# data[].attributes.body
1. Определение понятия "психологическая саморегуляция"
2. Важность данной темы для жизни человека

# data[].attributes.headline
Книга Эпиктета "Беседы"

# data[].attributes.subject
Книга Эпиктета "Беседы"

# data[].attributes.body
Эпиктет был стоиком и в своих работах обсуждал понятие самоконтроля и саморегуляции. Он считал, что мы не можем контролировать мир вокруг нас, но мы можем контролировать нашу реакцию на него. Эпиктет учил людей, как контролировать свои мысли и эмоции, чтобы достичь более гармоничной жизни.

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Читать онлайн

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Эпиктет

Беседы

ПРЕДИСЛОВИЕ

РОЖДЕНИЕ СТОИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ

Историю того или иного периода духовного развития человечества, видимо, лучше всего можно понять, внимательно читая груды тех философов, которые были наиболее популярны у современников. В них в концентрированном виде выражались заботы и печали времени. Эпоха, которая отразилась в трудах философа-стоика Эпиктета (вторая половина I - начало II века), сейчас, как и много лет тому назад, привлекает особое внимание многих мыслящих людей, став переломной для духовного сознания человечества. Ведь именно тогда трудились евангелисты, превращая личную память о земном существовании Спасителя в факт истории всего человечества, ибо, сколь ни велик был его подвиг, не зафиксированный пером, он не смог бы стать уроком и примером для человечества. В это же (примерно) время отмечается наивысший подъем римского стоицизма, своеобразной и яркой философской школы, наверное самой римской из всех, какие когда-либо произрастали на скудной для философии римской почве. Сенека, Эпиктет, Марк Аврелий - три мыслителя, столь близкие друг к другу по исходным философским положениям, и столь различные по конечным выводам, к которые они приходили после долгих и тяжких раздумий. Творчество каждого из них - это сложный сплав традиций той философской школы, к которой они принадлежали, среды, в которой каждый из них рос и воспитывался и которая дала ему его личный жизненный опыт, и, наконец, собственного неповторимого "я".

Стоическая школа возникла в начале эллинистической эпохи и получила свое название от "стои пойкиле" ("расписного портика") в Афинах, где происходили беседы и занятия основателя этой школы Зенона (уроженца города Кития на острове Кипр). Зенон стоял во главе школы 58 лет и умер в 264 году до Р. X. Преемником Зенона по руководству школой был Клеант. Как бы вторым основателем школы являлся Хрисипп (280 - 207 годы до Р. X.), о котором так часто в своих "Беседах" вспоминал Эпиктет. В древности говорили: "Если бы не было Хрисиппа, не было бы и Стой"(Diog. Laert., VII, 7, 183). Именно Хрисиппу принадлежит заслуга придания учению стоиков законченной и целостной формы. Хрисипп был необыкновенно плодовит (по преданию, его перу принадлежат 705 трудов). К сожалению, из трудов ранних стоиков до нас дошли только очень небольшие по объему фрагменты, и их учение может быть восстановлено только в самых общих чертах.

История стоицизма была достаточно долгой и сложной. Поколения Зенона, Клеанта и Хрисиппа представляют так называемую Раннюю (или Древнюю) Стою. Средняя Стоя представлена, главным образом, трудами Панэтия и Посидония и охватывает II и I века до Р. X. Наконец, в первые века после Р. X. приходит время Поздней, или римской, Стои.

Учение стоиков было ответом философии на новые потребности жизни, возникшие в эллинистическую эпоху. Совершенно неслучайным является то обстоятельство, что в период походов Александра Македонского и войн его преемников-диадохов рождаются три великие школы эллинистической мысли: стоическая, эпикурейская и киническая (последняя, правда, чуть-чуть раньше). Старые же школы, столь активные в более раннее время, - академики (школа Платона) и перипатетики (школа Аристотеля) - переживают упадок.

При всем разнообразии разрабатываемых философских проблем, истинная суть этих старых школ заключалась в учении о "благой жизни". Исследования природы, теория познания - все это были ступени к "Политике", то есть к проблеме человеческого общества. И для Платона и для Аристотеля, да, в сущности, для всех греческих философов, их предшественников и современников, единственной полноценной и высокоразвитой формой организации общества является полис. По их представлению, греческий мир именно тем отличается от варварского, что он достиг высшего развития цивилизации, где господствует полис. Задача философии состоит в том, чтобы создать идеальную модель полиса, наиболее полно отвечающую его внутренней сущности. Это необходимо для того, чтобы сделать полис неподвластным переменам, которые, в противном случае, приведут его к гибели. Вторая задача философии - научить граждан жить в этом полисе.

Здесь мы не можем давать развернутую характеристику полису. Отметим только, что он представлял собой один из типов общины и, как таковой, был построен на коллективистских началах. Не все полисы были демократическими, но, если пользоваться категориями М. Вебера, "идеальным типом" полиса был именно демократический, и общее направление развития Греции, пока оно шло по восходящей линии, было направлением в сторону демократии. Суверенитет народного собрания, то есть коллектива граждан, существовал даже в олигархических полисах. Рядовые граждане могли быть ограничены в правах, например, они не могли быть избраны на руководящие посты, но все основные решения всегда принимались только народным собранием. Полис создавал свою систему моральных ориентиров для граждан, главной из которых была идея о том, что он - высшая ценность для всех граждан и его благополучие- гарантия благополучия всех граждан. Полис требовал от своих граждан полной отдачи всех их сил - духовных и физических, - а если необходимо, то и жизни. Не вызывает сомнения, что эта система моральных ценностей отражала ту реальность, в которой существовал гражданин.
Читать дальше

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
эпиктет беседы читать онлайн

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
беседы книга

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
читать беседы онлайн бесплатно

# data[].attributes.attachment_link.title
Эпиктет: Беседы

# data[].attributes.attachment_link.description
Эпиктет Беседы ПРЕДИСЛОВИЕ РОЖДЕНИЕ СТОИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФИИ Историю того или иного периода духовного развития человечества, видимо, лучше всего можно понять, внимательно читая груды тех философов, которые были наиболее популярны у современников. В них в концентрированном виде выражались заботы и печали времени.

# data[].attributes.headline
М.А. Лукьяненко, Основы саморегуляцией.  

# data[].attributes.subject
М.А. Лукьяненко, Основы саморегуляцией.  

# data[].attributes.body
https://www.canva.com/design/DAFZTC8LRXg/el28oWdQMKrJPTYj4mJiXg/edit?utm_content=DAFZTC8LRXg&utm_campaign=designshare&utm_medium=link2&utm_source=sharebutton

# data[].attributes.attachment_link.title
Project Kickoff Whiteboard in Purple Red Basic Style

# data[].attributes.body
1.    Понятие психологической саморегуляции и ее значение для жизни человека.

2.     Теория психологической саморегуляции:

3.     Методы саморегуляции:

4.     Эффективность методов саморегуляции:

5.     Практика психологической саморегуляции:

6.     Преимущества психологической саморегуляции:

7.     Препятствия для саморегуляции:

(a)     Отсутствие мотивации

(b)     Отсутствие времени

(c)     Недостаточное знание методов саморегуляции

(d)     Негативные убеждения и стереотипы.

8.     Примеры успешной практики саморегуляции:

(a)     Способы преодоления негативных эмоций и стресса

(b)     Управление вредными привычками, такими как курение и употребление алкоголя

(c)     Развитие уверенности в себе и самодисциплины.

9.     Тренировка психологической саморегуляции:

(a)     Регулярное применение методов саморегуляции

(b)     Оценка результатов и корректировка подхода

(c)     Создание благоприятной атмосферы для саморегуляции

(d)     Привлечение поддержки окружающих.

10. Применение саморегуляции в различных сферах жизни:

(a)     Саморегуляция в работе и учебе

(b)     Саморегуляция в личных отношениях

(c)     Саморегуляция в спорте и физической активности.

11. Связь между саморегуляцией и эмоциональным интеллектом:

(a)     Понятие эмоционального интеллекта

(b)     Взаимосвязь между эмоциональным интеллектом и способностью к саморегуляции

(c)     Развитие эмоционального интеллекта для улучшения психологической саморегуляции.

12. Практика саморегуляции как важный аспект психического здоровья и благополучия

# data[].attributes.body
1.Методы саморегуляции.
2.Организация времени.
3.Психологическая разгрузка.
4.Медитация, плюсы и минусы.

# data[].attributes.headline
Самопрограмирование

# data[].attributes.subject
Самопрограмирование

# data[].attributes.body
https://www.canva.com/design/DAFZ6AlWXO0/Bci2In3MQCH5kuwIbrDPow/view?utm_content=DAFZ6AlWXO0&utm_campaign=designshare&utm_medium=link&utm_source=publishsharelink

# data[].attributes.attachment_link.title
Самопрограммирование

# data[].attributes.body
1. Основные концепции и определения психологической саморегуляции

2. Стадии процесса саморегуляции: от обнаружения проблемы до ее решения

3. Виды психологической саморегуляции: поведенческая, когнитивная и эмоциональная.

# data[].attributes.body
1. Видео описание и практика психологической саморегуляции.
2. Связь физических упражнений с психологической саморегуляцией.
3.Пример "Студенты и стресс". Подробное рассмотрение практики и ее влияние на стрессовые ситуации.
4.Медитации лучше, чем лекарственные препараты.

# data[].attributes.body
1. Влияние ментального состояние на физическое
2. Достижение благополучия через практики
3. Адаптация лучше сопротивления

# data[].attributes.body
1. Результаты исследований на тему эффективности различных методов саморегуляции

2. Индивидуальный подход к выбору метода саморегуляции

3. Необходимость обучения и практики для достижения эффективности.

# data[].attributes.body
1. Улучшение физического и психического здоровья
2. Улучшение качества жизни

3. Уменьшение влияния стресса на организм

4. Развитие самодисциплины и уверенности в себе.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник- учебное пособие

# data[].attributes.headline
П.П. Бруданов, Влияния навыков психической саморегуляции на успешность образования и обучения

# data[].attributes.subject
П.П. Бруданов, Влияния навыков психической саморегуляции на успешность образования и обучения

# data[].attributes.headline
" Методы саморегуляции и психологической разгрузки" - И.Е. Марина

# data[].attributes.subject
" Методы саморегуляции и психологической разгрузки" - И.Е. Марина

# data[].attributes.attachment_link.title
методы псих саморегуляции

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Учебное пособие

# data[].attributes.headline
Психология воли, Ильин Е.П.

# data[].attributes.subject
Психология воли, Ильин Е.П.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Оглавление

Е. П. Ильин - Психология воли

Предисловие ко второму изданию

Предисловие к первому изданию

Введение

Глава 1. Теории воли

1.1. Воля как волюнтаризм

1.2. Воля как свободный выбор

1.3. Воля как произвольная мотивация

1.4. Воля как долженствование

1.5. Воля как особая форма психической регуляции

1.6. Воля как контроль за действием

1.7. Воля как механизм преодоления внешних и внутренних препятствий и трудностей

1.8. Слабости противоборствующих по вопросу о природе воли направлений

Глава 2. Воля как произвольное управление поведением и деятельностью человека

2.1. Является ли воля реальным психологическим явлением?

2.2. Воля как синоним произвольности

2.3. Воля - это волевая регуляция или произвольное управление?

2.4. Структура произвольного акта

2.5. Произвольные и волевые действия

Глава 3. Психофизиологические механизмы произвольного управления поведением и деятельностью

3.1. Условно-рефлекторные теории произвольного управления

3.2. Функциональные системы и произвольное управление действиями и деятельностью

3.3. Сознательность и преднамеренность как признаки произвольного управления

3.4. Связь произвольного управления с речевыми сигналами

3.5. Представление как компонент произвольного управления

3.6. Морфофункциональные структуры произвольного управления

Глава 4. Самоинициация произвольных действий

4.1. Представления о непроизвольной инициации произвольных действий

4.2. Представления о сознательной инициации волевых действий

Глава 5. Сознательный самоконтроль как форма произвольного управления

5.1. Развитие идеи о самоконтроле

5.2. Роль обратной связи и ее механизмы в процессе самоконтроля действий

5.3. Произвольное внимание как инструмент самоконтроля

5.4. Самоконтроль и автоматизация действий

5.5. Самоконтроль поведения

Глава 6. Волевая регуляция и волевое усилие (самомобилизация)

6.1. Что такое "волевой человек"

6.2. Волевая регуляция и сила воли

6.3. О моральной оценке проявления силы воли

6.4. Волевые состояния

6.5. Соотношение волевой и эмоциональной регуляции

6.6. Волевое усилие как один из механизмов волевой регуляции

6.7. Природа волевого усилия

6.8. Самостимуляция как механизм актуализации волевого усилия

6.9. Характеристики и виды волевого усилия

Глава 7. Волевые качества личности

7.1. Что такое волевые качества личности

7.2. Состав волевых качеств

7.3. Структура и общие характеристики волевых качеств

7.4. От чего зависит уровень проявления волевых качеств

7.5. Насколько объективно оценочное суждение о волевых качествах

7.6. Классификации волевых качеств

Глава 8. Характеристика отдельных волевых качеств

8.1. Волевые качества, связанные с целеустремленностью

8.2. Волевые качества, характеризующие самообладание

Глава 9. Возрастные и половые особенности произвольной активности

9.1. О происхождении произвольных реакций в онтогенезе

9.2. Возрастные особенности произвольного управления

9.3. Возрастные изменения волевых качеств

Глава 10. Безвольное поведение

10.1. Различные проявления безволия

10.2. Лень

10.3. Выученная беспомощность

Глава 11. Патология воли

11.1. Нарушения произвольного управления психическими процессами

11.2. Нарушение целесообразности действий

11.3. Расстройства произвольных двигательных действий

11.4. Моторные нарушения речи

11.5. Нарушение силы волевых побуждений

11.6. Нарушения в развитии волевой сферы у умственно отсталых детей и детей с задержками психического развития

