их спрашивает: "Почему же прежние поколения восхищались Плавтом, имеющим все
недостатки,  против  которых  восстает  Гораций?"  -  и сам же отвечает: "По
глупости".  Здесь  не  место  разбирать,  в  какой мере справедлив Гораций к
Плавту.
275   _Феспис_   (при   Пизистрате)   является   здесь   представителем
драматического  искусства.  Указание  на  эти  телеги  встречается  только у
Горация,  вероятно,  приписавшего Феспису то, что бывало в Афинах на древних
празднествах  Дионисия  -  хоях  (;;;;;;),  во  время  которых разъезжали на
телегах  и  насмехались  над  встречными.  К  этим  шутникам  относится  (по
свидетельству   схолиаста  к  _Арист.<офановым>  облакам_)  и  пачканье  лиц
дрожжами.  Феспис,  напротив  того, употреблял белила и, наконец, полотняные
маски.  Эпитет:  "_средственные_  -  брусья"  указывает на небольшие размеры
эсхиловой сцены.
281  За  Эсхилом  явилась,  во  времена  Перикла,  старая  комедия, но,
сделавшись   цинически-нахальной   (Аристофан),  была  запрещена  законом. В
появившейся  затем  средней комедии писателям позволялось только острить над
собою  и товарищами по искусству. В новой комедии времен Александра Великого
(в  которой отличались Менандр и Филемон) уже нельзя было никого называть по
имени и только дозволено было смеяться над общими недостатками. Тут же исчез
и хор с пением и пляской на сцене.
288   _Претекста_,   верхняя   одежда  высших  сановников,  окаймленная
пурпуром,  здесь представительница героической трагедии, в противоположность
гражданской _тоге_, представительнице комедии.
291   Выражения,   указывающие   на   первообраз  литейщика,  тщательно
сглаживающего подпилком первоначальные шероховатости работы.
292 Пизоны. См. вступление.
294  Выражение,  взятое  от приема ваятеля, пробующего ногтем на сваях,
довольно ли гладко одна часть соединена с другой?
295  _Демокрит_ учит, что талант, врожденная сила, небесный дар гораздо
предпочтительнее   (блаженнее)   простого  искусства  и  несчастного  в  нем
упражнения;  что  без  некоторого  рода  безумия,  т.  е. выспреннего полета
воображения (таково же мнение Платона), никто не может быть истинным поэтом.
(Хоть бы наши критиканы сообразили, кто это говорит?). Многие из современных
Горацию рифмачей, о которых он здесь говорит двояким образом, злоупотребляли
воззрением  Демокрита, вообразив возможность заменить отсутствие порывистого
таланта внутреннею и внешнею растрепанностью.
300 _Антикира_ - имя двух городов, одного в Фессалии, другого в Фокиде,
славившихся  произраставшею  в их окрестностях белою чемерицей (Helleborus),
которою  лечили  от  сумасшествия.  Бездарный  рифмач воображает себя поэтом
потому  только, что запустил длинные волосы на голове, до того безумной, что
ее не излечит и тройной прием чемерки.
301   _Лицин_,   вольноотпущенный   брадобрей   Цезаря,  прославившийся
богатством и заслуживший во время гражданских войн, враждой к Помпею, звание
сенатора.  Надо  однако  же предполагать, что упоминаемый здесь Лицин только
соименник первого.
302  Иронически применяя систему гениального неряшества к себе, Гораций
как  бы спохватывается, сколько гениальности утратили его стихи от принятого
им обычая приводить в порядок свой организм весною приемами очистительного.
305  Делаясь, в силу своей задачи, временным критиком, Гораций не может
воздержаться, чтобы не подтрунить над этим ремеслом.
309  Чтобы  здраво писать, надо прежде всего здраво смотреть на вещи, и
для  этого Гораций советует изучать практическую философию Сократовой школы.
Произведения  этих  философов,  писанные  в  форме  диалогов,  могут служить
образцами  не только здравомыслия, но и драматического искусства в обрисовке
личностей.
319-322  мы  прошли  бы  молчанием  эти  стихи,  если бы слово: _часто_
(interdum),  которым  они  начинаются, в связи с последующим не представляли
повода  предположить, что Гораций говорит если не бессмыслицу, то плоскость.
Что же в самом деле удивительного, что болтовня пустых стихов _часто_ меньше
нравится   произведений,   имеющих  бесспорные  достоинства?  Не  _часто_, а
_всегда_.  Но  взяв  в  соображение,  что Гораций везде летит, сознавая, что
поэзия  лишь  только  остановится  - проваливается в прозу, мы найдем в этих
стихах  указания  тончайшего  художника. Вот их смысл: пустозвучные стихи не
имеют  никакого значения, но _часто_ внимание публики увлечено драматическим
произведением,  имеющим только внешние признаки истинно-художественной вещи.
Грация  и  красота  не  чувствуются  в  целом, не властвуют им, а проступают
местами,  как бы пятнами, и художник, не понимая этого первейшего требования
искусства,  воображает, что сделал все, достигнув дагерротипической верности
нравов.  Как не сказать и тут, что Гораций словно метит этим камнем в огород
нашей, так называемой, натуральной школы.
323 Греки так высоко стояли в искусстве только потому, что искали одной
славы, не помышляя о пользе, которая пришла к ним сама.
325  Какую  противоположность  с этим высоким строем жизни представляет
плебейски-утилитарное   воспитание  римского  юношества!  Употребительнейшая
римская   монета   _асс_  была  первоначально  фунтовою  медною  пластинкою,
заключавшею  двенадцать  унций.  Шестая  часть  асса называлась: (sextans) и
содержала  в  себе  два унца. Во второй пунической войне стали чеканить ассы
только   в   унц,  а  по  окончании  этих  войн  только  в  пол-унца  весом:
(semiunciales). Таким образом отношение первоначального _асса_ к последующим
стало - 1:24, части _асса_, как веса и монеты были: sextans в 2 унца; triens
-  треть;  quadrans - четверть; semissis - _поласса_. Преувеличенно говоря о
раздроблении  асса  на 100 частей, Гораций указывает на мельчайшие расчеты о
дробями.  Удивительно  в  ответах сына менялы Альбина не то, что он, подобно
другим   мальчикам,   разрешает   задачи,   во   что  он  мгновенно  находит
соответственные технические выражения: tries, semis.
330   Возможно   ли  при  подобном  тривиально-утилитарном  направлении
воспитания   ожидать   песнопений,   достойных  сохраняться  для  потомков в
рукописях,  которые  в  ограждение  от моли напитывались кедровым маслом или
укладывались в кипарисные шкатулки?
333  Под  именем  пользы  Гораций  преимущественно  разумеет  те общие,
высоконравственные изречения, которыми блистала древняя драма и которые были
только  следствием  ее  высокого  строя  и внутреннего богатства, а никак не
целью. (То же у Шекспира).
337 Из переполненной груди слушателя.
340  Ламия  была  у  древних нечто вроде бабы-яги и глотала непослушных
детей.  Вероятно, сочинитель какого-нибудь фарса дозволил себе неприличную и
несообразную  сцену,  в которой съеденный Ламией ребенок снова вытаскивается
живым из ее утробы.
343 Вошел в пословицу.
345   Такое   сочинение   принесет   барыш  книгопродавцам  (_Созиям_),
распространится по заморским провинциям и обессмертит поэта.
347  Мысль  о  погрешимости  человеческой  Гораций разъясняет примерами
искусного  китареда  или  стрелка,  но  тотчас  же  спешит  оговориться, что
китаред,  вечно  ошибающийся,  напоминает несчастного _Херила_, про которого
схолиаст рассказывает следующее: "Херил, воспевая деяния Александра, написал
только  семь  порядочных  стихов;  говорят,  будто Александр сказал ему, что
предпочел  бы  быть  Фирситом  Гомера,  чем  его  Ахиллом.  Когда  Александр
уговорился  с ним, чтобы он за каждый хороший стих получал по золотому, а за
дурной  по  удару  кулаком,  то он вследствие множества дурных стихов был до
смерти забит кулаками".
359  Длинноты  скучны и у безукоризненного Гомера, которого оправдывает
громадность его труда,
366 Старший из молодых Пизонов.
371  Посредственный  оратор  никогда  не сделается Мессалой. М. Валерий
_Мессала_    Корвин,   покровитель   Тибулла,   блиставший   красноречием; а
посредственный  законовед  не будет Авлом Касцеллием (уже в 712 году славным
юристом); но этого от них никто и не требует.
373 Колонны, на которых вывешивались объявления книгопродавцев.
383 Может служить подтверждением уже высказанной нами мысли, что в Риме
на сочинительство порывались люди хорошего общества.
387  Спурий Меций Тарпа, один из первых художественных судей Рима, был,
по  словам схолиастов, в продолжение почти полувека одним из пяти комиссаров
критиков,  без предварительного одобрения которых драматическое произведение
не  могло  появляться на театре. Заседания этой комиссии происходили в храме
Аполлона.
391    Орфей,    вводя    между    фракийскими    троглодитами   начала
гражданственности, внушил им отвращение к употреблению в пищу убитых врагов.
394  Амфион,  с братом-близнецом _Цетом_ (z;;;;), сын Зевеса и Антиопы.
_Цет_   остался  пастырем  и  охотником,  а  Амфион  звуками  лиры  сделался
строителем  Фивских  стен.  В этом многознаменательном месте письма Гораций,
очеркивая  догомерическое  проявление  поэзии,  ясно  указывает  на  высокое
значение,  которое  придавали  древние  этому вечному элементу человеческого
духа,  до  того  родственному  элементу религиозному, что от Орфея до Лютера
люди,  как  только  начнут  молиться и возвышаться духом, - начинают петь, и
наоборот.  Действительно,  нужна  почти  нечеловеческая  грубость и тупость,
чтобы  после  всего  этого  отвергать  благотворное  действие  искусства или
приискивать  ему  еще какой-то внешней полезности. Лучшие проявления духа до
того  в  корне  своем  срослись  с поэтическим восторгом, что все это вывело
людей  из  троглодитов  в  состояние гражданского общества, как-то: религия,
гражданские  законы,  социальные отношения, политическое устройство, науки и
т.  д., у всех первобытных народов выражались в поэтической форме стихами, и
поэты - сеятели всех этих благ - причислены к лику богов,
397  Вся их мудрость и заслуга состояли в том, что они сумели: "Publica
privatis  secernere"  отделить  общее  достояние  от  частной собственности,
мирское,  гражданское  от  священного,  церковного;  воспретить  "concubitus
vagus"  переметную  похоть, антигражданственный и антисемейный этот элемент,
встречающийся  только  между животными, не ведущими семейной жизни. Где есть
гнездо  и  воспитание детей, там непременно пара, отличающаяся замечательным
инстинктом   взаимной   привязанности.  Созидатели  гражданских  обществ  не
ограничились   указанием   на   такую  силу  вещей,  а  определили  взаимные
обязанности  и  права  супругов. Не зная еще металлических досок, они резали
буквы на деревянных.
402 Тиртей, возбуждавший во время мессинских войн в спартанцах мужество
и единодушие.
408 Поставив вопрос таким определительным образом, Гораций положительно
отвечает, что врожденная жила (vena) таланта настолько же нуждается в науке,
как   и   последняя   в   первой,   ведь  такова  участь  всех  человеческих
деятельностей, из которых Гораций для примера выбирает две, более подходящие
к поэзии тем, что подобно ей не имеют другой цели кроме славы.
412  Желающий  на  олимпийском  беге  быть  победителем,  с  отрочества
готовится к этому телесными упражнениями и диетой.
415  Равным образом, желающий состязаться в песнопении в честь Аполлона
Пифийского учится, состоя в послушании у наставника.
416  Недостаточно  в  напыщенной  самонадеянности восклицать: "я дивный
поэт"  и,  щеголяя  мужиковато  тривиальными  выражениями,  вроде  пожелания
_парши_  всем  отсталым,  комически  сознаваться,  что,  не  имея  на  то ни
малейшего  права,  стыдишься  быть  последним,  или показать незнание в том,
_чему  не  учился_.  Такие  смешные  претензии,  не  произведя  никогда двух
художественных стихов, были только вечным источником всяческого безобразия.
419   Такое   напыщенное   самолюбие  еще  более  раздувают  в  богатом
поэте-хлебосоле разные прихлебатели и искатели выгод. Богатого поэта, в этом
случае,  Гораций  сравнивает с (praeco) зазывателем в купеческую лавку. (Как
не остановиться и на этом сходстве с нашей жизнию!)
425  Как  бы  ни  был  такой  поэт-Амфитрион влиятелен и ловок, едва ли
удастся ему отличить у себя истинного друга от льстеца.
434  Обычай  заставлять  гостей через силу пить вино, который Гораций в
шутку  называет  пыткою,  устрояемою  для  отыскания истинной дружбы, скорее
ведет к противоположным результатам, напоминающим басню о вороне и лисице.
438  В  противоположность  льстецам,  Гораций припоминает как тонкого и
неподкупного критика бывшего друга своего Квинтилия Вара, которого смерть он
оплакал (в "Одах", 1, 24).
450    Как   Херил   выставлен   Горацием   представителем   несчастных
стихокропателей,  так  в  глазах  его  идеалом  критики является _Аристарх_,
известный александрийский исправитель текста Гомеровых поэм.
451  Излишняя снисходительность друзей ведет пиесу к падению на театре,
а  самого  писателя  ко  всеобщему  осмеянию.  Все  бегут  от  него,  как от
зараженного   прилипчивой  или  страшного  болезнию;  жертвы  гневной  Дианы
(iracunda Diana) лунатика.
457  Желая  представить  болезненное  (не  здравое)  и  не произвольное
состояние экзальтированного поэта, декламирующего про себя, Гораций говорит,
что  он  _рыгает_ стихами. Если безумец при этом упадет в яму, как птицелов,
засмотревшийся  на  дрозда,  или  как  наш _Метафизик_ Хемницера, то Гораций
советует   не  выручать  его,  злобно  утверждая,  что  не  должно  стеснять
поэтических вольностей.
465  _Эмпедокл_  из  Агригента  в Сицилии (в половине IV века до Р. X.)
государственный  муж,  философ  и поэт, проповедовавший переселение душ, тем
самым  подал,  вероятно,  повод  к  дошедшему до нас анекдоту о его кончине,
согласно  которому  он, ища бессмертия и новой метаморфозы, бросился в жерло
Этны.  Мало  заботясь о достоверности предания, Гораций пользуется им, чтобы
выставить  ненасытное  самолюбие, не останавливающееся ни перед чем, ни даже
перед смертию, лишь бы она была громка и общеизвестна.
470   Гораций  иронически  спрашивает  о  причине  такого  болезненного
стихокропания.
471   _Опоганить_  (так  перевели  мы  глагол  mingere)  прах  умершего
считалось  великим  преступлением,  тем  более  прах отца. Место, пораженное
молнией, считалось священным, и боги карали безумием сего осквернителя.
Популярность: 24, Last-modified: Fri, 11 Mar 2005 12:40:16 GMT