Глава 12. Развитие силы воли

12.1. Стратегия и тактика развития силы воли

12.2. Формирование морального компонента силы воли

12.3. Развитие волевых качеств

Глава 13. Методы изучения волевых качеств

13.1. Что пытаются измерить

13.2. Трудности в изучении волевых качеств

13.3. Методы изучения волевых качеств

Вместо заключения

Научный словарь терминов

Бытовой словарь терминов, характеризующих волевую сферу личности

Фразеологический тематический словарь

Список литературы

Приложение. Методики изучения волевых качеств

1. Методики для оценки и самооценки волевых качеств

2. Экспериментальные и неэкспериментальные методики изучения смелости

3. Экспериментальное изучение упорства

4. Экспериментальные методики изучения терпеливости

5. Изучение произвольного самоконтроля

6. Экспериментальное изучение выдержки

7. Методики изучения решительности

8. Нейродинамическая диагностика волевых качеств

9. Методики выявления лености

10. Самооценка организованности

Е. П. Ильин
Психология воли

Предисловие ко второму изданию

За время, прошедшее после первого издания этой книги (2000 г.), существенных сдвигов в исследовании проблемы психологии воли не произошло. По-прежнему некоторые физиологи с нескрываемой иронией спрашивают: "А что такое воля?" По-прежнему В. А. Иванников пишет, что "понятие воли не означает какую-то реальность, а является теоретическим конструктом, введенным в науку для объяснения этой реальности" [2006, с. 186]. По-прежнему утверждается, что "неправомерно переходить к обобщениям в плане понимания воли вообще" (Ю. Б. Гиппенрейтер [2005, с. 17]) и что волевые функции являются частным случаем произвольных функций. Однако при этом не объясняется, что же такое произвольные функции и чем они отличаются от волевых [там же, с. 16].

По-прежнему количество публикаций о воле можно пересчитать по пальцам одной руки, а само понятие "воля" является редким гостем в фундаментальных трудах не только российских, но и западных психологов. Правда, есть и признаки возрождения интереса к этой проблеме. Так, в переиздании книги Х. Хекхаузена "Мотивация и деятельность" (2003) появилась глава "Волевые процессы: реализация интенций". Однако это оказалось нужным автору не для того, чтобы включить мотивацию в структуру волевого (произвольного) поведения, а для того, чтобы отделить мотивацию от волевых процессов. Между тем Б. Раш писал, что воля без мотивов так же невозможна, как зрение без света или слух без звука [цит. по: Ярошевский, 1986, с. 156].

Поэтому в двух моих книгах, "Психология воли" и "Мотивация и мотивы" (как частично и в третьей - "Эмоции и чувства"), рассматривается одна и та же проблема - психология произвольного (волевого) управления поведением и деятельностью человека. Изложение этой проблемы в одной книге нереально из-за чрезмерно большого ее масштаба. Если же пойти по пути сокращения материала, то потеряется много интересной и важной информации, относящейся к волевой, мотивационной и эмоциональной сферам человека, изучение каждой из которых может представлять самостоятельный интерес.

Во второе издание данной книги включены некоторые новые теоретические и экспериментальные данные о воле, а параграф "Безвольное поведение" первого издания расширен за счет обсуждения вопроса о лени и выделен в самостоятельную главу. В приложении приводятся методики выявления лености.

Предисловие к первому изданию

Когда после сражения у Бородино в 1812 г. прославленный кавалерист наполеоновской армии маршал Мюрат укорял своих генералов в недостаточной энергичности кавалерийских атак, один из генералов ответил: "Во всем виноваты лошади - они недостаточно патриотичны. Наши солдаты воюют блестяще, если у них нет даже хлеба, но лошади без сена не трогаются с места" [Роковые решения вермахта, 1999, с. 126-127].

В этом диалоге отразилось главное отличие поведения человека от поведения животных - у человека имеются мотивация и "сила воли".

Проблема воли, произвольной и волевой регуляции поведения и деятельности человека, давно занимает умы ученых, вызывая острые споры и дискуссии. Еще в Древней Греции обозначились две точки зрения на понимание воли: аффективная и интеллектуалистическая. Платон понимал волю как некую способность души, определяющую и побуждающую активность человека. Аристотель связывал волю с разумом. Этот дуализм в той или иной форме сохранился и до сего времени.

Несмотря на то что за последнюю четверть века защищено несколько докторских диссертаций по этой проблеме, она все еще далека от разрешения. До сих пор взгляды психологов резко расходятся даже по самым узловым вопросам, связанным с данной темой. Одни отрицают наличие воли как самостоятельного психологического явления, ставят под сомнение ценность самого понятия "воля" (Г. Инглиш, А. Инглиш [H. English, A. English, 1958]), другие, отстаивая самостоятельность воли, видят только одну ее сторону - способность преодолевать затруднения и препятствия (А. Ц. Пуни [1973; 1977]). И нередко в научных работах произвольная регуляция оказывается оторванной от воли.

Физиологами же проблема воли и произвольного управления попросту игнорируется. Ни в одном из учебных пособий по высшей нервной деятельности, вышедшем за последние десятилетия, эта проблема даже не упоминается, как будто ее нет вообще.

Все это вызывает значительные трудности при изложении проблемы воли как в процессе преподавания психологии, так и при поиске адекватных методов диагностики степени развития "силы воли".

Одной из задач данной монографии является критическое рассмотрение проблемы воли как произвольного, т. е. сознательного и преднамеренного ( мотивированного ) управления со стороны человека своим поведением, деятельностью, эмоциями.

Вопрос о сущности воли с самого начала оказался тесно связанным с проблемой мотивации, с объяснением причин и механизмов активности человека. Изучая волю, ученые неизбежно затрагивали вопросы мотивации, а изучая мотивацию - непременно касались и волевой регуляции. И это не случайно, так как оба этих направления в психологии обсуждают одну и ту же проблему - механизмы сознательного целесообразного поведения. Однако это не мешает ученым в одном случае отождествлять волю и мотивацию, а в другом - отрывать их друг от друга. И то и другое приводит в итоге к тому, что мотивация в большинстве случаев исследуется как самостоятельная проблема. Вследствие этого воля и мотивация в качестве побудителей и регуляторов деятельности рассматриваются как самостоятельные психические феномены. Например, В. И. Селиванов заметил, что "несомненной заслугой научной психологии является установление тесной связи воли человека с его системой побуждений" [1971, с. 9]. Моя же позиция состоит в том, что необходимо говорить не просто о связи воли и мотивации, а о включенности мотивации человека в его волю. Еще Н. Ах [Ach, 1905] писал, что из двух сторон проблемы воли - осуществление намерения и детерминация - в научных работах изучалась только вторая сторона. Тем самым он включил мотивацию в волю.

Особенностью моего подхода к изложению вопроса о волевой сфере является то, что я рассматриваю не волю как мотивацию (точнее, волю - не только как мотивацию), но, наоборот, мотивацию - как волевую (произвольную) интеллектуальную активность человека, как существенную часть произвольного управления.

Однако пусть читателя не удивляет, что данная книга не касается вопросов мотивации. Этой обширной и относительно самостоятельной проблеме посвящена другая моя книга ( Ильин Е. П . Мотивация и мотивы. СПб., 2000). В то же время по замыслу обе книги составляют единое целое, и в книге "Мотивация и мотивы" лишь подробно рассматривается одна из функций произвольного управления (воли).

Несмотря на то что мотивация составляет с волей единое целое - так как без мотивации нет воли, - функции воли не сводятся только к побуждению активности человека (самодетерминации). Она проявляет себя и в инициации (запуске) действий, и в сознательном контроле за ними, и в преодолении возникающих по ходу деятельности затруднений. В связи с этим в книге рассматриваются вопросы самоинициации действий, самоконтроля и самомобилизации. Здесь подробно анализируются соотношения между произвольным управлением и волевой регуляцией; вскрывается, что стоит за понятием "сила воли"; по-новому раскрывается сущность и структура волевых качеств; дается описание способов развития волевой сферы человека и ее нарушение при различных патологиях. В конце книги приведены научный и бытовой волевой словарь терминов и фраз, а также методы и методики изучения волевой регуляции.

При написании данной книги я опирался не только на литературные источники, малодоступные для широкого круга читателей, но и на обширные экспериментальные данные, полученные моими учениками.

Введение

Поведение человека обусловливается различными физиологическими и психологическими механизмами. Это, с одной стороны, безусловно-рефлекторные и условно-рефлекторные механизмы, определяющие непроизвольную активность человека, и, с другой стороны, произвольное управление, связанное не только с физиологическими, но и с психологическими механизмами (рис. 1).
Рис. 1. Виды механизмов детерминации поведения
Словесные обозначения причин проявления человеком активности в соответствии с вышеприведенной схемой можно разделить на три группы. В первую входят слова, означающие активность, не управляемую личностью, во вторую - слова, означающие произвольную активность, вызванную потребностями и желаниями человека, и в третью - слова, означающие вынужденную активность человека, которую он проявляет против своего желания или при отсутствии такового (табл. 1).
Таблица 1. Классификация слов-понятий, характеризующих физиологические и психологические механизмы активности человека

Начало рефлекторному подходу в изучении механизмов поведения положил французский ученый Р. Декарт (первая половина XVII в.), говоривший о машинообразном характере поведения человека и животных. Однако машинообразность, рефлекс Р. Декарт относил только к неосознаваемым (телесным) функциям, куда, между прочим, он включил и ряд психических функций (ощущение, восприятие, представления, память, воображение, аффекты). Собственно психическим Р. Декарт считал только то, что пронизывается разумом или осознается мыслящей субстанцией. Наличие двух субстанций (телесной и духовной) привело к психофизическому параллелизму в понимании механизмов управления жизнедеятельностью и поведением человека, существованию двух независимых друг от друга механизмов, которые иногда вступают во взаимодействие друг с другом. Местом встречи духовного и телесного Р. Декарт считал шишковидную железу, с его точки зрения, - орган мыслящей субстанции.

...

В целом в поведении и деятельности человека Р. Декарт выделил три уровня: безусловно-рефлекторные акты, страсти души и, наконец, мышление и волю, с которыми связано осуществление произвольных актов.

...

Эволюционное учение Ч. Дарвина дало сильный толчок к стремлению ученых свести к минимуму различия между человеком и животными. На первые позиции в изучении механизмов управления поведением вышли физиологи. И здесь в первую очередь надо назвать великого русского ученого И. М. Сеченова.

Детерминизм И. М. Сеченова состоит в том, что вся внешняя активность человека, включая и высшую произвольность, связанную с мотивами долга, любви к Родине и т. п., рассматривалась им как рефлексы, которые начинаются с чувственного возбуждения, а не по велению абстрактной воли. А значит, причинность поведения человека материальна, объективна, поскольку вызывающие чувственное возбуждение сигналы тоже материальны, объективны.

Особое место И. М. Сеченов отвел волевой (произвольной) активности человека, выделяя в ней не только физиологические механизмы, но и психологические. В связи с этим он писал: "Воля властна пускать в ход в каждом данном случае не только ту форму движения, которая ему наиболее соответствует, но любую из всех, которые вообще известны человеку. Мне хочется плакать, а я могу петь веселые песенки, танцевать; меня тянет вправо, а я иду влево; чувство самосохранения говорит мне "стой, там тебя ожидает смерть", а я иду дальше. Воля не есть какой-то безличный агент, распоряжающийся только движением, - это и деятельная сторона разума и морального чувства, управляющая движением во имя того или другого и часто наперекор даже чувству самосохранения... Эта-то ярко осознаваемая возможность, выражающаяся в словах "я хочу и сделаю", и есть та неприступная с виду цитадель, в которой сидит обыденное учение о произвольности" [1953, с. 177-178].

Хотя произвольное поведение человека у И. М. Сеченова и рефлекторно, но понимание рефлекса имеет существенные отличия от традиционного для того времени. Под "мозговой машиной" И. М. Сеченов понимал не простое передаточное устройство внешнего раздражителя на двигательный аппарат, а механизм, снабженный несколькими центрально-нервными придатками, от деятельности которых зависит конечный эффект воздействия внешнего импульса, т. е. поведение человека: тормозные центры, центры эмоций, память о прежних воздействиях.

К сожалению, при дальнейшем развитии рефлекторной теории многое из взглядов И. М. Сеченова на произвольность поведения было утеряно, в частности исчезло понимание психологических механизмов. Произвольная регуляция свелась к условно-рефлекторной, и поведение человека, не говоря уже о поведении животных, во многом опять стало рассматриваться как машинообразное.

...