# data[].attributes.headline
произведения в оригинале

# data[].attributes.subject
произведения в оригинале

# data[].attributes.body
в начале будет много пустых листов

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Back

The Odes of Horace - Eighteen Odes of Quintus Horatius Flaccus: Read in Latin by Dr. John F.C. Richards - YouTube

# data[].attributes.attachment_link.title
The Odes of Horace - Eighteen Odes of Quintus Horatius Flaccus: Read in Latin by Dr. John F.C. Richards

# data[].attributes.attachment_link.description
Share your videos with friends, family, and the world

# data[].attributes.headline
О последних годах жи

# data[].attributes.body
О последних годах жизни Горация известно мало, за исключением времени и обстоятельств его смерти. Гораций умер через пятьдесят девять дней после Мецената, который в свои последние минуты оставил послание Августу, чтобы тот заботился о Горации так, как он заботился бы о себе. Умирая, у Горация не было сил, чтобы подписать свое завещание, вместо этого он озвучил его устно перед свидетелем. Все, чем он владел, будет передано Августу с мыслью, что он потратит это на благо римского народа. Август приказал похоронить его рядом с могилой своего дорогого друга и покровителя Мецената на окраине Эсквилина.

# data[].attributes.headline
снизу краткое изложение на русском

# data[].attributes.subject
снизу краткое изложение на русском

# data[].attributes.body
Carmen Saeculare

In 19 B.C Virgil died at fifty one years old causing a great depression to consume Horace. Other than Maecenas, Virgil was the closest friend to Horace and a poet whom he greatly admired. It was Augustus who began to bring Horace back to the literary world by commissioning a song for the celebration of a new age called the ludi saeculares. The celebration was designed to be every one-hundred and ten years by a committee who decided that was the longest lifespan of a person. The Roman leaders were to lead the traditional ceremonies of sacrifices dedicated to the Fates, the birth-goddess, Mother Earth, Jupiter, Juno, Apollo and Diana over the course of three days. On the third day twenty-seven boys and twenty-seven girls sung the hymn Horace wrote on the Palestine and the Capitol The poem is described as a hymn due to the lack of Horace’s usual distractions and jokes. The hymn was written for the public and thus had the ceremony required and the anthem like blessings wished to be bestowed on Rome from the gods.

“...Goddess, nurture our offspring, bring to fruitionThe Senate’s decrees concerning the wedlockOf women who’ll bear us more of our children, The laws of marriage,So the fixed cycle of years, ten times eleven,Will bring back the singing again, bring back the gamesWe crowd to three times by daylight, as often,By beautiful night...”- (Carmen Saeculare.17-24)

(Sources: Levi, pg.206, 207)

Юбилейный гимн (Carmen Saeculare) был написан Горацием в 17 году, для вековых или юбилейных игр, справлявшихся через 110 лет в честь подземных богов. При Августе ритуал игр был изменен и центральное место в празднестве заняли Юпитер, Юнона, Аполлон и Диана. До нашего времени дошел и официальный отчет об этих играх в виде найденных в 1890 году в Риме частей надписи, высеченной на мраморной колонне. В этой надписи упоминается и о Горации как об авторе гимна, пропетого хором из 27 мальчиков и 27 девочек. Размер: Сапфическая строфа.

После смерти Вергилия, который был не только самым близким другом Горация (после Мецената), но и великим поэтом, которым Флакк восхищался, его поглотила депрессия. И именно Август вернул Горация в литературный мир, заказав Юбилейный гимн.

# data[].attributes.headline
Главная особенность именно Горация в том, что он адресовал гимны богам («Гимн Вакху», «Гимн Меркурию») в то время, как в новой империи религия древних греков теряла свое значение. Образный репертуар гимнов Горация, естественно, начинается с обращений — с галереи божеств-адресатов. К обращениям примыкают прославления — статические или повествовательные.

# data[].attributes.subject
Главная особенность именно Горация в том, что он адресовал гимны богам («Гимн Вакху», «Гимн Меркурию») в то время, как в новой империи религия древних греков теряла свое значение. Образный репертуар гимнов Горация, естественно, начинается с обращений — с галереи божеств-адресатов. К обращениям примыкают прославления — статические или повествовательные.

# data[].attributes.attachment_caption
Гораций и Лидия (этюд). Алберт Эдельфельт - 1886

# data[].attributes.headline
К Лидии (Гораций, Фет)

# data[].attributes.subject
К Лидии (Гораций, Фет)

# data[].attributes.body
ГОРАЦИЙ
Доколе милым я ещё тебе казался,
И белых плечь твоих, любовию горя,
Никто из юношей рукою не касался,
Я жил блаженнее персидского царя.

ЛИДИЯ
Доколь любовь твоя к другой не обратилась,
И Хлоя Лидия милей тебе была,
Счастливым именем я Лидии гордилась
И римской Илии прославленней жила.

ГОРАЦИЙ
Я Хлое ужь теперь фракийской покорился:
Её искусна песнь и сладок цитры звон;
Для ней и умереть бы я не устрашился,
Лишь былъ бы юный век судьбами пощажён.

ЛИДИЯ
Горю я пламенем взаимности к Калаю —
Тому, что Орнитом турийским порождён,
И дважды за него я умереть желаю,
Лишь былъ бы юноша судьбами пощажён.

ГОРАЦИЙ
Что, если бы любовь, как в счастливое время,
Ярмом незыблемым связала нас теперь,
И, русой Хлои я с себя низвергнув бремя,
Забытой Лидии отверз бы снова дверь?

ЛИДИЯ
Хоть красотою он полночных звёзд светлее,
Ты жь споришь в лёгкости с древесною корой
И злого Адрия причудливей и злее…
С тобой хотела б жить и умереть с тобой!

‘Donec gratus eram tibi
nec quisquam potior bracchia candidae
cervici iuvenis dabat,
Persarum vigui rege beatior.’

‘donec non alia magis
arsisti neque erat Lydia post Chloen,
multi Lydia nominis,
Romana vigui clarior Ilia.’

‘me nunc Thressa Chloe regit,
dulcis docta modos et citharae sciens,
pro qua non metuam mori,
si parcent animae fata superstiti’

‘me torret face mutua
Thurini Calais filius Ornyti,
pro quo bis patiar mori,
si parcent puero fata superstiti.’

‘quid si prisca redit Venus
diductosque iugo cogit aeneo?
si flava excutitur Chloe
reiectaeque patet ianua Lydiae?’

‘quamquam sidere pulchrior
ille est, tu levior cortice et inprobo
iracundior Hadria:
tecum vivere amem, tecum obeam lubens.’

# data[].attributes.attachment_caption
Гораций и Лидия. Джон Малер Кольер - 1924

# data[].attributes.headline
"Эподы" были изданы 

# data[].attributes.body
"Эподы" были изданы Горацием в 31-30 гг. до н.э. Он, так же как и Архилох (греческий поэт VII в. до н.э.), большей частью писал ямбами. Позднее, в письмах I книги, Гораций заявляет, что он следовал Архилоху, ограничивая вместе с тем свою зависимость от греческого предшественника:

Архилоха размер лишь и страстность Брал я, не темы, не слова, что травили Ликамба (I, 19).

Сборник эподов состоит из 17 стихотворений, написанных на близкие темы из современной ему действительности. Содержание эподов отличается разнообразием, но среди них можно выделить группу стихотворений политического направления.

И в эподах, и в сатирах Гораций хвалит, а иногда и прославляет Октавиана. По этому поводу есть разные мнения. Некоторые исследователи утверждают, что он стал придворным поэтом

# data[].attributes.attachment_caption
A Difficult Line from Horace. By Sir Lawrence Alma-Tadema

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Гораций цитаты

61   400

Дата рождения: 8. Декабрь 65 до н.э.
Дата смерти: 27. Ноябрь 8 до н.э.
Другие имена: Quintus Flaccus Horatius, Flaccus Quintus Horatius, Квинт Гораций Флакк

Квинт Гора́ций Флакк , часто просто Гора́ций — древнеримский поэт «золотого века» римской литературы. Его творчество приходится на эпоху гражданских войн конца республики и первые десятилетия нового режима Октавиана Августа. Wikipedia

…далее

Произведение

Подобные авторы

# data[].attributes.attachment_link.title
Гораций цитаты (153 цитат) | Цитаты известных личностей

# data[].attributes.attachment_link.description
Цитаты Гораций ✅ Узнайте интересные и проверенные цитаты · Квинт Гора́ций Флакк , часто просто Гора́ций - древнеримский поэт "золотого века...

# data[].attributes.headline
Его всеевропейск

# data[].attributes.body
Его всеевропейская слава началась с эпохи Возрождения, а его эстетика оказала сильнейшее влияние на формирование классицизма. XVIII в. был временем, когда в России началось активное освоение его наследия. «Послание к Писонам», это важнейшее изложение литературно-эстетических взглядов Горация было переведено в 1752 г. В.К. Тредиаковским. А.Д. Кантемир не только переводил Послания Горация (1744), но и подражал им:

Что дал Гораций, занял у француза. О, сколь собою бедна моя муза.

Переводами и переложениям из Горация занимались также А.Ф. Мерзляков, И. Барков, В. В. Капнист, А.П. Сумароков. Они дали первые образцы «русского Горация»; позднее в XIX—XX вв. появились более совершенные переводы. Их авторы — цвет русской поэзии (Державин, Пушкин, А. Фет, А. Майков, Тютчев, Брюсов, Пастернак).

Многие произведения многократно переводились: «Памятник» — 18 раз; «Наука поэзии» («Послание к Писонам») — 10; «Ода к Кораблю» (14-я ода 1-й книги) — 12 и т.д.

# data[].attributes.headline
Гораций с глуб

# data[].attributes.body
Гораций с глубоким пониманием перенял у греков требование соблюдать меру. Эту мысль он высказывает в образной формуле «золотой (следовательно, совершенной) середины» (aurea mediocritas) и воплощает в своем творчестве. Когда льется вино, звучит шум пира, поэт не забывает напомнить, как важно не потерять меры:

Но для каждого есть мера в питье: Либер блюдет предел.
Бой кентавров возник после вина с родом лапифов, — вот
Пьяным лучший урок.
(Carm. I 18, 7—9)

Поэт осуждает поместья, разукрашенные слоновой костью и золотом, дома, построенные на камнях, сложенных в море, и прочую роскошь. Эту идею довольства малым, ставшую космополитической, он делает римской, связывая ее со скромным образом жизни предков:

Хорошо тому, кто богат немногим,
У кого блестит на столе солонка
Отчая одна, но ни страх, ни страсти
Сна не тревожат.