Сложность изучения проблемы воли состоит в том, что как в обыденном, так и в научном сознании воля понимается по-разному. В обыденном сознании она предстает то как свобода ("вольный казак", "вольному воля"), то как выражение желания человека (вспомним "Сказку о золотом петушке" А. С. Пушкина: "Волю первую твою / Я исполню как мою"; или, например, в обыденном языке "делать что-то насильно" означает "делать против своей воли, желания"), то как проявление силы характера (противопоставление: волевой - безвольный). Этот разнобой в обыденном понимании воли нашел отражение и в научном ее понимании двумя противоборствующими направлениями. Одно из них связано со свободой воли, свободой выбора, независимо от внешних обстоятельств, другое - с детерминизмом, с внешней обусловленностью поведения человека, которая превращает его чуть ли не в автомат.

...

...

При этом одни авторы под волей понимают всякую произвольную регуляцию (либо более широко, что приводит к волюнтаризму; либо более узко, трактуя волю как произвольную мотивацию), другие же склонны учитывать только те акты человеческого поведения, которые ориентированы на преодоление трудностей и препятствий. Последнее направление по существу понимает волю как силу воли (отсюда и характеристики человека как волевого или безвольного). Совершенно очевидно, что понимание воли сквозь призму свободы воли (что хочу, то и делаю, вопреки необходимости, ситуации) явно противоречит пониманию воли как, прежде всего, силы воли, когда человек ограничивает свои желания, побуждения, исходя из целесообразности, обстоятельств. Отсюда проистекает существующая неоднозначность в понимании волевой (произвольной) и неволевой активности. С другой стороны, в физиологии имеется тенденция сводить волю к речевым самоприказам, к саморегуляции с участием второй сигнальной системы.

Нельзя не отметить и того обстоятельства, что в работах одних исследователей (В. А. Иванников) наблюдается стремление вытеснить из волевой сферы психические явления, которые могут быть объяснены и без использования понятия "воля" (появляется даже тенденция, по примеру западной психологии, тему "Воля" в учебниках вообще не рассматривать), другие же исследователи (В. К. Калин), наоборот, считают, что многие ранее полученные факты необходимо трактовать именно с позиции теории воли.

Высказываются различные точки зрения относительно природы волевого усилия, состава и сущности разных волевых качеств, способов их развития. Значительные трудности имеются и при определении уровня развития этих качеств. Отсутствие экспериментальных методов изучения многих волевых качеств, с точной количественной фиксацией характеристик волевого поведения, вынуждает прибегать к субъективным методам исследования - наблюдению и интерпретации поведенческих актов, опросу, самооценке. Часто результаты объективного и субъективного изучения волевых проявлений существенно расходятся. Кроме того, на проявление волевых качеств значительное влияние оказывает сила мотива, которая точно не измеряема.

К настоящему времени сформировалось несколько научных направлений, по-разному истолковывающих понятие "воля": воля как волюнтаризм, воля как свобода выбора, воля как произвольное управление поведением, воля как мотивация, воля как волевая регуляция. Правда, подчас причисление того или иного автора к какому-либо направлению становится чисто условным, так как в излагаемой им точке зрения можно встретить моменты, относящиеся к разным направлениям.

1.1. Воля как волюнтаризм

В попытках объяснить механизмы поведения человека в рамках проблемы воли возникло направление, получившее в 1883 г., с легкой руки немецкого социолога Ф. Тённиса, название "волюнтаризм" и признающее волю особой, надприродной силой. Согласно учению волюнтаризма, волевые акты ничем не определяются, но сами определяют ход психических процессов. Формирование этого по существу философского направления в изучении воли имеет свою предысторию. Эпикур первым поставил вопрос о спонтанном, ничем не детерминированном, свободном выборе поведения. Причиной возникновения подобного учения явился кризис представлений античной философии о том, что главной духовной способностью человека является разум, мышление. Блаженный Августин выдвинул положение о том, что действиями души и тела управляет воля. Именно она побуждает душу к самопознанию, строит из чувственных отпечатков вещей их образы, извлекает из души заложенные в ней идеи. Первенство воли перед интеллектом подчеркивал и И. Д. Скотт ("воля выше мышления").

Еще дальше пошли немецкие философы А. Шопенгауэр и Э. Гартман, объявившие волю космической силой, слепым и бессознательным первопринципом, от которого берут свое начало все психические проявления человека. Сознание и интеллект являются, по Шопенгауэру, вторичными проявлениями воли.

...

Таким образом, в крайнем своем выражении волюнтаризм противопоставлял волевое начало объективным законам природы и общества, утверждал независимость человеческой воли от окружающей действительности.

Оформившись в трудах А. Шопенгауэра в качестве самостоятельного философского направления, волюнтаризм проник и в психологию. Волюнтаристского взгляда на проблему воли придерживались многие видные психологи конца ХIХ - начала ХХ в.

Против такого понимания поведения человека и связанного с этим объяснения воли выступали многие философы и психологи. В частности, еще Б. Спиноза отрицал беспричинное поведение, поскольку сама "воля, как и все остальное, нуждается в причине". Поэтому он писал: "Люди заблуждаются, считая себя свободными. Это мнение основано на том, что свои действия они сознают, причин же, которыми они определяются, не знают" [1957, с. 433]. В то же время сам философ понимал волю как такое стремление человека, которое относится только к душе, а не к телу. Воля у Б. Спинозы - это способность, благодаря которой душа утверждает или отрицает, определяет, что истинно, а что ложно, а желание - способность, благодаря которой душа домогается какой-либо вещи или отвращается от нее.

...

И. Кант признавал в равной степени доказуемыми как тезис о свободе воли, так и антитезис о том, что воля несвободна. Решая проблему человеческой свободы, Кант подверг критическому анализу как христианское учение о свободе воли, так и концепции механистического детерминизма. Несостоятельность христианского учения о воле И. Кант видел в том, что в нем конечной причиной человеческих поступков выступает не сам человек, а бог. И поскольку эта причина находится вне власти человека, он в конечном счете остается безвольной игрушкой сверхъестественных сил.

Но и механистический детерминизм, по мнению Канта, является фаталистическим учением, которое превращает человеческое поведение в игру марионеток, трактуя человека лишь как природное существо. В действительности же, писал Кант, человек - не пассивно-механическое, а деятельностно-волевое существо, поскольку он способен ставить перед собой определенные цели и в соответствии с ними строить свои действия. Ошибка материалистов, полагал Кант, состоит в том, что на место божьего всемогущества они ставят могущество природы, перед которой человек оказался таким же беспомощным, как и перед богом. В обоих случаях над человеком стоят внешние, чуждые ему силы.

Стремясь к компромиссу между материализмом и идеализмом, И. Кант выдвинул тезис о двойственности человека: он является эмпирическим и умопостигаемым существом. В качестве первого человек подчинен причинным связям чувственного мира и не обладает свободой. Но как умопостигаемое существо, обладающее нравственной волей, он абсолютно свободен. В отличие от воли, которая определяется чувственными побуждениями, волю, происходящую от разума, И. Кант называл свободной волей. Он считал, что воля становится свободной при подчинении ее нравственному закону. В силу этого человек оказывается способным действовать не только по чувственным впечатлениям (желаниям), но и на основании представлений о полезном и вредном. "Свободу должно предполагать как свойство воли всех разумных существ", - писал И. Кант [1964, с. 300].

В отличие от волюнтаристов, Кант доказывал, что воля должна быть детерминирована, однако в этой роли выступают не внешние, эмпирические побуждения, лишающие человека свободы, а ничем не обусловленный, существующий априори, до опыта, нравственный закон, известный любому здравому рассудку. По мнению И. Канта, мысль о свободе человеческой воли навязывается нам именно этим законом. Не будь нравственного закона, люди никогда бы не думали ни о какой свободе воли и не испытывали бы в ней никакой необходимости. Только следуя долгу, человек свободен в своих поступках, ибо долг как нравственный закон имеет свой источник в самой личности.

Г. Гегель пытался преодолеть дуализм кантовской концепции, согласно которой человек оказывается раздвоенным на мыслящего, с одной стороны, и волящего - с другой. По его образному выражению, воля у человека, если следовать И. Канту, находится как бы в одном кармане, а мышление - в другом.

Г. Гегель свободу воли считал свободой вообще, включая в нее свободу слова, религиозную свободу и т. д., переведя рассмотрение этого вопроса из личностного аспекта в социально-политический. Свобода, по Гегелю, есть сама воля; это тождественные, по своей сути, понятия.

В отличие от Канта, обособлявшего волю от мышления, Гегель выдвинул тезис об их единстве: вне и помимо мышления воля невозможна, и она не является некой особой сущностью, наличествующей в человеке наряду с мышлением. Мышление и воля, по Гегелю, - это две стороны духа: теоретическая и практическая; они взаимно проникают и дополняют друг друга. Различие же между ними состоит в специфике подхода к внешнему миру: мышление стремится наиболее адекватно его познать, а воля - преобразовать.

Свободу воли Гегель рассматривал как необходимую предпосылку практической деятельности человека. Содержательные компоненты человеческого сознания - цели, стремления и т. п. - сами по себе существуют лишь в форме возможности; это только намерения человека. И только воля переводит их из возможности в действительность. Поэтому воля у Гегеля есть деятельность человека.

Антиподом понятия свободы воли является в учении Гегеля понятие произвола. Здесь он следовал за французскими просветителями, один из которых, Ш. Монтескье, подчеркивал, что "свобода состоит совсем не в том, чтобы делать то, что хочется... Свобода может заключаться лишь в том, чтобы иметь возможность сделать то, чего должно хотеть..." [1955, с. 288-289].

Произвол, по Гегелю, это низшая ступень развития воли, "отрицательная свобода". На этой ступени мы имеем дело с природной волей, содержание которой составляют страсти, влечения, склонности и т. п. В социальном плане произвол есть выражение крайнего субъективизма и эгоизма, идущего вразрез с принципами, регулирующими жизнедеятельность человека в интересах общества в целом. Сознательный, свободный человек должен подавлять в себе субъективистские тенденции и воспитывать "чувство ничтожности себялюбия".

Последний представитель немецкой классической философии Л. Фейербах тоже стремился найти научное решение проблемы свободы воли. Поэтому он отбросил представления о свободе воли как о сверхъестественном феномене некоей сущности, лишенной материального носителя.

Воля, считал Фейербах, может быть лишь у живого, чувствующего человека, "ибо что такое воля, как не желающий человек?" [1955, с. 580]. Предмет, способный удовлетворить желание, становится желаемым и вызывает ощущение, которым направляется стремление субъекта к этому предмету. Поэтому первым условием проявления воли, по Фейербаху, служит ощущение. Где оно отсутствует, там нет и воли. В этом смысле воля не свободна, но она хочет быть свободной.

Л. Фейербах выступал против гегелевского отождествления воли и мышления, хотя и не отделял их друг от друга: нет мышления без воли, она должна присутствовать в нем, так как в противном случае мышление было бы пустым, бесплодным и мертвым.

Однако Фейербах критиковал механистический детерминизм (присутствующий в понимании воли как рефлекса) за абсолютизацию необходимости, приводящей к фатализму. "Ни одно человеческое действие не случается, конечно, с безусловной абсолютной необходимостью, ибо между началом и концом, между чистой мыслью и действительным намерением, даже между решением и самим действием может еще выступать во мне бесчисленное количество господствующих звеньев..." [там же, с. 639].

Против волюнтаризма выступали и физиологи, которые волевое (произвольное) поведение рассматривали не только как детерминированное, но и как рефлекторное. Впервые это положение было обосновано И. М. Сеченовым в его классической работе "Рефлексы головного мозга". Сеченов категорически не соглашался с тем, что "так как человек волен поступать и согласно своим мыслям и желаниям, и наперекор им, - значит, между ним и поступками должна стоять особая свободная сила, которая и называется волей" [1953, с. 246].

...

Противники волюнтаризма утверждали, что свобода воли означает не что иное, как возможность принимать решения со знанием дела. Причем эта возможность относится и к подавлению побуждений, а не только к инициации действий. Недаром Л. С. Выготский [1983], ссылаясь на Блонделя, писал, что волевое, или произвольное, поведение есть поведение социальное по своему существу и что максимум воли есть максимум повиновения. Поэтому отсутствие свободы в принятии решений еще не говорит об отсутствии воли.

...

В советской психологии и философии волюнтаризм стал нарицательным понятием, означающим господство произвола, ничем не ограниченного удовлетворения потребностей, желаний ("чего моя левая нога захочет").

Другим философским мировоззрением, имеющим корни в учении о свободе воли, стал экзистенциализм (философия существования), наиболее яркими представителями которого являются М. Хайдеггер, К. Ясперс, Ж. П. Сартр, А. Камю. Экзистенциализм рассматривает свободу как абсолютно свободную волю, не обусловленную никакими внешними социальными обстоятельствами. Человек не связан с обществом никакими нравственными обязательствами и ответственностью. Поэтому он своеволен и безответствен. Любая норма является для него подавлением его личности.

Однако необходимо отметить и положительную роль, которую сыграли представления о свободе воли, в частности - в отстаивании понимания воли как самостоятельной проблемы, как качественно своеобразного психического явления, не сводимого к ассоциации представлений и движений, которое нашло отражение в "автогенетических" теориях воли (В. Вундт [1912]; Н. Ах [Ach, 1905; 1910]; И. Линдворский [Lindworsky, 1923]). Кроме того, обсуждение темы "свободы воли" привлекло внимание и к проблеме "свободного выбора".

1.2. Воля как свободный выбор

Голландский философ Б. Спиноза понимал борьбу побуждений как борьбу идей. В связи с этим для него разум и воля были одним и тем же. Воля у Спинозы выступает как осознание внешней детерминации, которая субъективно воспринимается в качестве собственного добровольного решения, внутренней свободы.

Свобода выбора в философии традиционно рассматривалась как реальная сфера проявления свободы воли, как ее практическое выражение. Некоторые философы вообще сводили проблему свободы воли к проблеме свободного выбора действия. Однако английский мыслитель Дж. Локк пытался вычленить вопрос о свободном выборе из общей проблемы свободы воли. В волевых актах, по Локку, человек, как правило, не в состоянии быть свободным, он подчинен необходимости. Свобода же состоит "именно в том, что мы можем действовать или не действовать согласно нашему выбору или желанию" [1960, с. 259].

...

Немецкий идеалист В. Виндельбанд [1904] утверждал, что свободный выбор является чисто внутренним процессом, содержащим в самом себе критерий своей целесообразности. Он различал три отграниченных друг от друга этапа выбора: 1) возникновение отдельных влечений, из которых каждое, если бы оно было единственным, непосредственно перешло бы в действие; 2) взаимная задержка и уравновешивание влечений, выбор между которыми приводит к решению; 3) волевой импульс, с помощью которого незадержанное или определенное выбором хотение переходит в соответствующее физическое действие.

Американский психолог У. Джемс [1991] считал главной функцией воли принятие решения о действии при наличии в сознании одновременно двух или более идей движения. Наличие конкурирующей идеи тормозит переход представления о движении в действие, поэтому для совершения действия надо осуществить выбор идеи и принять решение ("Fiat!" ( лат .) - "Да будет!"). Выбор совершается на основе интереса и заключается в направлении внимания на избранный объект, после чего начинается движение, так как импульс к движению сообщает та идея, которая в данную минуту овладела вниманием человека. Поэтому волевое усилие состоит в направлении человеком своего сознания на непривлекательный, но нужный объект и сосредоточении на нем всего внимания. Причисляя себя к волюнтаристам, У. Джемс считал волю самостоятельной силой души, обладающей способностью к принятию решений о действии.

Волю как выбор одного из нескольких побуждений или как разрешение конфликта мотивов рассматривали Г. И. Челпанов [1926], Ф. Лерш [Lersch, 1956], В. Е. Франкл [1990] и др.

Л. С. Выготский при обсуждении проблемы воли также связывал это понятие со свободой выбора: "Самым характерным для овладения собственным поведением является выбор, и недаром старая психология, изучая волевые процессы, видела в выборе самое существо волевого акта" [1983, с. 274].

В. М. Аллахвердов [1993] считает проблему свободы воли, свободы выбора "едва ли не самой страшной" в психологии и философии. Автор отмечает, что как ответ "да", так и ответ "нет" на вопрос о том, свободен ли человек в своем выборе, ведут нас в тупик, о чем свидетельствует практически вся история человекознания.

В. М. Аллахвердов подчеркивает, что, с одной стороны, извечно желание ответить "да", потому что, как убеждают нас гуманисты, именно свобода воли делает человека человеком. Отсюда вытекает положение о том, что человек должен нести нравственную ответственность за свои поступки и деяния. Но, с другой стороны, стоит ответить "да", как придется признать поведение человека недетерминированным и, тем самым, не подлежащим естественнонаучному объяснению. Такой ответ ведет к мистике и иррационализму.

Противники "свободы воли" заявляют, что нам только кажется, будто человек свободен в своем выборе. В действительности всем вершит необходимость. Вольтер писал: "Человек свободен, когда он может то, чего он хочет, но он не свободен хотеть: немыслимо, чтобы он желал без причины" [1989, с. 518].

Но отрицание свободы выбора, продолжает В. М. Аллахвердов, порождает другие сложности. Отказ от свободы немедленно превращает человека в автомат, машину, пусть даже самую причудливую, как писал И. М. Сеченов. Не случайно сторонники детерминизма сравнивали механизмы поведения человека с функционированием технических устройств или с протеканием физических явлений ("телеграфная теория" нервной системы Г. Гельмгольца, мозг как коммутаторная станция - у И. П. Павлова и К. Халла, ЭВМ - у Дж. Миллера, Е. Галантера и К. Прибрама, и т. д.).

Возникает вопрос: неужели действительно человек не более чем автомат? Б. Рассел цитировал по этому поводу строки одного поэта:

- Черт возьми! - сказал один молодой человек.

- Горько узнавать, что я представляю собой созданье,

Движущееся по заранее проложенным рельсам,

Что я, одним словом, не автобус, а трамвай. [1957, с. 351]

Таким образом, ни признание свободы воли, ни признание строгого детерминизма не решает проблему объяснения поведения и деятельности человека, - заключает В. М. Аллахвердов.

П. В. Симонов [1987] попытался переформулировать проблему свободы выбора. Признавая детерминизм, он пришел к выводу об иллюзорности свободы выбора и поставил вопрос: почему, если свободы выбора нет, нам все-таки кажется , что она есть? Объяснение этому факту он видел в том, что существуют какие-то детерминирующие внутренние процессы, которые влияют на сознание, но при этом не могут быть осознаны. Тогда осознаваемый результат этих процессов для человека кажется неожиданным, ниоткуда не проистекающим, а следовательно, недетерминированным. П. В. Симонов относил это явление к критическим моментам творческой деятельности, объясняя таким путем субъективно ощущаемую свободу творческого воображения. А как же быть со свободой выбора в деятельности, не связанной с творчеством, или в обычном поведении? Процессы в центральной нервной системе также не осознаются, но влияют на сознание. Следовательно, результат такого влияния должен отражаться в сознании как акт свободного выбора. Однако в действительности этого не происходит.

Приближающейся к истине в понимании свободы воли и свободы выбора, как мне представляется, является позиция В. Франкла [1990], который отмечает, что на человека могут воздействовать какие-то физические причины, но "человечность человеческого поведения" определяется не этими причинами, а субъективными основаниями . Именно субъективные основания обусловливают выбор человека. Но свобода выбора - это не произвол, это не "свобода от", а "свобода для". Свобода - это один аспект человеческого бытия, другой аспект которого - детерминизм. Поэтому В. Франкл вывел следующую формулу: "свобода, несмотря на детерминизм".

В. Франкл пишет, что человек не свободен от внешних и внутренних условий, но он свободен занять позицию по отношению к ним. Условия не определяют поведение человека полностью; именно от человека зависит, сдастся ли он, уступит ли он условиям.

Полемизируя с З. Фрейдом, который однажды заметил, что с ростом чувства голода все индивидуальные различия в поведении людей стираются и возникает однообразное проявление неукротимого побуждения к добыванию пищи, В. Франкл приводил примеры поведения людей в фашистских концентрационных лагерях, где люди, с ростом чувства голода, стали сильнее различаться в своем поведении, хотя голод был для всех одинаковым. Отсюда Франкл сделал вывод, что "в конечном итоге человек неподвластен условиям, с которыми он сталкивается; скорее эти условия подвластны его решению. Сознательно или бессознательно, он решает, будет ли он противостоять или сдастся, позволит ли он себе быть определяемым этими условиями. Конечно, можно возразить, что такие решения сами детерминированы. Но очевидно, что это приводит к regressus in infinitum . Утверждение Магды Б. Арнольд резюмирует это положение дел и может служить итогом нашего обсуждения: "Каждый выбор имеет причину, но он имеет причину в выбирающем"" [1990, с. 78].

...

Как свободная воля, так и детерминизм - это понятия, не имеющие общепринятых определений, но основными теоретическими позициями являются жесткий детерминизм, мягкий детерминизм и либертарианизм [Sappington, 1990]. Жесткий детерминизм подразумевает, что человеческое поведение полностью определяется факторами, находящимися вне сферы сознания человека, и говорить о выборе бессмысленно. Это точка зрения классического психоанализа и радикального бихевиоризма. В данном случае детерминизм отождествляется с предсказуемостью, и предполагается, что, зная настоящее, можно прогнозировать будущие последствия. Но ни в психологии, ни даже в естественных науках не обнаружено данных, свидетельствующих о возможности универсального детерминизма.

Предположение, что любое поведение обусловлено только внешними причинами, порождает еще одну трудность - становится невозможным обдуманное намерение. Ученые, стоящие на позициях детерминизма, не могут считать свою собственную научную деятельность исключением, не подчиняющимся принципам детерминизма. Таким образом, ни проводимые ими эксперименты, ни сделанные из них выводы не могут быть объектом сознательного выбора. Некоторые, однако, утверждают, что рациональность не противоречит детерминизму, потому что сами варианты, из которых может выбирать человек, не подлежат выбору (Norrie, 1986).

Последний аргумент согласуется с точкой зрения, которую называют мягким детерминизмом, - она допускает совместимость свободы с детерминизмом. Таким образом, люди могут выбирать, но из ограниченного количества вариантов. Хотя детерминизм связан с позитивизмом, многие позитивисты приняли эту точку зрения, которая теперь не вызывает полемики в психологии. Гарланд [Garland, 1985] отмечает, что некоторые криминологи-позитивисты раннего периода считали свободную волю иллюзией, которая тем не менее является движущей силой человеческих действий, а в дальнейшем эту точку зрения стали разделять и некоторые психологи. Она позволяет сохранить принцип ответственности, в результате чего позитивизм становится приемлемым для английских неоклассицистов.

Либертарианские взгляды являются дальнейшим развитием мягкого детерминизма: хотя поведение не считается абсолютно свободным, полная предсказуемость человеческого выбора не допускается. Свободный выбор поведения не означает "беспричинный", поскольку в последнем случае выбор должен быть случайным, и сторонники свободы выбора обычно предполагают существование причины особого рода, которая позволяет человеку выбрать другой образ действий, отличающийся от имевшего место на самом деле. Эта особая причина состоит в способности самостоятельно действующего человека к целенаправленному, преднамеренному выбору...

Бандура [Bandura, 1986] рассматривает свободу как "влияние на самого себя", которое оказывает детерминирующее воздействие на поведение и от которого зависит личная возможность предоставить самому себе много вариантов для выбора. Эта возможность осуществляется благодаря тому, что мысль обладает причинной силой. Таким образом, люди принимают участие в создании ситуаций, в которых они оказываются.

Саппингтон [Sappington, 1990] считает последние либертарианские психологические теории попытками создать научную основу для концепции свободы воли. Поскольку люди обладают способностью создавать новые варианты и выбирать из них цели, которыми они руководствуются в своем поведении, то знание этих вариантов облегчает задачу научного прогнозирования. В рамках либертарианизма остаются нерешенными две существенные проблемы - всегда ли человеческий выбор полностью самостоятелен и допускает ли научную проверку традиционный критерий "мог поступить иначе".

Блэкборн Р.

2004. С. 38-39

В. М. Аллахвердов полагает, что ощущение свободы выбора возникает тогда, когда имеются субъективные основания, не зависящие от породивших их причин. А это происходит в том случае, когда одни причины вызывают к действию совсем другие побудительные причины, проявляющиеся в дальнейшем совершенно самостоятельно и независимо от исходных.

Мне представляется, что именно такая ситуация имеет место в процессе мотивации, когда некая исходная причина приводит к формированию потребности, та, в свою очередь, становится причиной поиска подходящего объекта и способа удовлетворения потребности, затем, в процессе этого поиска, начинают учитываться многие обстоятельства, становящиеся причиной выбора одного варианта и отклонения другого (других). И, таким образом, конечный этап мотивационного процесса - выбор объекта и способа удовлетворения потребности - оказывается далеко отстоящим от первичной причины и является как бы независимым от нее (что дает ощущение "свободы выбора"), но в то же время детерминированным, хотя уже совсем другими причинами.

Основание выбора, принятия решения, о котором говорил В. Франкл, - это не что иное, как мотив. Не случайно поэтому проблема свободы выбора неизбежно приводит к одной из узловых проблем мотивации и воли - к проблеме конфликтов побуждений и их, этих конфликтов, разрешения, поскольку именно при внутренних конфликтах свобода выбора выступает наиболее рельефно. Для того чтобы разрешить такие конфликты, принять сторону одной из конфликтующих тенденций, человеку нужны основания, т. е. причина, достаточный повод, оправдывающий принимаемое решение.

Таким образом, проблема свободного выбора - это и проблема мотивации поведения. В этом аспекте проблема воли смыкается с проблемой мотивации, и развести их здесь, как пытаются сделать Х. Хекхаузен и Ю. Куль [Heckhausen, Kuhl, 1985], у которых выбор определяется на основании мотивов (читай - причин, доводов), а само осуществление выбора - это волевой процесс, вряд ли возможно. По крайней мере - во всех случаях выбор может осуществляться и без "миллиона терзаний", т. е. без заметных волевых усилий.

...