(Carm. II 16, 13—16)

Поэт напоминает, что основатель города Ромул наказал римлянам жить просто, что Катон и другие старцы не были богаты:

Скромны доходы были у каждого,
Но умножалась общая собственность.

(Carm. II 15, 13—14)

Августа он прославляет как восстановителя обычаев предков, защитника мирной, упорядоченной, умеренной жизни.

Казалось бы, есть область, где невозможно придерживаться золотой середины. Эта область — смерть. Невозможно для всех, но не для Горация. Конечно, поэта печалит бегущее время. Он жалуется другу:

О, Постум, Постум! Как быстротечные
Мелькают годы!

(Саrm. II 14, 1—2)

Мотив смерти — нередкий гость в одах [32, 130]. Поэта пугает приближающийся конец жизни, но и здесь он находит выход — бессмертие творчества. Смерть ведет в безвозвратное небытие, но остаться в веках может помочь прекрасная поэзия. Среднего юриста можно стерпеть, а среднего поэта нельзя переносить никоим образом (Ars, 372—373). Совершенное небытие, обещаемое смертью, может быть уравновешено только совершенным творчеством. «Нет, не весь я умру, лучшая часть меня / Избежит похорон», — говорит Гораций, имея в виду поэзию (Сагm. III 30, 6—7, пер. С. Шервинского).

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Лирика Горация
© Морева-Вулих Н. В.

Римский классицизм: творчество Вергилия, лирика Горация. СПб., Изд-во Гуманитарное Агентство "Академический Проект", 2000. Стр. 185-247.

http://www.horatius.ru/index. xps?14. 1. 34

Современником Вергилия был, близкий ему по классицистическому направлению в поэзии и не менее прославленный в веках, Квинт Гораций Флакк (65-8 гг. до н. э.). Как и Вергилий, он, несомненно, принадлежит к гениям мировой литературы.

Он не берет на себя тяжелый долг - писать эпические поэмы во славу правителей и отказывает Агриппе в его просьбе воспеть деяния его и Августа, интересы поэта лежат в другой области. Мы сосредоточим внимание на вершине его творчества, на его одах (carmina), хотя им были написаны: эподы (полевки), стихотворения, основанные на опыте греческой поэзии, сатиры (смесь) - жанр, восходящий к древнему римскому поэту Луцилию (II век до н. э.), где жизненные наблюдения автора давались сквозь призму древнегреческого жанра диатрибы (лекция, беседа) и опыта греческой комедии и мима, а также послания, относящиеся к концу жизни, где поэт делится с друзьями своей жизненной мудростью и литературными взглядами. Среди посланий (послание к Пизонам) находится и 'Ars poetica' ("Теория поэтического искусства"). Горацианские 'carmina' - это жанр лирических стихотворений, принесший Горацию славу в веках и породивший в XVI-XVIII вв. в европейской поэзии множество подражаний, вызвавший и в русской литературе своеобразную волну "горацианства", еще далеко не достаточно исследованную.

Оды Горация (ода - по-гречески песня, у Горация не имеет отношения к торжественности одического жанра нового времени) чрезвычайно своеобразны. Это лирика особого типа, отличающаяся от современной лирической поэзии с ее субъективизмом, пронизанностью личными настроениями и чувствами. Оды - лирика размышления, где жизненные факты становятся предметом своего рода философского осмысления, входят в систему особой "жизненной мудрости", с точки зрения которой автор стремится помочь читателю выбрать правильный жизненный путь, облегчить ему горести существования, поднять в высшую сферу искусства.

Родившийся в Венузии, где до сих пор можно услышать греческую речь, он, после окончания начальной школы Орбилия в Риме, где мальчиков "морили" чтением архаических латинских текстов, отправился в Афины, где блестяще завершил образование: он слушал здесь греческих философов, читал классиков греческой литературы, сам писал стихотворения на этом языке и сблизился с элитой образованных римлян, также находившихся в Афинах. Став сторонником Брута, он в когорте друзей (cohors amicorum) принял участие в сражении при Филиппах (42 г. до н. э.), занимал высокую должность, и победа, одержанная Октавианом над Брутом и Кассием, была для него тяжелым ударом, не только материальным (потерял состояние), но и моральным.

Политика стала для него областью, от которой он не только всячески уходил впоследствии, но и той сферой, о которой он имел собственное мнение, нашедшее наиболее яркое выражение в так называемых "римских одах" (кн. III, 1-6). Поэтому можно представить себе, как относился Гораций к своим товарищам по союзничеству с Брутом и вообще к тем, кто имел твердость и при Августе не отказываться от своих прежних политических взглядов.

В первых шести одах третьей книги поэт выступает как vates, отдающий себе отчет в социальной функции поэзии, беря на себя роль советчика и мудрого анализатора. Он делит здесь людей на богатых и могущественных, над которыми тяготеют страх и заботы (timor, сига), и других - скромных и простых, но ведущих счастливую жизнь вдали от государственных дел, к кому он причисляет и себя самого. Эпикурейскую сдержанность он противопоставляет здесь блестящей жизни августовского Рима. Правда, сам Август всегда остается для него сотером, установившим благостный мир, хотя от предложенной ему принцепсом должности - секретаря по переписке - он категорически отказался.

Но именно при Августе поощрялся otium (досуг) независимая жизнь интеллигента на своей вилле, в роскошных садах, среди статуй, фонтанов и книг, жизнь, которую вел и которой дорожил Гораций, хотя Сабинская вилла, подаренная ему Меценатом, была по тем временам скромной и непритязательной. Политика, мирившаяся с таким образом жизни, устраивала его, как и многих в то время, и он не признал бы другой политики и другого правителя (1).

Впрочем, отношению Горация к политике мы посвятим специальный раздел, а здесь хотим только указать на то, что в римских одах он выступает сторонником "стоической твердости", верности раз принятым принципам в политике и поведении, от которых не могут заставить отказаться ни требования "беззаконной толпы", ни даже "грозный лик жестокого тирана" (III, 2, 18-25; 4, 65-70; 3, 1-5).

Сам отошедший от прежних убеждений юности, он отдает дань уважения всем, кто продолжает отстаивать свои политические взгляды и не порывает связи с теми, кто не принадлежит к откровенным сторонникам Августа: Помпеем, Азинием Поллионом, Мессалой Корвином, Мунатием Планком, Тибуллом.

Сборник 'Carmina', вышедший в 23 г. до н. э., когда поэт уже стал членом культурной элиты, группировавшейся вокруг Августа и Мецената, - одно из величайших созданий римской поэзии и культуры. Темы, настроения, метрика здесь изысканны и разнообразны, поэт выступает в одах как смелый экспериментатор, как глубокий знаток греческой философии, культуры и лирики, стремящийся, как Вергилий, к синтезу всего до него достигнутого в этих областях. Вместе с тем, он хочет создать поэтические шедевры, достойные "нового человека" и "новой культуры" августовского века, имеющие, вместе с тем, значение и для будущего, рассчитанные на вечность. Свои 'Carmina' он сам называет произведениями 'aere perennius', - "вечнее меди", неподвластными бегу времени и разрушению.

Сын вольноотпущенника, "раб", как он себя называет, стал членом ведущей культурной элиты Рима, другом "министра" Мецената, приближенным Августа. Это характеризует отношение к "мусическим искусствам" и к изобразительным: архитектуре, декоративному искусству, живописи в век Августа, когда причастность к культуре возвышала, а дар поэзии высоко почитался, как "дар богов", выделявший одаренного им из среды обыкновенных людей. Греческие традиции ожили в это время с необычайной силой.

Тексты в русских переводах даются по книге: Квинт Гораций Флакк. Собрание сочинений. С. -Петербург, 1993.

1. Zanker P. Augustus und die Macht der Bilder. M., 1987. S. 264-290.
Особенности горацианской мудрости
ценностей римлян и их духовной культуры.

В шестнадцатом эподе размышления Горация о судьбе Рима полны апокалипсических настроений: дикие звери завладеют вскоре римской землей, варвары явятся к развалинам великого города, прах самого Ромула будет развеян по ветру. Поэт призывает "благочестивых" отправиться с ним на "острова блаженных" и восторженно описывает их. Оказывается, Юпитер сохранил для "достойных" "золотой" век в этих краях, когда ввел на земле "железный". Из тяжелой реальности поэт ведет читателей в светлое царство красоты и мира, как Вергилии в своих эклогах, созданных незадолго до этого эпода. Утопия! Попытка освободить людей от забот и страданий, избавить от ужасов войны, но в жизни человека есть и другие мучительные тяжести, нужно искать пути и для их преодоления, указывать дороги, ведущие к спокойствию и счастью: humanitas! mesericordia! magnitudo animi! Бежать на острова - не так трудно. Труднее искать спасения и счастья здесь, на родной земле.

Стремление Горация, как поэта-классициста, охватить в своей поэзии разные сферы жизни, установив между ними известное равновесие, проявляется в самой компоновке од, еще далеко не до конца исследованной. Сборник од, вышедший в 23 г. до н. э. (а ему будет посвящен наш анализ), открывают девять так называемых парадных од, составленных различными греческими метрическими размерами, известную самостоятельную группу образуют шесть римских од, открывающих третью книгу. В остальных Гораций знакомит читателей с разными темами, делится жизненным опытом, связывая отдельные стихотворения друг с другом, дополняя и исправляя свои наблюдения.

Мы остановимся на анализе главных направлений его творчества, представленного в одах, стремясь проникнуть в тайны его индивидуальности, столь характерной для века расцвета римской культуры, века Августа.

Нас будут интересовать следующие вопросы:

1. Особенности горацианской мудрости;

2. Поэт - любимец богов;

3. Любовная лирика Горация;

4. Гораций и политика.

В приложениях мы дадим специальный разбор знаменитой оды о Клеопатре (I, 37) и составившего славу Горация стихотворения "Памятник" (Exegi monumentum, III, 30).

Вергилий и Гораций, опираясь на учения греческих философов и собственный опыт, стремятся освободить человека от забот и страданий, развеять их ложные представления о ценностях жизни. Вергилий в эклогах, а Гораций в одах стремятся перенести центр жизни из мира политики в область частного существования, приносящего радость само по себе, формируя тем самым ту особую культуру личности, которая создается в век Августа. При этом и Вергилий, и Гораций увлекаются эпикурейской философией с ее теорией жизни вдали от политики, довольства малым и высокого значения чистых духовных радостей.

Решительный поворот от политического, государственного к личному, от блеска богатства и роскоши к простоте и скромности - главная тема стихотворений Горация.

Политическая сфера Римской империи с пышными именами чужеземных народов и властителей постоянно противостоит в его одах скромному миру частной жизни поэта, озаренного лучами тихого счастья. Это движение от парадного, официального к личному и простому, чарующему своим душевным спокойствием, прослеживается даже в самом течении стихотворения, в особенностях его структуры, как это отчетливо видно в замечательной двадцать шестой оде первой книги:

Любимец Муз, я грусть и волнение

Отдам ветрам развеять стремительным

В Эгейском море. Безучастен

Стал я к тому, кто в стране полночной

Грозит другому, и Тиридата, что

Страшит. О Муза, сердцу любезная,

Ключей ты любишь свежесть, свей же

В венок душистый. Что без тебя хвала

Моя? Достоин быть он прославленным

Тобой и сестрами твоими,

Плектром лесбийским на новых струнах.

Или в оде 2, 11, где Квинту Гирпину предлагается не думать о кентаврах, скифах и житейских заботах, а быть довольным малым, наслаждаться юностью, возлежа под тополем и увенчавшись розами. Вино рассеет все заботы, а красавица Лида принесет радость.

Такое же движение: от отвергаемых ценностей жизни до ее истинных радостей можно проследить и в молитве к Палатинскому Аполлону (I, 31). Не о богатых урожаях Сардинии и обильных стадах Калабрии, не о золоте и слоновой кости просит поэт, а о своей скромной повседневной пище - оливках и молоке:

Так дай прожить мне тем, что имею я -

О, сын Латоны! Дай мне, прошу тебя,

Здоровья и с умом здоровым

Одна из прекраснейших од I, 7 (Laudabunt alii) относится к той же группе. Она обращена к другу Вергилия, крупному государственному деятелю Мунатию Планку и открывается перечислением прекраснейших городов Греции с их музыкальными именами: "Пусть другие, - говорит поэт, - восхищаются Родосом, Митиленой, Эфесом, Коринфом, Фивами и Дельфами, меня же больше всего радует скромный Тибур, нимфа Альбунеа (местная богиня Тибура с ее "гулким гротом"), поток Анио и роща Тибурна".