Значение завершающего волевого усилия в "борьбе мотивов" признается не всеми психологами. Имеются попытки объяснить "борьбу мотивов" без привлечения волевого усилия. Вот как в "Психологическом словаре" описывается исход борьбы различных мотивационных тенденций при собственно волевом поведении:

"Специфичным для него является наличие внутреннего интеллектуального плана, организующего все имеющиеся у человека в данный момент побуждения в направлении такой их иерархизации, при которой ведущим мотивом становится сознательно поставленная цель. Волевой акт включает в себя борьбу разнонаправленных мотивационных тенденций. Если в этой борьбе берут верх непосредственные побуждения (в том числе и нравственного порядка), деятельность осуществляется помимо ее волевой регуляции. В отличие от этого, волевое поведение предполагает наличие таких психических процессов, посредством которых человек усиливает мотивационные тенденции, идущие от сознательно поставленной цели, и подавляет противоположные. Решающая роль в этом процессе принадлежит мысленному построению будущей ситуации. В этом случае человек отчетливо представляет себе положительные последствия тех действий, которые он совершит, следуя сознательно поставленной цели, и отрицательные последствия действий, продиктованных непосредственным желанием. Если в результате такого предвидения будущих последствий возникнут положительные эмоции, связанные с достижением сознательно поставленной цели, и они окажутся сильнее имеющихся у человека переживаний, порождаемых непосредственным побуждением, то эти положительные эмоции и выступят в качестве дополнительной мотивации, обеспечивающей перевес побуждения со стороны сознательно поставленной цели. Таким образом, активность во внутреннем плане выступает как условие, порождающее новые мотивационные тенденции. Именно во внутреннем плане настоящая ситуация, отражаясь в свете будущей, обретает иной смысл, что и определяет завершение борьбы мотивов и принятие решения в пользу волевого поступка, а в тех случаях, когда человек намечает и способы достижения поставленной цели, - и создание намерения" [1983, с. 54].

Таким образом, волевое усилие заменено здесь интеллектуальным расчетом и борьбой эмоциональных переживаний - какое сильнее или приятнее. Непонятно только, на каком основании в этой статье обсуждаются волевые действия, если волевое усилие для разрешения конфликта побуждений не нужно?

В. И. Селиванов [1975] считал, что в случае конфликта побуждений одинаковой силы исход борьбы определяется волевым импульсом (который имеет все признаки внутреннего сознательного стимула), рефлекторно усиливающим один из альтернативных мотивов.

Участие механизмов воли в разрешении противоречий в процессе мотивации В. К. Калин [1989б] предложил называть волением. Этот процесс, пишет он, переживается субъектом как подконтрольность и подвластность ему осознаваемых влечений.

1.3. Воля как произвольная мотивация

Понятие о воле как о детерминанте поведения человека зародилось в Древней Греции и впервые было явно сформулировано Аристотелем (384-324 гг. до н. э.). Он ввел это понятие как объяснительное, чтобы отличать поступки, совершаемые на основании разумного решения субъекта (потому что так надо), от поступков, вызванных его желаниями. При этом философ понимал, что не сами по себе знания являются причиной разумного поведения, а некая сила, вызывающая действие согласно разуму. Эта сила рождается, по Аристотелю, в разумной части души, благодаря соединению разумного решения со стремлением (желанием), придающим решению побудительную силу. Само же стремление (желание) обусловлено побудительной силой предмета стремления. Таким образом, воля у Аристотеля сводится к управлению посредством разума побудительной силой желания (предмета стремления) человека: либо путем придания исходному желанию дополнительного побуждения (стремления) к предмету, либо посредством торможения побуждения, когда разум подсказывает, что нужно избежать стремления к тому или иному объекту.

Действия и поступки, осуществляемые по решению самого человека, Аристотель называл произвольными . Существенным для аристотелевского понимания роли волевого начала в детерминации поведения является то обстоятельство, что воля не только инициирует, но и выбирает произвольные действия, а также регулирует их осуществление. Кроме того, философ приписывал действию волевого начала способность человека владеть собой. В то же время любое волевое движение имеет, по Аристотелю, природные основания.

Древнеримский мыслитель и врач Гален (130-200 гг. до н. э.) говорил о произвольных и непроизвольных движениях , относя к последним только мышечные сокращения внутренних органов (сердца, желудка). Все остальные движения он считал произвольными. От непроизвольных (автоматических) движений они отличаются тем, что всегда происходят при участии психической пневмы, включающей в себя восприятие, память и разум и выполняющей управляющую функцию по отношению к органам движения.

Р. Декарт понимал волю как способность души формировать желание и определять побуждение к любому человеческому действию, которое нельзя объяснить на основании рефлекса. Декарт считал, что задача воли - бороться со страстями, которые возникают под влиянием вещей (в то время как желания порождаются непосредственно душой). Воля может затормозить движения, обусловленные страстью. Разум, по Декарту, это собственное орудие воли. Воля помогает человеку следовать определенным правилам, исходя из суждений разума о добре и зле. Таким образом, Декарт связывает волю с нравственностью человека.

Английский философ Т. Гоббс, живший в одно время с Р. Декартом, при объяснении поведения человека также исходил из представлений о непроизвольной и произвольной регуляции. В тех случаях, когда возникают попеременно то чувство стремления к чему-либо, то чувство отвращения, необходимо осуществить однозначный выбор того или иного действия. Последнее желание, возникающее в акте обдумывания и размышления, которое примыкает непосредственно к действию, было названо Т. Гоббсом волей. Воля детерминирована мотивами и побуждениями, которые, в свою очередь, сами определяются потребностями, а также знаниями о вещах и о возможных способах, с помощью которых удовлетворяются эти потребности.

Таких же взглядов на проблему воли придерживался и Д. Гартли, полагавший, что воля есть не что иное, как желание или отвращение, достаточно сильное, чтобы вызвать действие, не являющееся изначально или вторично автоматическим. Отождествление воли с господствующим в сознании желанием явно проглядывает и во взглядах других ученых прошлого (Д. Пристли [1968]; А. Коллинз [1967]; Г. Спенсер [1897]; В. Виндельбандт [1904] и др.). Правда, в представлениях каждого из них имеются и свои особенности. Д. Пристли, например, говорил о желании действовать, поскольку действие не всегда возникает при виде желаемого предмета. Ценным в его взглядах является и то положение, что стремления человека определяются мотивами , поэтому у воли всегда есть причина.

В. Вундт [1912] полагал, что психическая причинность получает высшее выражение в волевом акте.

С мотивационных позиций рассматривал волю и Э. Мейман [1917]. Основным признаком волевого действия он считал предваряющее его принятие решения о совершении действия, когда действию предшествует полноценный психический акт, выработка представления о цели, получение согласия на эту цель. Достижение такого согласия на какое-то конкретное действие начинается с подбора и рассмотрения целей, с анализа их ценности, анализа последствий действия. Не случайно истинной причиной всех волевых поступков Э. Мейман считал размышление, поскольку именно посредством него достигается понимание ценности и значения цели.

...

...

Связывали волю с мотивацией и отечественные психологи. И здесь нельзя не упомянуть о представлениях И. М. Сеченова по разбираемому вопросу. Во-первых, ученый выделял моральный компонент воли, что можно рассматривать как постулирование им участия в волевых актах нравственного компонента мотива ("воля - деятельная сторона разума и морального чувства, управляющая движением во имя того и другого, и часто наперекор даже чувству самосохранения", - писал он [1953, с. 177]). Во-вторых, И. М. Сеченов подчеркивал, что просто так человек не станет проявлять силу воли, для этого нужна веская причина, мотив. "Безличной, холодной воли мы не знаем", - утверждал ученый [там же, с. 181].

Г. И. Челпанов [1897, 1926] выделял в волевом акте три элемента: желание, стремление и усилие. Он связывал волевое действие с борьбой мотивов, наделяя волю функцией выбора (принятия решения о действии). К. Н. Корнилов [1948, 1957] подчеркивал, что в основе волевых действий всегда лежит мотив. О влечениях, желаниях и хотениях человека в связи с вопросом о воле и волевых актах рассуждал в своих работах и другой крупный отечественный психолог Н. Н. Ланге [1890]. В частности, он дал свое понимание отличия влечений от хотений, полагая, что последние - это влечения, переходящие в действия и сопровождаемые чувством активности этих действий. Для Н. Н. Ланге хотение - это деятельная воля.

Л. С. Выготский [1983] выделял в волевом действии два отдельных процесса: первый соответствует решению, замыканию новой мозговой связи, созданию особого функционального аппарата; второй - исполнительный - заключается в работе созданного аппарата, в действии по инструкции, в выполнении решения. Л. С. Выготский, как и Ж. Пиаже [1969], включал в структуру волевого акта операцию введения вспомогательного мотива для усиления побуждения к действию - необходимому, но слабо связанному с личным желанием человека. Л. С. Выготский утверждал, что свобода воли не есть свобода от мотивов. Свободный выбор человека из двух имеющихся возможностей определяется не извне, а изнутри, самим человеком. Выготский сформулировал положение о том, что изменение смысла действия меняет и побуждение к нему (идея, позднее развитая А. Н. Леонтьевым в понятии о "смыслообразующих мотивах" и В. А. Иванниковым во взгляде на волю как на "произвольную мотивацию").

Понимание мотивационного процесса как волевого можно найти у С. Л. Рубинштейна [1946]. Вся первая часть его главы о воле - "Природа воли" - есть не что иное, как изложение различных аспектов учения о мотивации.

С. Л. Рубинштейн полагал, что "зачатки воли заключены уже в потребностях как в исходных побуждениях человека к действию" [там же, с. 588]. Но если признать правоту такого понимания воли (или, по определению С. Л. Рубинштейна, волевого компонента психического процесса, в данном случае - потребности) как динамического напряжения, побуждения, стремления, то и инстинкты нужно рассматривать как волевые действия: ведь в них тоже есть как чувственное переживание потребности, так и стремление к удовлетворению нужды. Однако тогда исчезает специфика воли как произвольного способа регуляции в отличие от непроизвольного. Недаром Ш. Н. Чхартишвили [1958б; 1967] отделял поведение, побуждаемое потребностями, от волевого поведения, называя первое импульсивным. Кроме того, потребностное побуждение у человека дает только толчок к развертыванию первого компонента волевого акта, т. е. мотивации, но не приводит непосредственно к действию. Об этом писал и сам С. Л. Рубинштейн: "Будучи в своих первоначальных истоках связано с потребностями, волевое действие человека никогда, однако, не вытекает непосредственно из них. Волевое действие всегда опосредовано более или менее сложной работой сознания - осознанием побуждений к действию как мотивов и его результата как цели". И еще: "...В волевом действии сами побуждения не действуют непосредственно в виде слепого импульса, а опосредованно через осознанную цель" [1946, с. 589]. Так что положение С. Л. Рубинштейна о зачатках воли, заключенных уже в потребностях, можно понять, только приняв точку зрения, что воля - это произвольная мотивация и что развертывание мотивации как начала произвольного акта начинается с возникновения потребностного побуждения.

Cобственно, о таком понимании воли он пишет и в другой работе: ""Волю", собственно, образует непосредственно лишь высший, верхний или верхушечный слой этих тенденций - желания, определяемые идейным содержанием, выступающим в качестве осознанной цели" [1957, с. 269].

...

Связь мотивации и воли исследовалась и другими московскими психологами (К. М. Гуревич [1940]; Л. И. Божович [1969]; А. Н. Леонтьев [1981]; В. А. Иванников [1991]). Например, А. Н. Леонтьев изучал развитие произвольного поведения в связи с развитием и дифференциацией мотивационной сферы. Произвольное действие, по А. Н. Леонтьеву, характеризуется тем, что содержание мотива и цели в нем не совпадает. Многие ученые рассматривали и рассматривают механизм мотивации как волевой. Отмечая это, Б. В. Зейгарник с соавторами писала: "Проблема овладения своим поведением (на уровне овладения собственной мотивацией)... традиционно ставится в психологии как проблема воли. Волевое поведение рассматривается различными авторами как процесс производства новых мотивационных образований, способствующих развертыванию поведения в выбранном направлении" [Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989, с. 122-123].

Несмотря на то, что связь мотивации с волей является общепризнанным фактом, это, однако, не означает, что такая связь понимается всеми учеными одним и тем же образом. Можно выделить по крайней мере три направления в рассмотрении этого вопроса.

Первое из этих направлений практически отождествляет мотивацию и волю , тем самым по существу отрицая последнюю (такой подход характерен для американской психологии; не случайно в западных психологических словарях отсутствует само понятие "воля"). При этом сторонники данного направления ссылаются на то, что если у человека есть сильное желание (мотив), то не требуется никакого психологического механизма, дополнительного по отношению к мотиву, который вызывал бы активность человека для достижения цели; само желание организует эту активность.

...

Однако еще Д. Локк считал, что неверно отождествлять волю и желания (потребности) человека. Связывая волю с механизмами порождения действий, философ, наряду с мотивацией, выделял особую способность, позволяющую осуществлять действия, и эту способность он называл волей. Воля, преодолевая неудовольствие, может выступать, по мнению Д. Локка, и против желания, формируя у человека хотение или воление .

Не сводил волю к мотиву и П. В. Симонов, который справедливо полагал, что невозможно считать волей доминирующую в данный момент потребность. Воля - это не просто господствующая потребность, - писал он, - а некоторый специальный механизм, дополнительный к одной из конкурирующих мотиваций [1982].

Сведение воли к мотиву, побуждающему к активности, неправомерно хотя бы потому, что встречающиеся на пути к достижению цели препятствия вызывают так называемую "реакцию преодоления", которая, как правило, является принадлежностью всякого волевого усилия. К тому же специфика волевого проявления не обусловлена тем или иным первичным побуждением, связанным с какой-либо потребностью. Более того, реализация одного из многих побуждений возможна лишь потому, что остальные побуждения часто подавляются усилием воли.

В. А. Иванников [1985] задавался вопросом о том, что имеется общего в следующих понятиях, при помощи которых описывают и объясняют феномен воли или волевого поведения: действие без актуальной потребности; действие при конфликте мотивов; действие с учетом его последствий и моральных соображений; действие по общественной необходимости; произвольно выбранное действие, свободное от наличной ситуации; сдерживание своих желаний; преодоление препятствий и т. д. В. А. Иванников дал следующий ответ: все эти понятия включают в себя момент изменения побуждений путем изменения смысла действия . Он также полагал, что о воле начинают говорить тогда, когда обнаруживается недостаток побуждения к заданному действию (сходным образом Й. Бекман [Beckmann, 1987] и Ж. Пиаже [1969] рассматривали волю в качестве усилителя недостаточного по силе побуждения). По Иванникову, возникающие затруднения преодолеваются очень просто: для этого более слабый мотив нужно заменить (или присовокупить к нему) более сильным. Так, выступление на соревнованиях может оказаться для спортсмена более успешным, если он посвятит его любимому человеку. В этом случае старый мотив "занимает" энергию у нового, более значимого мотива. [2]

В результате получается, что, с одной стороны, В. А. Иванников придерживался понимания воли с мотивационных позиций, а с другой стороны, по-видимому, примыкал к сторонникам понимания воли как волевой регуляции, связанной с преодолением трудностей.

В другой работе он снова повторял, что в основе волевой регуляции побуждения к действию лежит произвольная форма мотивации. В частности, Иванников пишет, что "Воля есть... произвольная мотивация" [1986, с. 27].

Взгляды В. А. Иванникова подверглись справедливой критике со стороны В. К. Калина [1989а]. Последний отмечает, что сначала В. А. Иванников сузил проблему произвольной мотивации до вопроса о побудительности, а затем свел ее к сознательному изменению мотива, которое рассматривается только в аспекте побудительных причин. И воля, и произвольная мотивация у В. А. Иванникова являются сознательной формой побудительных причин действия - и только. Волевые качества, а следовательно и волевые усилия, он не включил в понятие воли, предлагая взамен выделять такие реальные моменты деятельности человека, которые "пока не имеют своего объяснения и требуют привлечения понятия, сходного с интуитивно выделяемым понятием воли" [1985, с. 49]. Таким образом, делает вывод В. К. Калин, основной недостаток представлений В. А. Иванникова о воле - то, что рассмотрение им воли лишь как разновидности произвольной мотивации не позволяет охватить всех волевых проявлений, в частности управления человеком своими психическими процессами при исполнении действий и осуществлении деятельности.

Е. О. Смирнова [1990] критикует концепцию В. А. Иванникова с других позиций. Она отмечает, что если понимать волю только как овладение своим побуждением, то о начале формирования воли в детском возрасте можно будет говорить только тогда, когда ребенок станет способным управлять своими мотивами и создавать новые личностные смыслы (т. е. переосмысливать основание своих действий и поступков). Однако известно, подчеркивает Е. О. Смирнова, что дети до 7-8 лет не в состоянии адекватно осознавать свои мотивы (и тем более самостоятельно изменять смысл своих действий). Еще Л. С. Выготский вслед за К. Левиным отмечал, что дети, в отличие от взрослых, не способны к образованию "любых" намерений и могут действовать только в направлении наиболее сильных непосредственных побуждений и что дошкольник делает только то, что он хочет. Да и сам В. А. Иванников показал, что у детей до 6 лет введение дополнительных мотивов не дает значимого увеличения волевого компонента действий. Отсюда должно следовать, что до этого возраста говорить о наличии воли у детей трудно.

В действительности же и жизненные наблюдения, и научные исследования показывают, что уже у 3-летних детей проявляется упорство, упрямство. Ряд авторов именно дошкольный возраст считает интенсивным периодом развития воли (В. К. Котырло [1971; 1974]; А. Н. Леонтьев [1981]; Н. И. Непомнящая [1965]; Д. Б. Эльконин [1965]).

Таким образом, многие данные говорят в пользу того, что сводить волю к произвольной мотивации нет оснований.

Для другой группы исследователей мотивация является одной из сторон волевого поведения , волевого побуждения (К. Н. Корнилов [1957]; Л. С. Выготский [1983]; В. Н. Мясищев [1930]; П. А. Рудик [1967]).

В соответствии с таким пониманием мотивация всегда произвольна и противопоставлять ее можно не непроизвольной мотивации , а непроизвольной (безусловно- и условно-рефлекторной) детерминации поведения. Отсюда вытекает, что детерминация и мотивация - это хотя и взаимно зависимые (в том смысле, что вторая - разновидность первой), но не тождественные понятия. Внешний или внутренний стимул (например, резкая боль) может вызвать у человека и непроизвольную реакцию, но произвольные действия возникают только вследствие наличия мотива.

Из понимания мотива как начала, отвечающего за произвольную активность человека, вытекает, по мнению сторонников данной точки зрения, одна из структурных особенностей этой активности: прогнозирование результата и последствий его достижения. Произвольная активность всегда имеет место на фоне более или менее отчетливых ожиданий предполагаемого результата деятельности или возможных ее последствий. Другое дело, что получаемый результат не всегда соответствует ожиданиям.

Наконец, третье направление вообще ставит под сомнение связь воли с мотивацией.

1.4. Воля как долженствование

Понимание воли как долженствование противопоставляется отождествлению воли с потребностным побуждением, т. е. с мотивом (поскольку для многих психологов потребность и есть мотив).

Спецификой этого подхода к пониманию воли, присущего грузинским психологам, является то, что волю они рассматривают как один из побудительных механизмов наряду с актуально переживаемой потребностью.

По мнению Д. Н. Узнадзе [1966], механизмы воли таковы, что источником деятельности или поведения служит не импульс актуальной потребности, а нечто совершенно иное, иногда даже противоречащее потребности. Побуждение к любому действию грузинский ученый связывал с наличием установки на действие (намерение). Эта установка, возникающая в момент принятия решения и лежащая в основе волевого поведения, создается благодаря присутствию в сознании воображаемой или мыслимой ситуации. За волевыми установками скрываются потребности человека, которые, хотя и не переживаются непосредственно в данный момент, но лежат в основе принятия решения о действии, причем в выработке такого решения участвуют также процессы воображения и мышления.

Ш. Н. Чхартишвили [1958а] разделял мнение Д. Н. Узнадзе о том, что волевое поведение не связано с удовлетворением актуально переживаемой потребности. Выступая против игнорирования воли и обусловленности поведения человека только потребностями, Ш. Н. Чхартишвили писал: "Если бы со стороны человека как субъекта поведения последнее побуждалось и направлялось одними лишь потребностями, как это полагает большинство психологов, то поступок, считающийся злодеянием и квалифицируемый как преступление, следовало бы объявить несчастным случаем и вообще снять вопрос об ответственности, ибо от самого человека совершенно не зависит, какая потребность возникает у него в данный момент и активизируется в наибольшей степени. Повседневное наблюдение говорит о том, что человек обладает способностью стать выше настоящего моментального состояния, сдержать импульсы активизированных потребностей (даже если эти импульсы очень сильны), прислушаться к запросам общества и, сообразуясь с ними, наметить и осуществить такие цели, которые ни в коей мере не соответствуют его теперешним (находящимся в актуализированном состоянии) потребностям. Эту способность, в силу ее специфической природы, нельзя назвать потребностью. Даже человек, неискушенный в науке, говорит о слабоволии того лица, которое лишено способности к указанной выше активности" [1967, с. 72].

Более того, Чхартишвили не считал признаком воли и сознательный характер поведения. Он полагал, что осознание цели и средств ее достижения (которые являются, с моей точки зрения, непременными компонентами мотива) - дело интеллекта, мышления. "По одной лишь причине, что цель поведения и связанные с нею явления осознаются, - писал Ш. Н. Чхартишвили, - поведение не приобретает никакого особенного свойства, для характеристики которого понадобилось бы вводить некое новое понятие, отличное от понятий сознания, интеллекта, мышления. Поведение осознанно, осмысленно, и поэтому его природу адекватно выражают термины "сознательное поведение" или "интеллектуальное поведение". Таким образом, термин "воля" оказывается излишним" [там же, с. 73]. Воля призвана служить, с точки зрения этого автора, побудительным механизмом поведения, удовлетворяющего внешним общественным требованиям, которые приняты субъектом ("я должен"). Вследствие этого Ш. Н. Чхартишвили не считал волю частью единого мотивационного процесса, а рассматривал ее как особое психическое образование или способность личности. Посредством воли, полагал этот автор, человек освобождается из плена актуальной потребности. Благодаря этому, писал Ш. Н. Чхартишвили, человек, будучи вначале существом, живущим лишь настоящим моментом, поднимается до уровня социальной, общественной личности и становится субъектом волевого поведения.

Надо сказать, что в своих взглядах Ш. Н. Чхартишвили оказывается не совсем последовательным. Отделив волевое поведение от поведения, совершающегося по потребности (последнее он называл импульсивным, потому что оно вызывается импульсом потребности), автор все же вынужден был признать, что "человеку редко приходится осуществлять чисто волевое поведение. Гораздо чаще он претворяет в жизнь поведение, имеющее двойственную природу , т. е. одновременно реализуя как импульсивное, так и волевое поведение. С такой активностью мы имеем дело в тех случаях, когда единая деятельность возникает из двух различных по своей природе источников, мотивов и целей". И далее: "В поведении двойственной природы переживания "я хочу" и "я должен" не противостоят друг другу, и "я должен", которое всегда акцентируется, переживается в то же время, как "я хочу"" [там же, с. 80].

Выступая за отделение воли от мотивации (потребностного побуждения), Чхартишвили в то же время писал, что "мотив волевого поведения всегда появляется в форме оценочного суждения" [там же, с. 79], утверждая тем самым, что без мотива волевого поведения не бывает. Да и его утверждение, будто "я хочу" вызывает неволевое (импульсивное) поведение, явно противоречит тому, что мы наблюдаем в жизни. Разве "я хочу стать чемпионом" не побуждает спортсмена прилагать максимум волевых усилий для достижения цели?

Поэтому можно сказать, что и поведение, обусловленное потребностью личности, является волевым в такой же степени, как и поведение, обусловленное долженствованием. Ошибка Ш. Н. Чхартишвили состоит в том, что волю он рассматривает только как механизм преодоления трудностей, а долженствование - как только нравственную позицию личности, противопоставляемую им биологическим потребностям, которые человек должен часто тормозить, чтобы проявить моральный компонент воли и свою общественную сущность. Но это слишком узкий подход к пониманию как долженствования - оно может и не быть связанным с нравственностью: я должен (мне необходимо) купить спички, - так и волевого (произвольного) поведения. Те же замечания в отношении узкого толкования воли можно отнести и к пониманию воли Б. Н. Смирновым [2004], которая рассматривается им как один из механизмов психической саморегуляции. [3] По сути речь идет о преодолении трудностей с использованием принудительной функции психической саморегуляции.

1.5. Воля как особая форма психической регуляции

Хотя И. М. Сеченов считается "отцом" рефлекторной теории воли, с таким же успехом его можно назвать первым ученым, который ввел понимание воли как особой формы психической регуляции. Ведь его слова о том, что воля является деятельной стороной разума и морального чувства, есть не что иное, как отражение именно такого понимания.

Одним из первых исследователей, обративших внимание на волю как особую форму психической регуляции поведения, был и М. Я. Басов [1922]. Воля понималась им как психический механизм, посредством которого личность регулирует свои психические функции, прилаживая их друг к другу и перестраивая в соответствии с решаемой задачей. Власть личности над своими душевными состояниями "возможна только при наличии в составе ее душевного единства некоего регулятивного фактора . Таким фактором здоровая личность всегда и обладает в действительности. И имя его - воля" [там же, с. 14]. Однако эта регулятивная функция, по сути, свелась у М. Я. Басова к вниманию. Именно внимание, в соответствии с представлениями этого исследователя, регулирует восприятие, мышление, чувствование, движения - через смену содержания сознания, т. е. через переключение внимания. Воля лишена способности порождать действия и мысли, она только регулирует их, - полагал М. Я. Басов.

...

Произвольную регуляцию поведения и психических процессов считал главным содержанием понятия воли и Л. С. Выготский. Воля является, по Выготскому, одним из механизмов, позволяющих человеку управлять собственным поведением, психическими процессами, мотивацией. В своих развитых формах произвольная регуляция опосредована искусственными знаками и осуществляется путем объединения различных психических функций в единую функциональную систему, выполняющую регуляцию деятельности или какого-либо психического процесса.

В. И. Селиванов также выделял, наряду с побудительной, регулирующую функцию воли. Для него воля - это способность человека сознательно регулировать свое поведение. "...Воля есть регулирующая функция мозга, - писал он, - выраженная в способности человека сознательно управлять собой и своей деятельностью, руководствуясь определенными побуждениями и целями" [1976, с. 17].

...

Регулирующую роль воли отмечали также А. Ц. Пуни [1966], Б. Н. Смирнов [1983], П. А. Рудик [1962; 1967], Н. П. Рапохин [1981], М. Брихцин [1989] и др.