Местные скромные боги ставятся в один ряд с Дионисом, Аполлоном, Афиной, - покровителями пышных греческих городов. Как южный ветер прогоняет облака с темного неба, так Планк должен свою печаль и горести жизни прогнать сладким вином, находится ли он в военном лагере или его привлек тенистый Тибур. Очень вероятно, что Планк владел в Тибуре роскошной виллой.

За обращением к Планку следует рассказ о Тевкре - герое Троянской войны; после десяти страшных лет он вернулся на родину - остров Саламин, но отец его Теламон приказал ему навек покинуть отчизну, потому что он допустил, что его брат Аякс покончил с собой под Троей. Но даже в трагическую минуту Тевкр, окружив виски венком из тополя (любимого дерева Геракла), призывает своих соратников, ссылаясь на покровительство Аполлона, "отогнать вином заботы", чтобы завтра вновь пуститься в "беспредельное море". Нужно радоваться настоящему, забыв на время о будущем, - вот мудрость Горация!

Этой оде посвящена большая научная литература, связанная с ее датировкой и образом Мунатия Планка. По римским свидетельствам, его также обвиняли в гибели брата (проскрипции), а многие называли его "ренегатом" - за то, что он постоянно переходил из одной партии в другую: полководец, консул проконсул; он был легатом Цезаря во время Галльской войны, в гражданскую - выступал против Цезаря, по поручению Сената боролся с Антонием, потом перешел на его сторону, а в 32 г. стал сторонником Октавиана. Защитник мира, он постоянно попадал в опасные положения, но очень возможно, что его поведение было основано на осторожности и мудром расчете. Академик К. Куманецкий (Варшава) датирует оду Горация 40-35 г. до н. э., когда Планк, которого Антоний не пускал в назначенную ему провинцию Азию, задерживался на греческих островах (1). Адресат оды и его судьба нам известны. Гораций находит сходство между горечью его участи и судьбой Тевкра, прославленного в эпоху Республики в знаменитой трагедии Пакувия.

о тех проблемах, которые приходилось решать Планку.

Актуальное здесь поднято до принципиального, обобщено, миф помогает созданию "масштабов" жизни, поэта волнует моральное и эмоциональное в актуальном факте, и он поднимает в высокую область поэзии трагические стороны жизни высокопоставленного друга, утешая его "рецептом" своей мудрости: "уметь пользоваться радостями жизни даже перед лицом катастрофы".

Любопытна композиция оды: шаг за шагом в ней идет концентрация на том, что поэт считает важнейшим: от яркого сияния роскошных названий греческих городов свет переносится на скромный Тибур, за этим следует рассказ о тяжелой судьбе Тевкра, но в конце луч света снова взлетает ввысь. Миг радости может прийти неожиданно, и все остальное меркнет перед непреходящим, обязательным - умением человека относиться к настоящему мудро, извлекая из него радость.

Такое же движение к главному, к сути прослеживается и в известной оде о Соракте (I, 9). Это первое стихотворение в собрании од, написанное Алкеевой строфой, и уже это придает оде особое значение. Гораций отдает в нем дань преклонения греческому поэту Алкею, оказавшему особенно большое влияние на его оды. В интерпретации этого стихотворения я опираюсь на блистательный комментарий к нему В. Пешля (2).

Начинается ода картиной зимы: гора Соракт покрыта снегом, деревья стонут под его тяжестью, реки застыли от режущего холода. Это римская зима со всеми своими "реалиями". Но против зимы у человека есть средство: огонь в очаге и Сабинское вино. Но есть еще другое - 'cetera', прочее, что может нас беспокоить. Как быть с этим? - "Это предоставь воле богов!" (permitte divis cetera) "Когда они успокоят ветры, бушующие над кипящим морем, то не колыхнется ни кипарис, ни старые дубы".

- символ тягостей жизни, от которых мы не можем уйти: политические и личные волнения, вызывающие страх, заботу и страдания. На них нужно смотреть как на преходящее, они успокоятся, как пройдут, рано или поздно, и бури. От неприятностей, сравниваемых с бурями, поэт переходит к своему главному совету (он здесь дается первый раз в собрании од) - не спрашивай, что принесет тебе завтра - (quid sit futurum eras, fuge quaerere) и считай каждый прожитый день выигрышем, который дарит тебе случай (quem Fors dierum cumque dabit lucro adpone)". Но здесь не просто высказана мысль о том, что прожитое - выигрыш, Гораций имеет в виду теорию равновесия Эпикура. "Мы должны иметь в своей жизни больше счастливых, чем несчастных дней, и не омрачать радость тяжелыми мыслями" (3). И дальше в оде говорится, что радость нужно уметь извлекать из жизни: "пока ворчливая старость еще далека" (donec virenti canities abest morosa). Сейчас в юности забавляйся на Марсовом поле и на площадях (et campus et areae), "Шепчись сладко в назначенный час перед наступлением ночи, лови смех спрятавшейся в укромном месте девушки и сорви залог любви с ее пальца, хотя для вида она и будет сопротивляться".

В этой оде мы видим три антитезы: антитезу зимы и живительного огня, бодрящего вина; антитезу бурь, конца которых мы должны терпеливо ждать, антитезу старости и юности, юности со своими радостями. Весь конец озарен весельем: любовной игрой, женским очарованием. В последних строфах исчезают все предыдущие заботы, луч света озаряет шаловливую любовную сценку, описанную в деталях. В самом течении оды поэт показывает читателю, как нужно, прогнав заботы, радоваться настоящему, дает ему, так сказать, советы "практической философии"

А какова связь оды с лирикой прославленного Алкея? И каковы принципы переработки? Начало оды противоположность между зимой вне дома и уютом внутри него, восходит к Алкею.

"Зевс посылает дождь, и с неба обрушивается грозная буря, застыли ручьи... Отбрось зиму, зажги огонь, смешай вино, не жалея, вино сладкое, как мед, виски окружи мягким плющом" (Fr. 90 Diehl).

Пиршественная, симпатическая поэзия была одним из любимых жанров греческого поэта Алкея (VI в. до н. э.), жившего на острове Лесбос во время жестокой войны между родовой аристократией и новыми силами демократического полиса. На пирах, куда собирались сторонники поэта, звучали боевые песни, вдохновляемые и подбадриваемые вином.

- вот особенности его пиршественной лирики. При этом он пользовался исключительным по выразительной мощи и силе метрическим размером, так называемой Алкеевой строфой. Лирика его, в основном, сохранилась лишь во фрагментах, Гораций же знал его в полном объеме. Поэтому мы полностью не представляем себе всего наследия этого блистательного поэта Греции в одах Горация.

В разбираемой оде мы можем заметить, что Гораций, как и Вергилий, состязается со своим предшественником: он переселяет нас в окружение римской природы: Соракт, сабинское вино, Марсово поле - все это придает стихотворению римский колорит. Ново у Горация и большое количество деталей (diota, silvae laborantes и др.), нова стилизация строфы на застылость, безжизненность, неприятную резкость мороза. Все это сжато, сконцентрировано на слове, каким кончается первая строфа, (acuto) "резким" - подводящим итог.

Даваемый дальше другу совет терпеливо пережидать бурю не только сходен с эпикурейской мудростью, но и народными представлениями. Во фрагменте трагедии Еврипида Даная (fr. 330 Nauck) изменение судьбы человека сравнивается с изменением времени года, а в "Трахиянках" Софокла в первой хоровой песне девушки утешают Деяниру тем, что все меняется, меняется и погода (Trach. 132 ел.). Есть такая мысль и у самого Горация.

И в беде большой, ко всему готовый,

Жив надеждой, но средь удач опаслив,

Тот же Юпитер.

(2, 10, 15) В. Пешль обращает наше внимание на то, что совет терпеливо пережидать непогоды и бури характерен для народной поэзии и фольклорной мудрости, и ему удалось даже в музее Мехико обнаружить замечательные строки:

Todo luna todo ano

Todo dia todo viento

"Каждый месяц, каждый год, каждый ветер приходит и потом уходит, так и каждая кровь в конце концов успокаивается" (4).

Знаменитая ода к Меценату (III, 29) дает богатейший материал для понимания житейской мудрости поэта, более того, проливает свет и на его автора, на Горация-человека. По своему месту в книге од она важна - это предпоследняя ода третьей книги, а за ней непосредственно следует знаменитое стихотворение "Памятник" (Exegi monumentum).

Формально - это стихотворение "на случай", поэт приглашает к себе в Сабинское поместье друга, Мецената, начиная его торжественным обращением: 'Tyrrhena regum progenies' "Потомок тирренских (этрусских) царей". Греческое слово в начале, торжественное существительное (progenies) - все это служит прославлению и возвеличиванию друга.

Все готово для приема высокого гостя: вино, розы, изысканные арабские натирания Миробалан, вещи, достойные изысканного "министра". Но он должен спешить, не откладывать удовольствие, ему нужно "вырваться из Рима" (eripe te morae). Призыв автора-эпикурейца с его знаменитым: 'carpe diem quam minimum credula postero' ("лови день, меньше всего веря в следующий"). Но друг медлит, с тоской глядя из Рима на далекие горы.

Чертог, достигший выси далеких туч,

В богатом Риме брось дивиться

Грохоту, дыму и пышным зданьям.

Дворец Мецената на Эсквилине роскошен, он украшен башнями, с которых потом жестокий Нерон будет любоваться пожаром Рима (Sen. Nero 38). Но приближение к небу опасно, оно грозит бедами:

Тяжелей обвал всех высоких башен,

И громады гор привлекают чаще

Молний удары.

(2 9 12) Нужно уйти от этих бед. Ну а роскошный Рим, которому удивляется "вельможа"? (Забывая о том nil admirari - "ничему не удивляться"- свойство мудреца). Рим полон грохота, дыма, его теснят высокие постройки. Гораций смеется и иронизирует над другом и над "вечным городом", приглашая его в строгий домик бедняка ("без пурпура и балдахина") под защиту верного Лара: только здесь удрученный заботами Меценат найдет покой и "морщины разгладятся на его челе". А дальше мир перед читателями раздвигается, открываются просторы космоса, перечисляются грозные созвездия, обдающие землю нетерпимым зноем. Звучат торжественные аккорды: Андромеда, Кефей, созвездие Безумного льва - простор необозримых небес. "Знойное лето Италии", где искать от него убежища? Пастух лучше всего приспосабливается к погоде, к неудобствам часа, к требованиям мига. А это должно быть свойством каждого человека, тем более мудреца. Что делает пастух? Спешит в тень, ищет в кустах ручей. А ветер тем временем совсем замер и берег затих.

Тебя заботит, лучше какой уклад

Для граждан. Ты ведь полон тревог за Рим,

Готовят что нам серы, бактры,

Киру покорные встарь, и скифы.

'Pastor-umbras, tu-civitatem'. Политик с тревогой всматривается в крайние границы империи, его заботят серы (жители Китая), Бактрия - граница Парфянского царства, Дон и дальние пределы Скифии. Все это в данный момент Риму не угрожало, а значит, заботы Мецената сверхмерны. Интересно, что этот друг Августа, покровитель Горация, выступает перед нами не в традиционном, привычном, а в правильном, исторически подтверждаемом виде. Во время отсутствия Августа он выполнял государственные обязанности, ему поручали надзор за Римом (custos urbis), и привычное представление о нем как о "баловне роскоши", "бездарном поэте", покровителе интеллигентской элиты оказывается, в свете этой оды, далеко не бесспорным. Перед нами в сущности неожиданно предстает новый и драгоценный для нас образ видного римлянина августовской эпохи, "полного забот о Риме" (5).

Внимательное изучение горацианских од и в других случаях вносит поправки в устоявшиеся исторические стандарты (античные историки пишут, что Меценат мог быть и мудрым государственным деятелем, и любителем неги и досуга). Однако, как утверждает поэт, государственные заботы Мецената основаны на зыбкой почве, потому что будущее, которое беспокоит его, мудрые боги скрыли от смертных:

Но мудро боги скрыли от нас исход

Времен грядущих мраком густым, для них

Смешно, коль то, что не дано им,

Устроить надо...

(aliquos componere), т. е. обдуманно и хладнокровно.

Бог улыбается тщетному беспокойству человека, как эпикурейский мудрец в поэме Лукреция De rerum natura (6), спокойно глядит из своего "храма мудрости" на жалко суетящихся людей. Настоящее, пишет Гораций другу, драгоценно, каждый день, каждый час определяет, прожил ли ты "совершенную" (perfecta) или несовершенную (inperiecta) жизнь.

Эта строка из оды: 'quod adest memento componere aequos' - могла бы служить эпиграфом к одам Горация. Какова их задача? Упорядочить настоящее, использовать каждый миг, подчинить его определенной системе и в поэтически переоформленном виде сделать фактом длительной памяти и, как 'monumentum aere perennius' (памятник, прочнее меди), удержать в воспоминаниях потомков. А это значит, что мимолетное, мгновенное должно быть изображено в совершенной, блистательной художественной форме. Судя обо всем (aequos) ровно, спокойно, не нужно обращать внимание на "другое" (cetera), над чем человек не властен.

"другое" изображено в оде в грандиозном образе реки, подобной Тибру, которая то мирно течет, то разливается, вырывая с корнем деревья, руша дома, топя стада и с громом влача все это к морю, оглашая леса и горы неистовым ревом (33-40). Образ реки - символ вечных изменений в жизни и судьбе человека, против чего он бессилен, бессильна в этом случае и эпикурейская философия.

Это, в первую очередь, политические и социальные катастрофы, в которые люди могут быть вовлечены против своей воли. Река бурлит, река катится и вдруг... натыкается на непреодолимую преграду, на скалу: тот, кто владеет собой, проводит свою жизнь весело, он может сказать: этот день я прожил, а завтра "пусть застилает небо Юпитер черной тучей"; Vixi - я прожил, и этого никакой бог у меня не отнимет. Potens - здесь обозначает "автаркию", свободу мудреца, Laetus (веселый) - выражение эпикурейского оптимизма. Такой человек, как Прометей, у Гете может воскликнуть: "Покрывай свое небо, Зевс, темными тучами!" Свобода! - вот идеал Горация. А теперь в строфе 13 появляется и образ Фортуны, (как и в одах 1, 35 и 1, 34), Фортуны - капризной богини, то поднимающей человека к счастью, то опрокидывающей в бездну горя. Мудрый поэт готов хвалить капризницу за ее благосклонность, но спокойно примет и ее измену, вернувшись к своей скромной бедности и без огорчения возвращая ей ее дары. В этой жизненной позиции поэта отражается по мнению В. Пешля, житейская мудрость южных народов: греческого и итальянского, сохранившаяся до сих пор

Отвергая Фортуну, Гораций готов предпочесть ей простую девушку Paupertas (бедность), не требуя от нее приданого; поэт шутит, добродушной улыбкой провожая удаляющуюся Фортуну, "возвратив дары и в добродетель облачившись", "бедности рад я и бесприданной".

И вот конец, заключение: поэт не богатый купец, он не должен униженно просить богов, чтобы они сохранили в бурю его корабль, нагруженный товарами. Нет! Сев отважно в двухвесельный челнок, доверившись Близнецам (Диоскурам) - покровителям мореплавания, он поплывет к берегу, а свою свободу не отдаст ни за какие блага и сохранит ее даже в дружбе с Меценатом. Эпикур пишет в одном из своих писем: "Боги принимают в свою среду тех, кто похож на них". Сходную мысль высказывает и Филодем, с которым был дружен в Италии Гораций: "Мудрецы - друзья богов, и боги - друзья мудрецов" (7). А в союзе с богами поэту не страшны никакие бури.

Особенно популярным в новое время стала горацианская теория "золотой середины", высказанная в известной оде к Лицинию Мурене (2, 10) 'aurea mediocritas' - это не мещански-бытовая боязнь решительного поступка или могучего поэтического взлета, презирающего ущербную "дорогу для всех". Это принцип жизненной мудрости, умеющей ограничивать в обычной, практической жизни чрезмерность тщеславных желаний и умерять страдания уверенностью, что они пройдут рано или поздно. "Золотая середина" - это умение вовремя убавить парус, если ветер стал крепнуть. Словом, как пастух в "Послании к Меценату" умеет вовремя укрыться от непогоды, как умеет мудрец приспосабливаться к условиям дня, часа, мига, так же должен поступать в жизни каждый, если не хочет рисковать счастьем.

"классицистической меры", если хотите, гармонии. Высокая гармония должна быть присуща и жизни, и поэзии, но принцип "золотой середины" далеко не охватывает всю сложность понимания гармонии Вергилием и Горацием. Это видно уже на анализе разобранной нами оды к Меценату. Ведь не "золотой середины" требует от него поэт, а напротив, решительных действий, чтобы избегнуть забот и неприятностей.

Стихотворение "на случай" вылилось здесь в жизненное 'credo' поэта: убежать от ненужных забот, бросить дымный Рим, укрыться в бедном домике поэта, "разгладить морщины на челе". В стихотворении отражены и личные чувства автора, забота, внимание, - словом, обаятельная humanitas. А свой облик он нарисовал в первом послании (20-30), и это редчайший случай такого автопортрета в римской поэзии: "Малого роста, седой преждевременно, любящий солнце, вспыльчивый, правда, легко, но также легко отходящий".

Вот он перед нами: италиец, любитель южного солнца, темпераментный, но умеющий обуздывать свои чувства. Внутренняя дисциплина - во имя красоты и гармонии! И даже небольшой портрет сохранился на кубке: лысый, с улыбающимся лицом. Вот он, тот, кто любил 'ridentem dicere verum' (8).

1. Poschl V. Horazische Lyrik. Heid. 1991. S. 346-353 Kumaniecki Keos. 42, 1944. S. 5.

2. Poschl V. Horazische Lyrik. Heid. 1991. S. 30.

4. Poschl V. Horazische Lyrik. Held. 1991. S. 37.

5. Meister K. Die Freundschaft zwischen Horaz und Maecenas //Gymnasium, 1950. S. 318. О том, что Меценат замещал Октавиана во время его отсутствия (Seneca ер. Ad Lucil. 114, 6). Ему была свойственна известная двойственность: с одной стороны, увлечение богатством и пирами, с другой - заботливость государственного деятеля. То же пишет о нем и Веллей Патеркул (2, 88, 2). Vir, ubi res vigiliam exigeret, sane exsomnis, providens, atque agenti sciens, simul vero aliquid ex negotio remitti posset, otic ac mollities paene ultra ieminam fluens.

6. Лукреций. О природе вещей. М.; Л., 1946. Кн. 2. С 1-25.

7. Simon E. Augustus Kunst und Leben in Romum die Zeiten-wende. M., 1986. S. 315.
Поэт и боги-вдохновители
Вдохновение - это могучая сила, преображающая смертного, превращающая его в поэта. Гораций - маэстро совершенной поэтической формы - искренно верил в магию поэзии. Он - vates - уже с детства состоял под покровительством богов, как существо избранное, отмеченное ими: в младенчестве его, уснувшего под кустом в Венузии, голуби заботливо прикрыли листьями (3, 49). Сабинское имение - его любимый приют - защищено чудесной волей от змей и волков (1, 17, 57), тяжелое дерево, упавшее в саду, чудом не задело его (2, 13), Камены (римские музы) спасли в бою при Филиппах (2, 7).

Кто душою чист и не злобен в жизни,

Не нужны тому ни копье злых мавров,

Стрел ядовитых.

Так, когда брожу я в саду Сабинском

Без забот, с одной только песней к милой

Лалаге моей - с бездорожным встречи

(1, 22) Поэты и влюбленные любимы богами, и песней о Лалаге можно отпугнуть даже диких волков. Главный вдохновитель поэтов - "сладкий" и "грозный" бог Дионис, и ему посвящает поэт два блестящих, уникальных в античной поэзии гимна, помогающих понять феномен Диониса и тайну "дионисийского". О них и пойдет речь дальше.

Когда Гораций издал в 23 г. до н. э. свои книги од, он, надо думать, сознавал все значение своего дерзания: "привить" формы греческой лирики к поэзии римлян.

Princeps Aolium carmen ad Italos deduxisse modos.

Это была задача трудная, хотя поэт с детства свободно владел греческим языком. Она была так трудна и так значительна для культуры Рима, что Муза в конце знаменитой оды "Памятник" (III, 30) увенчала его лавровым венком, венком Аполлона, высшей наградой римских полководцев-триумфаторов. Он сам считал это подвигом, и это действительно подвиг, посильный только гению. Сборник открывается знаменитым парадным шествием стихотворений, сложенных различными метрическими размерами, последнее из них составлено Алкеевой строфой и вливается в мир Рима органически, сливая свое и чужое. Положение оды в каждой книге всегда важно для понимания целого, а гимн Дионису, о котором у нас пойдет речь, поставлен в конце второй книги в центре всего собрания, его можно понимать, если угодно, как своего рода духовную биографию автора, его оценку собственной поэтической личности, неожиданно встретившейся с прекрасным и грозным божеством.

- своего рода вступление, экфраза местности и божественного окружения.

В горах пустынных Вакха увидел я,

Он песням - верь мне, племя грядущее, -

Учил и нимф, и козлоногих,

Настороживших свой слух, сатиров.

"хородидаскол" (учитель хора). До нас не сохранилось ни одно его изображение в этой роли.

Попав в окружение божества, поэт попадает тем самым в сферу его влияния, отделяется от обыденного, как неофит, посвящаясь в его таинства. (Musarum sacerdos 3, 1, 3, называет себя и в другой оде поэт). Зрелище настолько необычно, что Гораций даже обращается к потомкам с просьбой ему верить (credite posteri, ни в одной оде больше этого нет). Сатиры с "острыми ушами" внимательно слушают, но "острые уши" - их постоянный признак, подчеркивающий их животную природу.

Сам гимн вводится в следующей строфе криком энтузиазма поклонников божества "Эвое!", где звучат восхищение и страх. Крича с другими "Эвое!" и вступив в хоровод, поэт принимает бога в самое сердце (plenoque Bacchi pectora), но сила, исходящая от божества, страшит его: "Эвое, Вакх, помилуй, Тирсом грозящим меня не трогай!"

И вот из этого восхищения и страха складываются шесть строф - знаменитый гимн Дионису. Поэт сейчас здесь, встретившись с Вакхом, может его сочинить. А сделать это трудно: Дионис - бог чудес бог сказки, по его воле текут реки, полные воды и молока, мед струится из ветвистых дубов, как и в трагедии Еврипида "Вакханки" (142 сл.), но не только природа преображается по его воле, ему подвластен феномен бессмертия, вечной жизни, о которой мечтают все смертные. Разве не в созвездие превратил он венец своей возлюбленной Ариадны, легко устремив его в небо! Бог - поэзии, бог - дарующий бессмертие!

Вспомним, что в современном Горацию Риме сады и парки считались его владениями. Их наполняли статуи сатиров, наяд и самого Диониса, здесь текли источники - эти символы бессмертия, и хозяин виллы соприкасался с вечной жизнью, возлежа на ложе и предаваясь высоким умственным занятиям (1).

- самый "сладкий" бог одновременно может быть и самым жестоким. Эвое! Он рассыпал в прах дворец Пенфея, растерзал Ликурга, убившего по его воле жену и сына. И это раскрыто всего в одной строфе (классицизм!), в ней разъяснен смысл самого дионисийского феномена.

Поэт, соприкоснувшись с богом, получил такие же могучие силы, как вакханки. Сравнение одержимого вдохновением поэта с вакханкой еще нуждается в уточнениях. Античного материала на эту тему немного, но проясняет дело мысль, высказанная в диалоге Платона "Ион" - "Как вакханки черпают из реки мед и молоко, когда они охвачены богом, но не могут этого делать, находясь в здравом рассудке, так не может этого сделать и душа песнопевца" (Plato. Ion 534 г.). В гимне Дионису в Горация, как в вакханок, перешла сила бога, смягчающая, очаровывающая, умеряющая печаль и сила, с которой он борется против нарушителей законов и справедливости, борется своим, также вдохновленным Дионисом словом. Дионис сам говорит о себе в "Вакханках" ("Дионис для людей самый страшный и самый сладкий бог") ("Вакханки", 861).

Но в этом еще не весь феномен этого могучего бога. Он обладает еще и силой сдерживающей, умеряющей.

Под власть твою ты реки и море гнешь,

Средь гор пустынных любишь, вина вкусив,

"Гнешь под свою силу горы и реки". Да! Во время похода в Индию он перешагнул Гидасп и достиг Индийского океана (mare barbarum). Но не только море может он укротить, он - участник грозной битвы Олимпийских богов с гигантами и укротил Титана Рета "львиной лапой".

На знаменитом Пергамском алтаре, где изображен этот грозный бой, боги редко сражаются сами, за них бьются охраняющие их животные, сами же они побеждают, по словам Винкельмана: "своей духовной мощью" (2). Запомним это выражение! Бог не обязательно должен быть олицетворением грозы и бури, которую он обрушивает на мир.

Дионис у Горация - бог играющий, он действует своими чарами, или "ослеплением", сила его необорна, и он пользуется ею "шутя": оковы падают перед ним ("Я сам себя спас легко, без усилий", Вакх 612) двери сами открываются, дороги освобождаются шутя разрушает он дворец Пенфея и, насылая на смертных безумие, сам спокоен ("спокоен, не тронут печалями его божественный лик", Винкельман) (3). В войне и мире он одинаков и легко подчиняет себе даже стража преисподней - Цербера.

Хоть шла молва, что больше пригоден ты

Однако ты остался тем же

И среди мирных забав и боя.