Р. Мэй [May, 1974] характеризовал волю как категорию, определяющую способность личности организовывать свое поведение таким образом, чтобы совершалось движение к заданной цели, в заданном направлении. В отличие от желания, воля подразумевает возможность выбора, несет в себе черты личностной зрелости и требует развитого самосознания.

В. К. Калин считал, что исследования феномена воли в рамках анализа предметного действия не привели к успеху в раскрытии сущности воли. По его мнению, специфику понятия воли нельзя выделить и при анализе мотивации, равно как и при рассмотрении воли только как механизма преодоления препятствий. Специфику воли указанный исследователь видел в регуляции человеком собственных психических процессов (перестройке их организации для создания оптимального режима психической активности) и в перенесении цели волевых действий с объекта на состояние самого субъекта. Как и Л. С. Выготский, В. К. Калин считал, что главная задача воли - обеспечить человеку овладение своим собственным поведением и психическими функциями. Это означает, что в воле отражаются самосубъектные отношения, т. е. активность человека, направленная не на внешний мир или на других людей, а на самого себя.

...

В. К. Калин дал следующее развернутое определение воли: "Волевая регуляция (процессуальный аспект воли) есть сознательное, опосредованное целями и мотивами предметной деятельности создание состояния оптимальной мобилизованности, оптимального режима активности и концентрирование этой активности в нужном направлении, т. е. выбор и реализация субъектом деятельности наилучшего способа (формы) преобразования исходной актуальной функциональной организации психики в необходимую, адекватную целям и условиям деятельности, позволяющую достичь наибольшей ее эффективности" [1989а, с. 52]. Это, говоря другими словами, процесс самоорганизации психики для достижения цели наиболее эффективным способом.

В связи с данным им определением волевой регуляции В. К. Калин ставил вопрос об индивидуальных стилях волевой регуляции . Под этим он имел в виду устойчивые способы организации волевых действий, т. е. структуру волевой регуляции. Индивидуальный стиль волевой регуляции обеспечивает соотнесенность функционирования психики с требованиями деятельности. К сожалению, автор не приводил конкретных примеров проявления разных стилей волевой регуляции, в связи с чем остается неясным, в чем состоит специфика этого нового понятия по сравнению со стилями деятельности, многократно описанными в литературе.

1.6. Воля как контроль за действием

Юлиус Куль [Kuhl, 1983b, 1984, 1987] выделил собственно мотивационные и волевые аспекты мотивационного процесса и предложил рассматривать мотивацию селекции и мотивацию реализации. Выбор (селекция) одной из возможных альтернатив действия в рамках мотивационного процесса не означает реализации выбранного варианта действия. Для реализации часто требуется дополнительный, волевой процесс контроля за действием, особенно когда имеются конкурирующие тенденции, препятствующие реализации выборанного действия .

Ю. Куль различает опосредующие процессы контроля за действием и процессы, обеспечивающие текущий контроль. С помощью последних обеспечивается управление действием шаг за шагом в процессе его развертывания.

Автор выделяет семь видов опосредующих процессов контроля, способствующих реализации действия:

1. Избирательное внимание , которое направлено на ту информацию, которая соответствует актуально действующему побуждению (интенции). Вся остальная информация заглушается.

2. Контроль кодирования . Поступающая информация кодируется. Особенно глубоко обрабатываются те аспекты информации, которые связаны с текущей интенцией.

3. Контроль эмоций . Существуют эмоции, способствующие реализации интенции, поэтому человек стремится вызвать их у себя. Другие эмоции препятствуют осуществлению действия, поэтому человек может направлять свой контроль на их недопущение.

4. Мотивационный контроль . Когда действующая интенция недостаточно сильна из-за наличия конкурирующих интенций или возникают неожиданные преграды, происходит возобновление мотивационного процесса: для этого человек актуализирует представления об ожидаемом результате и других позитивных стимулах деятельности. Тогда система контроля за действием как бы возвращается к исходной мотивационной системе. Это позволяет постепенно повысить изначальную привлекательность цели, пока она не достигает той силы, которая необходима для противостояния конкурирующим тенденциям.

5. Контроль окружающей среды . Это устранение всех соблазнов, мешающих достижению цели, например устранение сладостей из дома теми, кто хочет похудеть.

6. Экономная переработка информации . Имеется в виду, что формирование интенции может чрезмерно затягиваться из-за излишне тщательной (избыточной) переработки информации.

7. Преодоление неудач . Человек должен уметь не слишком долго концентрироваться на неудаче, а также отказываться от недостижимых целей.

Опосредующие процессы контроля за действием осознаваемы человеком и активно им реализуемы, однако не всегда. Эти процессы могут разворачиваться как автоматические стратегии, не затрагивающие сознание субъекта. И это имеет свои преимущества, так как способствует большей быстроте и надежности действий и требует меньших усилий для переработки информации в оперативной памяти.

1.7. Воля как механизм преодоления внешних и внутренних препятствий и трудностей

В сознании большинства людей, не сведущих в психологии, слово "воля" выступает как синоним волевой регуляции, т. е. способности человека преодолевать возникающие затруднения. Так, Л. А. Кербель и О. П. Саутина [1982] опросили спортсменов с целью узнать, какое содержание они вкладывают в понятие "воля". В ответах прозвучало, что это: целеустремленность, сдержанность, мобилизация всех сил, умение побороть себя, найти в себе силы, когда они уже кончились, и т. п.

Однако и многие психологи понимают волю только как психологический механизм, способствующий преодолению препятствий. К. Н. Корнилов в связи с этим утверждал, что о воле человека судят прежде всего по тому, насколько он способен справляться с трудностями. Аналогичное понимание воли можно найти и в других публикациях. В. И. Селиванов видит специфику воли "в сознательном саморегулировании человеком своего поведения в затрудненных условиях, когда надо прилагать инициативно-сознательные усилия, чтобы не отступить от поставленной цели" [1992, с. 181]. По Б. Н. Смирнову [1984], воля в единстве с разумом и чувствами регулирует поведение и деятельность в затрудненных условиях ; по П. А. Рудику [1967], воля - способность человека действовать в направлении сознательно поставленной цели, преодолевая при этом внутренние препятствия ; в "Психологическом словаре" воля характеризуется как способность действовать в соответствии с целью, подавляя непосредственные желания и стремления [1983, с. 53]. В приведенных выше определениях воля является синонимом волевой регуляции, функция которой - преодоление трудностей и препятствий.

К этой же точке зрения можно отнести взгляды на волю П. В. Симонова [1987], рассматривающего волю как потребность преодоления препятствий. Он полагал, что филогенетической предпосылкой волевого поведения является "рефлекс свободы", описанный И. П. Павловым. "Рефлекс свободы" - это самостоятельная форма поведения, для которой препятствие служит адекватным стимулом. "Не будь его, - писал И. П. Павлов об этом "рефлексе", - всякое малейшее препятствие, которое встречало бы животное на своем пути, совершенно прерывало бы течение его жизни" [1951, с. 343].

В обоснование своей точки зрения П. В. Симонов ссылался также на исследование В. П. Протопопова, показавшего, что "реакция преодоления", возникающая при наличии преграды и дополнительная по отношению к потребности, первично инициировавшей поведение (пищевая, половая и т. д.), играет важную роль в формировании приспособительных действий. Столкнувшись с преградой на пути к пище, животное начинает использовать не те варианты поведения, которые ранее приводили к пищевому подкреплению, но те способы преодоления сходных препятствий, которые хранятся в его памяти. Именно характер преграды, а не первичный мотив (потребность) определяет состав действий, которые перебираются в процессе выбора варианта поведения, способного обеспечить достижение цели.

П. В. Симонов замечал далее, что у человека, по сравнению с животными, взаимоотношения между реакцией на препятствия и первичным мотивом усложняются. Активность, вызванная преградой, в определенных случаях может оттеснить первоначальное побуждение на второй план, и тогда наблюдается поведение, в котором преодоление становится самоцелью, а исходный мотив утрачивает свое значение и даже забывается. У человека могут быть не только внешние, но и внутренние препятствия, "внутренние помехи" в виде конкурирующей потребности. Тогда доминирование одного из альтернативных побуждений будет определяться не только их относительной силой, но и возникновением специфической активности для преодоления субдоминантного побуждения.

"Для исследования психофизиологии воли чрезвычайно существенна ее обязательная приуроченность к какой-либо из многочисленных человеческих потребностей. Вот почему мы не продвинемся ни на шаг в разработке проблемы воли без уточнения вопроса о потребностях и мотивах: их количестве, качестве, классификации, иерархии, их "факториальном весе" в структуре данной личности", - писал П. В. Симонов [1987, с. 227].

Из всего сказанного выше он сделал такое заключение: воля есть потребность преодоления препятствий (рефлекс свободы). Ярким подтверждением относительной самостоятельности этой потребности может служить спорт, считал исследователь. Если бы цель спортивного соревнования заключалась единственно в победе над соперником, спортсмены должны были бы предпочитать возможно более слабых конкурентов, писал автор. Однако хорошо известно, что победа над слабым соперником не приносит ни радости, ни удовлетворения (заметим, что здесь автор слишком упрощал мотивы спортивной деятельности). В то же время сколько-нибудь полная автономия воли, считал П. В. Симонов, лишает ее адаптивного значения, превращает в бессмысленное упрямство. Поэтому центральным вопросом психофизиологии воли, как полагал П. В. Симонов, остается вопрос о механизме, благодаря которому воля начинает "служить" именно этой, а не какой-либо иной потребности.

Решение поставленного вопроса исследователь видел в том, что препятствие человек воспринимает как ограничение своей свободы - и это порождает вторичную потребность преодоления. П. В. Симонов полагал, что сеченовское определение воли как "побуждения, пересиливающего все прочие", справедливо с той оговоркой, что здесь имеется в виду потребность, устойчиво доминирующая в структуре личности. Под доминирующей потребностью этот автор понимал потребность, сформированную прежде всего и главным образом условиями воспитания человека на протяжении всей его предшествующей жизни. При этом определенную роль при формировании такой потребности играют и врожденные задатки личности, в том числе присущая ей выраженность "рефлекса свободы". "Если удовлетворение этой доминирующей потребности протекает в условиях, когда она порождает и наиболее сильную эмоцию [читай: энергетику. - Е. И. ], организация поведения не сопровождается вовлечением мозговых механизмов воли. Воля не нужна матери, бросающейся на помощь своему ребенку, как не нужна и человеку, целиком захваченному крайне интересным, а потому неотразимо привлекательным для него делом. Если же субдоминантные конкурирующие мотивы генерируют эмоции более сильные, чем эмоции, продиктованные доминирующим мотивом, включается механизм воли, обеспечивая сохранение стратегически важных целей" [там же, с. 223].

П. В. Симонов отмечал и недостатки волевой регуляции. "Способствуя удержанию первоначально намеченной цели, воля чрезмерно локализует поиск решения, препятствуя тем "отказам", которые так необходимы для новых и неожиданных подходов к решению проблемы" [там же, с. 224]. Далее автор снова возвращался к этой мысли и подчеркивал, что "стабилизирующая поведение функция воли имеет свою "ахиллесову пяту", которая становится особенно очевидной в случае необходимости творческого подхода к решению стоящих перед субъектом задач. Один из замечательных парадоксов высшей нервной (психической) деятельности человека состоит в том, что "рефлекс свободы"... делает субъекта поразительно несвободным в сфере творчества, навязывая ему упорные попытки продвижения в одном и том же ранее намеченном направлении. Вот почему в процессе эволюции сформировался специальный механизм, защищающий определенные этапы творческой деятельности от вмешательства воли - механизм сверхсознания, или надсознания..." П. В. Симонов отмечал: "...Порождая принципиально новые, непредсказуемые варианты решений и предлагая эти варианты воле для их реализации и проверки действительностью, механизм сверхсознания делает волю относительно свободной от ранее сложившихся стереотипов поведения. Впрочем, эта свобода сейчас же оборачивается несвободой от внешней социальной и общеприродной среды, которая санкционирует объективную правильность решений или обнаруживает их ложность. В этом - великая диалектика нежесткого, немеханистического детерминизма, которая подчас ускользает от критиков рефлекторной теории" [там же, с. 226-227].

В этих рассуждениях П. В. Симонова многое остается неясным. Но, прежде чем говорить об этих неясностях, подчеркну еще раз, что автор, по сути, подходит к воле с позиции понимания ее как волевой регуляции, т. е. как силы воли. Именно в этом ракурсе надо воспринимать его примеры с матерью и увлеченным своим делом человеком, которым не нужна сила воли, но, разумеется, необходима воля как преднамеренное, сознательное управление своим поведением и деятельностью.

Итак, положение П. В. Симонова о том, что воля "служит" доминантной потребности, ничего не проясняет. Во-первых, почему воля должна обслуживать только доминантную потребность? Сила воли (самопринуждение) нужна именно при равенстве побуждений, чтобы одно из них сделать доминантным (о чем, кстати, говорит и сам автор в начале статьи). А когда одна из потребностей уже доминантная, то, по закону доминанты А. А. Ухтомского, она и является вектором поведения. Зачем же здесь сила воли? Во-вторых, не очень понятно, зачем бороться с субдоминантным мотивом и как он может обладать более сильной эмоцией? Вероятно, речь идет о ситуативно возникающей потребности, которая вступает в противоречие с доминантным мотивом. Не вполне ясен и механизм появления потребности преодоления. Он что, целиком рефлекторный? Но тогда при чем здесь воля?