Интересная строфа! Что скрыто за ней? По мнению В. Пешля, поэт здесь как бы мифологизирует свой собственный образ, приобщая его к миру Диониса. В самом деле, Гораций - поэт "невоинственной музы" (1, 8, 18), музы шутливой (iocosa, 3, 3, 173), шутник и весельчак, каким он часто выступает в сатирах, сражавшийся, хотя и неудачно, при Филиппах, присутствовавший при Акциумской битве - это неофит, но неофит, причастный к разным сферам жизни и поэзии, любезных Дионису.

Забавная строфа, мифологизация авторского образа, как близкого Дионису, с его чудесами и сказочными превращениями.

Ариадны), трагедия (Пенфей, Ликург), эпос(гигантомахия) - это необычно для привычной формы античного гимна. Здесь же гимн божеству приобретает гораздо более широкий диапазон, (ведь "дионисийское" начало мыслится как определяющее множество литературных жанров.) Это - универсальный бог поэзии, в чем бы она ни выражалась. Древние боги олицетворяют различные духовные сферы. И вот перед нами сфера Диониса, к которой поэт относится с глубоко личным чувством страха и восхищения. Его личные чувства заметны и в других гимнах.

Обращаясь к Меркурию, поэт называет себя Vir Mercurialis (с. 2, 17, 29). Этот светлый бог (1, 10) "смягчил нравы первобытных людей речью", сделав их тем самым "людьми", а ведь поэт тоже учит несмышленого ребенка, со своим детским лепетом, языку, а потом "воспитывает его дружескими наставлениями" (посл. II, 1, 126). Меркурий - изобретатель лиры, веселый хитрый бог, и эту "меркурианскую" линию Гораций развивает в своих сатирах. Но Меркурий и добрый помощник в трудных случаях: он примиряет противников, приводит Приама к Ахиллу в знаменитой сцене "Илиады", он же смягчает и страдания умирающих. Все это привлекает поэта к сыну Майи, также и в оде Дионису индивидуальное отношение поэта к божеству придает оде глубокий смысл.

Могучая сила песни, подчиняющей себе природу, нашла в античности самое яркое выражение в знаменитом образе Орфея. Его Гораций выбрал символом своей собственной поэзии, вдохновленной музой Клио.

Шли оттуда вслед за певцом Орфеем

Рощи покорно?

Бурных рек, ветров умерял порывы

(1, 12, 7-10) За Орфеем слепо следовали деревья, благодаря искусству матери он задерживал быстрые источники, и реки, и стремительные ветры. Как это близко к гимну Диониса! ("ты поворачиваешь реки, и варварское море", 2, 19, 17).

Как пленяло Горация это отождествление Диониса с Орфеем, видно по нескольким местам "Искусства поэзии" (а. р. 391-399). Только потому говорят об Орфее, что он укрощал своей песней львов и тигров, что он был посредником божественной воли (interpres deorum), и отучил первобытных людей от убийств и жестокости. А об Амфионе, что звуком своей лиры заставлял камни образовывать стены, ведь именно поэты объединили людей благочестивыми нравами и законами. Меркурия Гораций призывает волшебством лиры привлечь к нему сердце Лиды, потому что: "Ты можешь вести за собой деревья и тигров и задерживать быстрые реки. Твоей ласке подчинился даже сторож подземного мира" (3, 11) (4).

На такие чудеса способны бессмертные боги, но оказывается, и любимый поэт Горация Алкей такой же чудотворец: его песня полна такой волшебной силы, что стоголовое чудовище - Цербер - опускает перед ним в изумлении свои черные уши (Diehl (2, 13, 33-36)).

"сотворения жизни" заключена в искусстве. То, что прекрасно выразил Вергилий в своей пятой эклоге (5). Смерть пастуха-поэта Дафниса приводит к увяданию и гибели мира природы, в то время как цветение в ней объясняется влиянием его божественной юности и силы. Победа же над гигантами, за участие в которой прославлялся в разбираемой оде Дионис, приводится в четвертой римской оде как пример того, что нужно прислушиваться к кроткому совету муз и их служителей-поэтов, потому что боги наказывают гордость и дерзость (3, 4, 41).

Значит, мусическое не только эстетический феномен, но и фундаментальный этический принцип. Мусическое и этическое слиты!

Едва успеет Цезарь великий вновь

В бою уставших воинов в град вернуть,

Труды военные закончив,

Вы кротость в мысли льете ему и, влив,

Благие рады...

(3, 4, 38-42) Таково глубокое значение поэтического искусства: музы облагораживают воинственные чувства правителей, они дают им благие советы, исполненные clementiae (кротости) и humanitatis (человечности).

В другой оде, близкой по жанру к дифирамбу, также воспевается мощь фантазии (вдохновения). Побужденный Дионисом, поэт мчится в лес или в грот, вдаль от людей, где он сложит песню и причислит Августа к великим богам Олимпа. "Небывалое буду петь, и доселе никем в мире не петое". Как же открылся поэту этот небывалый замысел? Прозрение иллюстрируется удивительным по красоте сравнением с тем видом, который увидела внезапно пробужденная в горах вакханка, объятая чарами бога:

Видя Гебр пред собой, снежную Фракию

И Родоп, что лишь варварской

Попираем стопой, диву дивуется,

Так с пути своего сойдя,

(3, 25-9-20) Вся ода выдержана в бурном ритме, конец строки, что редко у Горация, не совпадает с границей размера. Возбужденным криком поэт отвергает "ничтожное", "повседневное" и ищет новое, никем ранее не петое. Ему любо идти "нехоженой тропой", как эллинистическому поэту Каллимаху. Встречается этот образ и у Лукреция:

В сердце глубоко мне тирс вонзила надежда на славу

И одновременно грудь наполнила мне сладкою страстью

К Музам, которой теперь вдохновляемый с доброю мыслью

Раньше ничья не ступала нога. Мне отрадно устами

К свежим припасть родникам и отрадно чело мне украсить

Чудным венком из цветов, доселе неведомых, коим

Прежде меня никому не венчали головы Музы.

Но Лукреций-материалист заменил Диониса его "Тирсом", как Гораций, он жаждет идти новым путем, но его встречают идиллически-элисейские пейзажи: сады Эпикура с благовонными цветами (7).

У Горация в темпе стремительном, почти захлебывающемся (и это грань классицизма! - соответствие содержания стилю) нарисован пленительный суровый пейзаж, где тщетно искать сходства с Тибуром или Тиволи. Местом важнейших таинств считали Киферон, но и его деталей не дает поэт. Он конструирует могучую, покрытую снегом равнину Фракии, Гебр, Родоп, по которому ступала лишь "варварская стопа".

Вакханка потрясена увиденным, и нарисованный в центре оды пейзаж символизирует грандиозность и величие гимна, который мечтает сочинить поэт.

Пейзажи и у Вергилия, и у Горация - постоянное выражение определенного состояния души, реальность в них сознательно преображается в полные глубокого смысла интерпретации, в символы, благодаря этому создается своеобразный язык пейзажа (8).

К вышним близит, меня роща прохладная

Там, где нимф хоровод легкий с сатирами,

Ставит выше толпы...

(4, 35) "Выше толпы" поднимает поэта не просто роща, и не просто плющ, а местность, населенная богами. Пейзаж поэта - это одухотворенная выдумка, это "реальность", поднятая в высокую сферу. Как пейзажи в римских парках и настенных картинах.

Прельщает слух и зренье мое? Брожу

Священной рощей, мнится - тихо

Реют зефиры, ручьи струятся.

(3, 4, 5) Но в таких местах Дионис - грозный и веселый бог - не чувствует себя дома, (хотя и римский сад - его область). С пейзажем Родопских гор - мощным и величавым, гармонирует сказочная сила божества, вдыхаемая им в его служителей; слабые девушки наяды вырывают в один миг с корнем вековые дубы. Бог царствует среди суровой и грозной природы. Перед лицом такой мощи поэт не может воспевать больше "ничтожное", "повседневное", "мелкое".

Сладко и страшно идти поэту за Дионисом, но ему нужна его могучая вдохновенная сила.

Дифирамб совершенен по лаконизму, по тому энтузиазму и подъему, каким окрашена каждая строфа, а образ изумленно созерцающей непривычную красоту северной Фракии вакханки вошел в мировую поэзию и увековечен замечательным немецким поэтом-романтиком Новалисом:

Куда влечешь ты меня,

Полнота моего сердца,

Бог опьянения?

Я пройду с необычным мужеством.

О, какая пещера

Слышит, что в венок звезд

Цезарь будет мной поднят

Не слыханные, никогда не произнесенные смертными

Я буду говорить истины.

Как пламенная ночная странница,

Вакхическая девушка

И фракийскому снегу,

И Родопе в стране дикарей,

Так и мне кажется удивительным и чудесным

И воды рек,

(Перевод автора)

1. Grimal P. Les jardins romains. Paris, 1889.

2. Winkelmann. Geschichte der Kunst des Altertums. Dresden 1884. S. 166, 329.

3. Winkelmann. Geschichte der Kunst des Altertums. Dresden, 1884. S. 161.

5. Schikers P. Horaz ac divina voluptas. Etudes sur la poetique et la poesie de Lucrece. Amsterdam, 1970. S. 31.

6. Jeanmaire H. Dionysos. Paris, 1951.

7. Otto W. Dionysos. 3 Anfl. Frankfurt, 1980.

8. Poschl V. Horazische Lyrik. Heid., 1991. S. 168.

Любовная тема занимает в одах Горация одно из важнейших мест. Уже в первых парадных девяти одах мощно звучат любовные мотивы. Гораций настаивает на том, что он, прежде всего, поэт любви, пиров и веселья. Но его оды лишь изредка напоминают прославленные в век Августа любовные элегии классиков этого жанра Тибула, Проперция и Овидия. Его, как приверженца классицизма, прошедшего школу Филодема в Неаполе, глубоко изучившего греческую философию и поэзию в самих Афинах, поэта, пытающегося охватить в своей поэзии все многообразие жизни, и любовь интересует, как одна из тайн духовного мира человека, со всеми своими радостями и страданиями. Он стоит как бы на расстоянии от нее, рисуя разнообразные ее аспекты: жгучую страсть, ревность, нежность, мстительность, но, испытывая и сам любовные страдания, не изливает их в непосредственно-эмоциональной форме, а скорее наблюдает за ними (1). При этом каждая ода, посвященная этой теме - шедевр поэтического мастерства. Эта отточенность формы при отсутствии "лирики", в нашем понимании этого слова, отталкивала великого Гете от поэзии Горация (2).

Наша задача - разобраться в своеобразии его любовных од, хотя на пути современных исследователей стоит еще много трудностей.

Сегодня можно считать установленным, что оды Горация, изданные в 23 г. до н. э. (кн. I-III) были искусно скомпонованы, и автор рассчитывал, что читатель пойдет по тому пути, который был указан ему автором. Начальные оды трех книг образуют известное единство: оды 1-9 первой книги, так называемые "парадные", связаны уже тем, что составлены разными лирическими размерами. Оды 1-12 второй книги до II, 12, сложенные попеременно сапфической и алкеевой строфой, образуют кольцевую композицию, поддерживающуюся в своей симметричности перекрещивающимися связями.

Двенадцать стихотворений, вводящих в третью книгу, образуют единство одним тем, что шесть из них посвящены политическим темам, а шесть - любви и дружбе, представляя тем самым обе сферы горацианской лирики: политическую и частную. При этом встает вопрос, каким образом любовная тема - главная с древности в лирической поэзии - была введена Горацием в свои оды (3).

-32).

... Меня роща прохладная

Там, где нимф хоровод легкий с сатирами,

Ставит выше толпы...

В прохладной роще - символе божественной сферы, куда доступ открыт только посвященным, поэт вступает в хоровод нимф и сатиров, это боги - мифологические персонификации сил природы, но здесь они и воплощение радости жизни и любви.

- и поэт сам себя характеризует этим словом, т. е. причисляет себя к певцам любви и пиров (V, 31).

Хороводный танец нимф и сатиров - это и танец любви, как это видно из большой вводной оды к четвертой книге (к Венере). Дважды в день мальчики и девочки у храма богини славят танцами могущество Венеры, танцуют, охваченные чувством любви.

Дважды в день пред тобою там

В пляске будут ходить отроки с девами

И во славу твою трикрат

Во второй оде к Августу появляется Венера Эрицина (имеется в виду Venus Genetrix - родоначальница рода Юлиев), но не в "официальном виде": она упоительно смеется, вокруг нее летает Шутка (locus) и Купидон, и именно этот ее облик особенно созвучен поэту радости и любви. Образ Венеры появляется и в напутствии Вергилию (1, 3). Здесь она призывается как богиня моря и защитница мореплавателей.

Но особенно большое место занимает любовь в оде к Сестию (Consul suffectus 23 г. до н. э.). Здесь Венера - предводительница весеннего танца нимф и граций:

И при сиянии Луны Венера водит хоровод

И Грации нежные вместе с нимфами

(1, 4, 5-7) Здесь живо еще представление о том, что танец способствует расцвету природы, ну, а в восемнадцатой оде третьей книги, где описывается жертва Фавну (Veneris sodalis - союзнику Венеры) в тенистой роще, неожиданно возникает мелодия смерти. Тема горацианская - "знаменитое" 'Carpe diem', ведь в сыром и хмуром доме Плутона Сестию не придется любоваться прелестью любимца Ликида.

И, конечно, эпическая поэзия чужда Горацию, и он решительно отвергает в оде к Агриппе (1, 6) - соправителю Августа, второму после него человеку в Риме, предложение написать эпическую поэму об их деяниях: "Муза его не воинственна и дар невелик".

Стыд и Музы запрет лировладычицы

Мирной мне не велят, чуждому подвигов,

И тебя унижать хвалой.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я пою о пирах и о прелестницах,

Острый, чей ноготок страшен для юношей,

Я поэт легкомысленный.

(1, 6, 9-12) Оду, обращенную к Планку, мы уже разбирали (1, 4). Отрицательная же сторона любовной страсти продемонстрирована на примере разрушительной любви Лиды к красавцу Сибарису, искусному наезднику и пловцу. Он теряет силы и волю, покоряясь красотке, как Ахилл у дочерей Никомеда. Поэт удивляется власти красавицы и сочувствует Сибарису, найдя еще тему, среди многих, достойную размышлений и удивления.

Совсем иначе звучит последняя, разбиравшаяся уже нами ода (I, 9) последняя из девяти, здесь юноше дается совет 'donee virenti canities abest morosa' пока старость дряхлая еще далека от юноши - "наслаждаться жизнью".

Перед нами целая гамма мотивов, симфония разнообразных чувств, ясное желание считаться прежде всего поэтом любви, радостей, пиров выражено уже в первых девяти одах. Но Гораций всегда остается Горацием. Да! Он претендует на честь быть лирическим поэтом, но какие сложные задачи ставит этот жанр перед ним. Создатель monumentum aere perennius стремится и этот жанр, традиционнейший из традиционных обогатить жизненной мудростью, найти в нем непреходящую красоту, приобщающую влюбленного к богам, но и объять своим мудрым взглядом пестроту, противоречивость, горести и страдания, которые омрачают любовь. Он внимательный наблюдатель тончайших нюансов чувств и, вместе с тем, искушенный знаток "жизненных реалий". При этом - и это в нем "велико и неизменно" - гуманнейший художник, всегда спешащий на помощь страдающему, ошибающемуся, потерявшему путь человеку.

"парадных" стихотворений, следуя за одами к Меценату, Августу, Планку, Вергилию Сестию и Агриппе, и уже это заставляет нас обратить на нее пристальное внимание.

Кто тот юноша был, Пирра, признайся мне,

Кто тебя обнимал в гроте приветливом,

Весь в цветах, раздушенный,

Для кого не украсила

Веру в счастье свое будет оплакивать

И дивиться жестоким

Волнам, бурею вызванным.

Тот, кто полон тобой, кто так надеется

И не ведает ветра

Перемен. О несчастные,

Все, пред кем ты блестишь светом обманчивым!

Про меня же гласит надпись священная,

Богу моря уж отданы.

Поэт смотрит здесь на юношу с улыбающимся сочувствием, и с веселой иронией на свои собственные отношения с Пиррой. С трудом освободился он от любовных страданий и, как спасенный от кораблекрушения, посвятил свое ex-voto (благодарственное приношение) богу моря. Однако тот, кто пишет это таким шутливым тоном, на самом деле, конечно, жестоко пострадал от любви.

И тем не менее он отводит Пирре такое почетное место в своей книге. Удивительна и двойственность строк: miseri quibus/intemptata nites ("несчастны те, кому ты только сияла, не отдавшись им").

Пирре говорится: "счастливы те, кому ты принадлежала". Значит, поэт не только радуется освобождению, но и озарен воспоминаниями о счастливых мгновениях. Пирра была для него желанной "оковой", как он говорит в конце оды (1, 33) о Миртале.

Улыбалась любовь, скованным с Мирталой,

Что бурливой была моря вдоль выступов

И изгибов Калабрии.

Пирра близка Барине, кому Гораций посвятил одну из самых выразительных од:

И старик скупой, молодые жены

За мужей своих пред твоим трепещут

Жадным дыханьем.

(2, 8) Ее не могут бросить ни прежние поклонники, ни толпы юных, становящихся ее рабами. От ложных клятв она хорошеет еще больше, и это смешно Венере и нимфам, и Купидону, точащему свои жгучие стрелы.

- также одно из чудес, неподвластных человеку, сочетание сладких и жестоких чувств одновременно, и Гораций, удивляясь такому феномену как Пирра (роковая женщина), одновременно сочувствует ее жертвам. Сочувствие, не мешающее горацианской иронии и шутке, - главная черта августовской поэзии. Автор од пытается разобраться в таинстве страсти и вместе с тем, поняв ее суть, принимает на себя роль "учителя любви", правда, в более тонком и элегантном смысле, чем в 'Ars amatoria' Овидия. Он обращается к женщинам и девушкам в своих одах с чувством глубокой симпатии, давая дружеские советы, предостерегая, ободряя. Это также важная для него часть его римских читателей, ее также нужно приобщить к высокому искусству, облагородить, поднять к блеску современной римской культуры, нравственно возвысить. В шести одах третьей книги, следующих за шестью римскими, поэт стремится в антитезе "политической поэзии" и "частной" показать как, по его мнению, общественное и частное должно быть связано друг с другом и какую роль в ней занимает любовь.

Оды вводятся стихотворением к Астерии, которой советуется остаться верной возлюбленному, из-за бури задерживающемуся на восточном берегу Адриатики, где хозяйка явно пытается совратить его:

"Не нужно плакать о Гигесе, он вернется весной, храня тебе верность, хотя вероломная хозяйка соблазняла его притчами об изменах" (3, 7).

В противоположность этому Необуле советуете не противиться любви к прекрасному Гебру (3, 12)

Дева бедная не может ни Амуру дать простора.

Всебичующих упреков.

Здесь содержится намек на другую Необулу, ставшую знаменитой благодаря греческому поэту Архилоху, о ком сохранилась легенда, что в женитьбе на Необуле отказал поэту ее отец Ликамб, за что и он, и она были заклеймены такими издевательскими ямбами, что покончили жизнь самоубийством.

К совету хранить верность присоединяется совет - любить, совету противостоять соблазну - совет последовать призыву сердца. Связаны эти оды и тем, что герои здесь - ловкие пловцы: одного зовут Энипей (сын Посейдона), другого - Гебр (бог реки). Между ними вставлены оды, где поэт говорит от своего имени: приглашение к Меценату (3, 9), где он называет себя 'Caelebs' (в настоящее время без возлюбленной), замечательный диалог влюбленных, обещающих друг другу вечную любовь после ссоры (Donee gratus eram tibi (3, 9)) и парадно-инструментованная ода (3, 2), где поэт призывает на помощь лиру Меркурия, которая может приманить тигров и задержать стремительные реки, а теперь она должна помешать сопротивлению Лиды, которая обязана полюбить поэта, а не обречь его на смерть, как Данаиды, убившие своих женихов. Пусть станет той из них, которая пожелала юношу и сама готова была умереть! Великий мифологический пример приводится, чтобы вызвать в памяти высочайший образ "жертвующей ради любви" девушки, подобной Лаодамии, ушедшей из жизни при вести о гибели под Троей ее молодого мужа Протезилая. Гораций близок здесь к толкованию любви, свойственной римской любовной элегии. Встречается у него и мотив о разрушительной, губящей любви - также характерный для элегиков. Автор погибает от ревности, слушая похвалы Лидии красавцу Телефу, "он не владеет своим умом", слезы катятся из глаз, "выдавая огонь, сердце сжигающий". "Я сгораю..." (1, 13, 8-12). Но в конце он намекает на надежду любить вечно, которая его избавит от страданий, а ее - убережет от ошибок. Прекрасны строки, в которых сказано, чем очаровывает его Лидия:

... Oscula, quae Venus

(1, 13, 15-16) "Поцелуи, которые Венера напоила пятой частью своего нектара".

Гораций показывает нам любящего поэта в разных положениях, и личное сливается с подмеченными у других наблюдениями, образуя известное поэтическое единство, и нельзя, как считали раньше, видеть в любовных стихотворениях Горация только шутливую игру с отовсюду заимствованными мотивами. Пора понять, что поэт эпохи Августа - всегда индивидуальность, и можно, и нужно поднимать "ширмы", за которыми он скрывается.

Показать многообразие аспектов и в этой сфере жизни - его задача, но она имеет и другую сторону, о которой говорил Гете, называя свои стихотворения "Дневником внутренних переживании", в известной степени это можно отнести и к Горацию. Личное явно присутствует во многих его одах, особенно любовных, многогранных по ситуациям и обилию чувств: радости, ревности и мечте о счастливой взаимности.

В рассмотренной оде 1, 13 есть еще одна важная особенность: ошибочной форме любви поэт противопоставляет идеальную. "Если ты отдаешься мне, тебе не опасен ревнивый Телеф".

Быть надолго тому, кто так неистово

Милый ротик уродует

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Те лишь много крат счастливы,

Им, не слушая жалобы,

Не изменит любовь раньше, чем смерть придет.

В Риме почитались два бога любви: Cupido и Amor (страсть и любовное влечение). Они родственны эротам Eros и Anteros (Eros = Cupido, Anteros = Amor).

В эпоху Ренессанса их отчасти отождествляли с Eros Pandemos и Eros Urania, получивших широкое распространение в философии и искусстве. На одной картине Тициана на вилле Боргезе в Риме изображены Eros и Anteros; Eros завязывает Венере глаза, и крылья его коротки, другой - идеальная форма любви, с огромными крыльями, готов уже взлететь к высокому небу. Но эти формы любви, дополняющие друг друга, образуют единство. На этом единстве основано и единство разбираемой оды - любовь стремится к совершенной форме, но при этом не уходит. Повсюду, где любовные чувства находят свое выражение в форме близкой к элегии, она серьезна и здесь нет шутки и иронии. Но есть один пример где мотивы римской элегии и греческой любовной поэзии иронически переоформлены и превращены в игру. Это ода Галатее (3, 27). Ода обращена к неверной возлюбленной, покинувшей влюбленного с соперником; смесь благих пожеланий и проклятий, предупреждение о наступающей старости, издевательства в духе известной римлянам (но для нас потерянной) элегии поэта Галла, посвященной изменившей ему Ликориде. Во второй части рассказан миф о Европе. Похищенная быком, она себя упрекает и готова искупить свою вину:

Я б его мечом изрубила в гневе,

Я б ему рога обломала, был хоть

Мил так недавно

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Внемлет бог какой - среди львов я голой

Пусть бы блуждала!..

В резкой, издевательской форме заставляет Гораций страдать Европу, заменяющую здесь Галатею. Готовая на самоистязания, она даже готова ходить среди львов голой, как в римском амфитеатре.

Между тем Венера

Лук он ослабил.

Всласть натешась, Венера напоминает Европе, что в ее честь названа целая часть света.

Но смеется здесь не только Венера, но и сам Гораций, лишь под конец смягчаясь к вероломной Галатее (misericordia) (5).

Подытожим наши впечатления: любовная тема представлена в одах достаточно широко, мы выбрали главные, опустив много сценок (возлюбленные за пиром, в саду, под тенью платанов, где женщина - участница веселья и украшение пиршества). Для поэта любовная тема - свой своеобразный космос, к которому он внимательно присматривается: его интересуют разнообразные нюансы страстей, мотивы и положения, видит он и возвышающий характер "высокой любви", к которой и сам стремится как к идеалу. Перед нами живой, темпераментный италиец, облагороженный искусством и высокой культурой с ее humanitas, misericordia, dementia. Гораций, как видим, был не только поэтом-философом, но и поэтом любви.

2. Goethes Gesprache mit Riemer. 3, Febr., 1889. Artemis Ausgabe. Bd., 23, S. 23, 87.

3. Poschl V. Horazische. Lyrik. Heid. 1991. S. 340.

4. Wlosok A. Amor und Cupido // Harward Stud. 79, 1975. P. 179.

5. Friedrich W. Europa und der Stier // Nachrichten der Akademie der Wissenschaften. Gottingen. (Phil. Hist.). 5. 1959. S. 8 ff.

Друг Мецената, подданный Августа, Гораций, вместе с тем, как мы видели, предпочитает частную жизнь и всячески отстаивает свою свободу. Как примирить это противоречие? Существует мнение, что после поражения при Филиппах поэт отвернулся от политики и, войдя в круг, близкий Августу, стал превозносить официальную идеологию, чтобы сохранить независимость личного существования (1).

Эти взгляды примитивны и несостоятельны, потому что у Горация не было поочередного увлечения частным и политическим и его отношение к Августу как к "сотеру", положившему конец гражданским войнам, не менялось на протяжении всего его творчества. В основе этого лежала не лесть и "приспособленчество", а глубокое понимание исторической ситуации, поражающее нас в римских одах.

Конечно, взгляды поэта развивались как в художественной, так и в политической и религиозной сферах. Его резкий поворот от Брута (битва при Филиппах) к Меценату и Августу запечатлен в четырнадцатой оде первой книги.

О корабль, отнесут в море опять тебя Волны.

Неужели не видишь,

Что твой борт потерял уже

Весла?..

Но мы должны принимать во внимание, что лирика Горация - не лирика в современном смысле, не отражение сугубо личных переживаний, тем более в политических одах, где он выступает не как частное лицо, а как рупор общественности, как римский vates.

"энкомий") имела твердо установленные формы и сложилась задолго до Горация. Эллинистические жанры таких прославлений, так же как и эллинистический царский церемониал вошли в Риме не только в литературу, но встречаются на монетах и статуях. Большой материал в этой области собран сегодня итальянским ученым А. Алфольди (2).

В оде Горация Августу Divis orte bonis (4, 5) возвращение в Рим императора сравнивается с приходом весны:

Вождь наш добрый, верни свет своей родине!

Лишь блеснет, как весна, лик лучезарный твой

Пред народом, для нас дни веселей пойдут,

(4, 5, 5-8) Этот мотив световой символики эллинистических восточных богов-сотеров (спасителей) и умирающих и воскресающих богов Диониса, Осириса, Адониса, использованный поэтом, доказывает, что панегирики Горация опираются на дань традиции, он их не создал, может быть, несколько изменил и обогатил римской ментальностыо и искренностью. При всей своей ориентации на "римское", Август не запрещал почитать себя в восточно-эллинистических формах не только в провинции, но и в Риме. Но главное состояло в том, что вера в Сотера-Августа охватила тогда все слои общества, мечтавшего об очищении от преступлений гражданских войн, только поэтому и могли воскреснуть и вера в римских царей, и в эллинистический апофеоз правителей, слившихся тогда в широко распространенных пророчествах Сивиллы (3).

Чтобы ответить на вопрос об искренности таких апофеозов, нужно принять во внимание, что для Рима была характерна известная автономия разных областей жизни (политической, культурной, сакральной), причем столь прочная, что принадлежащие к разным сферам подчинялись принятым требованиям и традициям даже не будучи согласны с ними. Становясь должностным лицом, римлянин превращался в выразителя надперсональных установлений и взглядов, но при этом в частной сфере мог придерживаться совсем других убеждений. Известно, что Цицерон в своем диалоге "О природе богов" предлагает придерживаться официальной религии, тут же опровергая ее доводами философии. Это жестоко осуждали впоследствии христианские писатели Минуций Фелике и Августин (De vere religione) (4).

Гораций в своих панегириках, выступая как vates, следовал твердым литературным традициям, другой вопрос - личные отношения. При всем преклонении перед принцепсом поэт отказался стать секретарем императора по переписке (ab epistulis). Он избегал близости с высокопоставленными, и не с него начался обычай иметь влиятельных вольноотпущенников, близких к правителям (как будет потом).

Меценат при всей дружбе с поэтом оставался для него "человеком политики", от которого он был рад укрыться в своем Сабинском имении. Множество сатир, посланий и од свидетельствуют о различии их жизненных идеалов. В сатире 1, 6 Гораций восхваляет патрона за то, что этот "потомок этрусских царей" не презрел сына раба. Но низкое положение его устраивало: оно охраняло его от политики и стало просто благом судьбы - убежищем от забот и опасностей. В сатире 2, 6 поэт уже стал amicus и convictus Мецената, но и это чревато опасностями: город, обязательное присутствие в нем, шум, грохот, пыль!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

О noctes cenaeque deum...

(О деревня, когда я тебя увижу!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

- пиры богов?)

(Sat 2, 6) В басне о деревенской и городской мыши, которую рассказывает за ужином друг-поселянин (городская пригласила деревенскую полакомиться объедками пира, а та потом не могла вылезти через прежнюю дырку обратно), легко просматривается, как в сущности проблематично было положение поэта как друга "вельможи", а в знаменитом рассказе о Дамасиппе (Sat 2, 3) друг-стоик издевается над поэтом, пытающимся, как лягушка, раздуться до размеров теленка, чтобы дорасти до патрона. К себе самому относит он в послании Аристию Фуску (1, 10) басню о лошади, победившей оленя с помощью человека но за это лишившейся свободы (узда, поводья) Еще острее басня о лисе (1, 7), попавшей через щель в корзину с овощами и объевшейся там. Ласка советует ей вернуться к прежним размерам, чтобы вырваться на свободу. Но тут смеющийся Гораций произносит свое решительное: "Нет!" ("Если это относится ко мне, то я от всего отказываюсь", cuncta resigno).

Очарование этих басен в том, что, когда речь идет о Меценате и политике, поэт пользуется масками.

Мы уже рассматривали знаменитую оду: 'Tyrrhena regum progenies', где поэт отвергает политическую сферу жизни, любезную Меценату, предпочитая жизнь бедняка, озаренную присутствием муз. Но мусическое связано для него с обширной областью культуры, где есть место и политике ("Искусство поэзии" 391-397). Усмирение хищников Орфеем и постройка фиванских стен Амфионом, с помощью волшебства музыки, толкуется им аллегорически: оба поэта-волшебника были и строителями городов, и создателями культуры.

Некогда древний Орфей, жрец богов, провозвестник их воли,

Вот отчего говорят, что и львов укротил он, и тигров.

Фивские стены возвел Амфион, оттого нам преданье

Повествует о нем, что он лирными звуками камни

Двигал с их места, куда ни хотел, сладкогласием Лиры.

- религию любви) естественно поэтому, что центр частной жизни переносится в эти сферы. Мир же политики противостоит этому сладостному существованию. Но одно без другого невозможно. И поэт отдает себе в этом полный отчет.

Вот перед нами грозная ода Parcus deorum cultor (1, 34). Гораций здесь становится устрашенным свидетелем того, как внезапный гром раздается с безоблачного неба. Он потрясает землю, подземный мир, "крайние пределы" Вселенной. Такое устрашающее явление природы римляне назвали 'prodigium' (зловещее предзнаменование). В нем проявляется необоримая мощь богов, отождествляемая поэтом с судьбой: "только она может сделать низкое высоким, низринуть славного, сорвать венец с головы одного, чтобы, ликуя, увенчать им другого" - тут не поможет философия Эпикура, поможет только 'religio' и полная покорность.

Речь идет несомненно о катастрофе гражданских войн. Чем поддержит потрясенный мир поэзия? Политическая тема звучит в полный голос в знаменитой оде о фортуне (1, 35). Стихотворение кипит возмущением против политического предательства, поругания верности, яростно защищает справедливость. Поэт выступает здесь с призывом быть милосердными к побежденным. Перед нами темпераментный, мудрый, политически мыслящий поэт.

Ты властна смертных с низшей ступени ввысь

Вознесть, и гордые триумфы

К тебе взывает, слезной мольбой томя,

Крестьянин бедный; вод госпожу, тебя

Зовет и тот, кто кораблями

Бурное море дразнить желает,

В руке железной гвозди всегда неся,

Свинец расплавленный и клинья,

Скобы кривые - для глыб скрепленья.

(1, 35, 20) Но главное для суждения о Горации-политике - его блистательные римские оды (3, 1-6). Они занимают среди его стихотворений особое месте. Став прославленным поэтом, известным каждому римлянину, он считает возможным выступить, в роли "воспитателя" граждан и "советчика" императора. Август с ним несомненно считался, и то, что именно ему было поручено составить знаменитый гимн (carmen saeculare) на торжественном празднестве Обновления веков (17 г. до н. э.), свидетельствует об этом.

Но удивительно, что в первой оде прославляется именно идеал бедности в противоположность жизни могучих и богатых, язвы которой с беспощадностью обнажаются. Можно иметь обширные земли, похваляться славой и могуществом, но смерть все равно настигнет каждого, а страх и заботы, как дамоклов меч, будут висеть над головой всегда, лишая спокойствия и сна.

А кто доволен только насущным, тем

Совсем не страшен бурного моря шум.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На хлопотливые богатства

Мирные нивы долин Сабинских

Эта ода явно связана с разбиравшейся нами ранее (3, 29), где также прославлены эпикурейские идеалы автора, и таким образом книга обрамляется стихотворениями, где звучат личные убеждения поэта. Но его идеал имеет твердое и необходимое место во всем порядке римской жизни (виллы, культ досуга - otium). Политический строй, который не обеспечивал бы такого существования, не удовлетворил бы Горация. Именно поэтому так важно положение первой оды среди других, которые символически воспроизводят общий строй римского мира. В ней достигнуто равновесие между личным и политическим, между личностью и государством, стоической и эпикурейской философией. Обе они важны как теоретический базис римской жизни. В то время как первая ода остается в сфере частной жизни поэта, во второй прославляется одно из важнейших общественных достоинств - мужество в военных и политических делах.

Красна и сладка смерть за отечество,

И не щадит у молодежи

Спин и поджилок затрепетавших.

Падений жалких в жизни не ведая

Сияет доблесть славой немеркнущей

Власти, по прихоти толп народных

И, открывая небо достойному

Бессмертия, Доблесть рвется заказанным

Путем подняться, и на крыльях

(3, 2) Virtus, - не подчиняется воле толпы, до конца остается верна обязанностям, принятым на себя политическим деятелем, и поэтому ей обеспечена высшая награда - Бессмертие.

Высокие нравственные идеалы - вот основа, на которой должна держаться любая политика. Гораций указывает путь - благородный и обязательный для каждого римлянина, кем бы он ни был: воином, государственным деятелем, гражданином.

Но есть еще и доблесть "хранителей тайн", имеются в виду Элевсинские мистерии:

... est et fidele tuta silentia

... Но есть награда также

хранителям тайн.

Но, конечно, подразумеваются здесь не мистерии, а как бы обволакивающая их участников праведная безупречность, блистательная красота, нечто стоящее выше всего политического так, что можно подумать, что Гораций думает здесь и о себе. Помните? 'mea virtute me involvo' (3, 25) ("я облекусь в свою доблесть").

Чего не портит пагубный бег времен?

- нас

Негодней вырастили; наше

Будет потомство еще порочней;

(3, 45) Как объяснить это? Вероятно, сознание вины и предчувствие гибели было не чуждо римлянам и в "Золотой век" Августа.

В римском цикле од Гораций показывает своим современникам дорогу к исцелению, но если его не будет, остается частная жизнь с ее радостями. Поэт верит в равновесие двух сфер: личной (otium) и политической (Respublica), ведь семья и общественная жизнь всегда были теми столпами, поддерживаемыми правом и религией, на которых держалось римское общество. И именно августовская культура, подняв и прославив исконно римское (mos maiorum, religio) одновременно придала небывалый блеск и совершенно новое значение частному, личному и этим внесла бесценный вклад в общую культуру человечества.

- мудрый созерцатель жизни и глубоко понимающий горе и беды современного Рима, что и позволило ему выступить в роли vates в политических одах. Алкеева строфа дала повод поставить ударение на одной из главных тем лирики Алкея - политической.

1. Poschl V. Horaz und die Politik. Kunst und Wirklichkeit in der Dichtung. Kleine Schriften I. Heid., 1979. S. 145.

2. Alfoldi A. Zum Panzerschmuck der Augustusstatue vom Prima porta // Romische Mitteilungen 64. 1937. S. 48-63.

3. Poschl V. Horaz und die Politik Kunst und Wirklichkeit in der Dichtung. Kleine Schriften I. Heid., 1979. S. 153-155.

4. Poschl V. Horaz und die Politik Kunst und Wirklichkeit in der Dichtung. Kleine Schriften I. Heid., 1979. S. 155-155.

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
морева-вулих

# data[].attributes.attachment_link.title
Морева-Вулих Н. В. Лирика Горация

# data[].attributes.attachment_link.description
Лирика Горация © Морева-Вулих Н. В. Римский классицизм: творчество Вергилия, лирика Горация. СПб., Изд-во Гуманитарное Агентство "Академический Проект", 2000. Стр. 185-247. http://www.horatius.ru/index. xps?14. 1. 34 Современником Вергилия был, близкий ему по классицистическому направлению в поэзии и не менее прославленный в веках, Квинт Гораций Флакк (65-8 гг. до н. э.).