С одной стороны, П. В. Симонов говорил о том, что воля обслуживает доминирующую потребность, с другой стороны, приводил примеры, показывающие, что воля нужна именно для преодоления (торможения) субдоминантных потребностей.

Рассуждая о стабилизирующей поведение функции воли, не подменял ли автор этот механизм ригидностью, инертностью установок, которые подсознательно влияют на поведение? Иначе трудно понять, как сила воли не только не помогает творческому поиску, но и мешает ему. Еще П. И. Чайковский писал, что в творчестве большое значение имеет вдохновение, но чтобы оно пришло в процессе работы, необходимо волевое усилие.

П. В. Симонов рассматривал не только внешние, но и внутренние препятствия, понимая под последними только конкурирующие потребности. Но даже и при таком понимании потребность в нравственном поведении может стать препятствием для удовлетворения первичной потребности. Вследствие этого потребность преодоления должна была бы проявляться и в отношении нравственных принципов человека, осилив которые, человек становится волевым, а если не сумеет "поступиться принципами", то, согласно П. В. Симонову, - безвольным. Очевидно, логики в этом нет.

Неудачна, по мнению В. И. Селиванова и В. К. Калина (и я с ними согласен), ссылка на В. П. Протопопова, исследование которого не имеет никакого отношения к проблеме воли, а посвящено лишь изучению быстроты формирования у животных навыков, с помощью которых можно преодолеть преграду, т. е. в этом случае рассматривалась проблема обучения. Поэтому В. П. Протопопов и говорил о преодолении препятствий животными с помощью имеющихся у них навыков, хранящихся в памяти, а вовсе не с помощью воли. Дело, следовательно, в опыте, а не в потребности преодоления. В терминах П. К. Анохина, в данном случае цель играет роль системообразующего фактора, приводящего к формированию программы ее достижения. Кроме того, в опытах В. П. Протопопова было выявлено, что если животное не смогло преодолеть препятствие, повторно активность не возникала, пока в ситуацию не вводилось какое-либо новое условие. Так что о потребности преодоления в этих опытах речь идти не может.

Кроме того, далеко не на каждое препятствие надо реагировать как Александр Матросов, т. е. бросаться грудью на амбразуру, стараясь во что бы то ни стало его побороть. Роль разума в преодолении препятствий не менее важна, чем значение силы воли. Недаром говорится: "Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет". Поэтому человек вовсе не должен реагировать на любое препятствие возникновением потребности преодоления. Бесспорно, что есть люди, для которых преодоление любых препятствий является чем-то похожим на хобби. Но для того, чтобы вести себя подобным образом, надо обладать определенными чертами личности, о которых П. В. Симонов ничего не говорил: повышенным самолюбием, завышенным уровнем притязаний и т. п. Быть может, у таких людей и имеется потребность преодоления как черта личности, которая заставляет их проявлять силу воли ради самоутверждения по всякому поводу, где надо и где не надо (своеобразная переизбыточность силы воли). Но такое поведение имеет своей причиной скорее повышенную энергетику, нежели моральное чувство и разум, о которых писал И. М. Сеченов.

Понимание воли, предложенное П. В. Симоновым, вызвало резкую критику со стороны В. И. Селиванова [1986], который указывал на свойственный такому пониманию отрыв воли от личностного самосознания и от сознательной регуляции целенаправленного преодоления препятствий.

1.8. Слабости противоборствующих по вопросу о природе воли направлений

Итак, изучение воли в историческом аспекте можно разделить на несколько этапов.

Первый этап связан с пониманием воли как механизма осуществления действий, побуждаемых разумом человека помимо его желаний или даже вопреки им.

Второй этап связан с возникновением волюнтаризма как идеалистического течения в философии.

На третьем этапе волю стали связывать с проблемой выбора и борьбой мотивов.

Наконец, на четвертом этапе волю начали рассматривать как механизм преодоления препятствий и трудностей, встречающихся человеку на пути к достижению цели.

Это в итоге привело к возникновению двух главных противоборствующих течений в вопросе о природе воли.

Одно из них подменяет волю мотивами и мотивацией. В соответствии со взглядами представителей этого направления, сказать "против воли" - значит сказать "против желания". Желание (волеизъявление) бывает разной силы. Соответственно, в этом случае сила желания становится заменителем "силы воли". Происходит, таким образом, подмена представлений о психическом и физическом волевом напряжении представлениями о силе переживания потребности, желания. Воля выступает здесь скорее как сознательный (мотивационный) способ регуляции поведения и деятельности человека .

Другое течение связывает волю только с преодолением трудностей и препятствий, т. е., по существу, делает понятие "воля" синонимичным понятию "сила воли". Такое отождествление этих двух понятий в обыденном сознании, вероятно, происходит следующим образом. Считается, что человек, умеющий преодолевать трудности, обладает сильной волей, и такой человек обычно называется волевым. Отсюда "волевой" - это тот, кто имеет волю. Незаметно "сила воли" превратилась просто в "волю", и теперь воля понимается только как инструмент преодоления трудностей, а волевое поведение рассматривается прежде всего как поведение, направленное на достижение цели, несмотря на имеющиеся трудности. Отсюда - возникают представления о субъектах волевых и неволевых, т. е. обладающих или не обладающих волей. Воля здесь выступает как характеристика личности, характера.

Но если волевая регуляция и волевое поведение связаны только с преодолением трудностей, то как назвать сознательную регуляцию и сознательное поведение, которые не обусловлены обязательными трудностями? Почему тогда эту регуляцию тоже называют волевой, произвольной?

...

Неразбериха в понятиях, относящихся к определению воли, отчетливо видна у ряда авторов: с одной стороны, воля не сводится только к волевому усилию, а с другой стороны - она не совпадает и с произвольным действием.

Такая позиция, по существу, наблюдается у Е. О. Смирновой (1990). Например, она пишет, что действия ребенка по инструкции, по правилу, будучи произвольными, не являются волевыми, поскольку их мотивы задаются взрослым, а не исходят от самого ребенка. Или что воля и произвольность могут не совпадать даже у взрослого человека: волевой человек, - замечает она, - т. е. обладающий устойчивой иерархией мотивов и вытекающими отсюда качествами настойчивости, решительности, целеустремленности, далеко не всегда способен к произвольной организации своего поведения (не владеет собой, не контролирует себя); напротив, человек с развитой произвольностью, - продолжает Е. О. Смирнова, - т. е. хорошо владеющий собой, организованный, сознательно управляющий собой, может не обладать устойчивой системой собственных мотивов и ценностей и, следовательно, является слабовольным.

Этот странный взгляд на произвольность и волю, в принципе, не нуждается в обстоятельном опровержении. Достаточно указать на то, что целеустремленность и настойчивость не могут проявляться несознательно. По существу автор этой точки зрения говорит о том, что воля проявляется по-разному, в разных волевых качествах, поэтому можно быть решительным, но невыдержанным, хорошо организованным, но ненастойчивым.

Первое (мотивационное) направление в понимании вопроса о воле пренебрегает изучением волевых качеств (поскольку сила воли заменяется силой мотива, потребности), второе - практически исключает мотивацию из волевой активности человека (поскольку вся воля сведена к проявлению волевого усилия).

Сведение воли к волевой регуляции, отрыв волевой регуляции от мотивации даже терминологически не очень понятны. Ведь воля не потому называется волей, что проявляется в волевых качествах, а наоборот, волевые качества называются так потому, что они реализуют волю, произвольно, сознательно проявляются, т. е. по воле (по желанию и приказу) самого человека. Следовательно, семантически понятие "волевые качества" - производное от слова "воля", а не слово "воля" происходит от понятия "волевые качества".

Сведение воли как единого целостного психологического механизма только к волевой регуляции, т. е. к регуляции по преодолению препятствий, неправомерно и по существу. Например, А. Ц. Пуни [1973] писал о полифункциональности воли, имея в виду не просто выполнение волей различных задач на разных этапах произвольного действия, а, скорее, многообразные волевые качества, конкретные проявления которых соответствуют различным функциям, выполняемым волей в процессе саморегуляции человеком своего поведения, своих действий. Однако, как будет показано далее, у одного и того же человека различные волевые качества могут проявляться в разной мере: одни лучше, другие хуже. Следовательно, это означает, что воля, понимаемая как механизм преодоления препятствий и трудностей (т. е. как "сила воли"), неоднородна и проявляется по-разному в различных ситуациях. Поэтому единой для всех случаев воли (если ее понимать как "силу воли") нет, иначе в любой ситуации воля проявлялась бы данным человеком либо одинаково успешно, либо одинаково плохо.

Кроме того, еще И. М. Сеченов отмечал, что воля (как механизм преодоления препятствий) просто так, без идеи, без какого-то смысла проявляться не будет. Волевой регуляции и связанным с ней волевым качествам требуется руководство, для чего и служит основание действия, поступка, т. е. мотив. Наличие же мотива отражает сознательный и преднамеренный характер регуляции, называемой произвольной. Отсюда следует, что отрывать волевую регуляцию от произвольной нельзя.

Свою лепту в одностороннее понимание воли внес и Ю. Куль, о представлениях которого говорилось выше. Он свел волю к контролю за действием. Можно согласиться, что произвольный контроль за действием является непременной частью волевого процесса (и то, что автор обратил внимание западных психологов на это, можно поставить ему в заслугу). Но почему воля - это только контроль за действием?

Ю. Куль является учеником Х. Хекхаузена, и поэтому странно читать следующий пассаж последнего: "Проблема текущего контроля за действием является особой проблемой наряду с мотивацией и волей" [2003, с. 317]. Тут уж невольно голова пойдет кругом. Значит, вопреки утверждениям Куля, сознательный контроль за действием - это не волевой процесс?

Понять, что такое воля, можно только в том случае, если удастся свести воедино крайние точки зрения, каждая из которых абсолютизирует одну из упомянутых сторон воли: мотивацию, принимаемую за волю, - в одном случае, или направленное на преодоление трудностей волевое усилие, к которому сводится воля, - в другом случае. Изложенные выше подходы к пониманию сущности воли отражают различные ее стороны, обозначают различные ее функции и вовсе не противоречат друг другу . В самом деле, воля, с одной стороны, связана с сознательной целеустремленностью человека, с преднамеренностью его поступков и действий, т. е. с мотивацией, с самоинициацией действий и самоуправлением при их осуществлении (отсюда и создающееся у действующего человека впечатление о свободе своих поступков и действий, кажущаяся их независимость от внешних условий, от влияния других людей). С другой стороны, наиболее яркое проявление воли наблюдается при преодолении трудностей - отсюда и возникает мнение, что воля нужна только для этих случаев. В действительности же волевое (или, другими словами, произвольное) управление включает и то и другое.

Поэтому понимание феномена воли возможно только на основе синтеза различных теорий, на основе учета полифункциональности воли как психологического механизма, позволяющего человеку сознательно управлять своим поведением.

Глава 2. Воля как произвольное управление поведением и деятельностью человека

2.1. Является ли воля реальным психологическим явлением?

Противоборство между психологами по проблеме воли наблюдается и по другой линии. Одни отстаивают точку зрения, что воля - это не только реальное, но и вполне самостоятельное психическое явление, другие - что в реальности никакой воли нет; что это понятие - лишь конструкт, термин, обозначающий довольно разнородные явления. Рассмотрим доводы тех и других.

Воля как реальное и самостоятельное психическое явление. Понимание воли как самостоятельного и реального психического явления, существующего наряду с разумом и эмоциями, встречается уже у древнегреческих философов. Платон сравнил жизнь человека с колесницей. В нее впряжены два бешеных коня: чувство и воля. Эти силы рвутся вперед, увлекают колесницу и могут ее опрокинуть. Однако управляет колесницей разум. Он крепко держит вожжи, сдерживая безумные порывы коней. Отсюда проистекает и выделение трех сфер личности и, соответственно, трех типов психических процессов: интеллектуальных, эмоциональных и волевых. В связи с этим В. И. Селиванов писал: "Если ум человека есть характеристика сознания по формам отражения объективной действительности, а чувства - характеристика того же сознания по формам отношения к действительности, то воля - это характеристика сознания по формам регулирования самой деятельности человека во внешнем мире" [1974, с. 91].

К этой триадической модели все так привыкли, что она воспринимается как аксиома, не требующая доказательств, а вслед за ней аксиоматическим стал и взгляд на волю как на самостоятельное психическое явление.

Как отмечал В. Э. Чудновский, "исследователь, исходя из трехчленной формулы (разум, чувства, воля), хотя и признает, что компоненты данной формулы в той или иной степени связаны между собой и с психическими свойствами личности, но эта связь в достаточной мере не прослеживается... В традиционной трактовке воля характеризуется как свойство, в большей или меньшей степени эмансипированное от личности в целом, как некий инструмент, при помощи которого личность реализует определенное поведение" [1981, с. 54].

А между тем И. М. Сеченов, который считается основателем материалистического понимания воли и произведения которого являются излюбленным источником цитат для тех, кто стоит на тех же позициях, понимал данную проблему совсем не так прямолинейно, как это зачастую представляют себе его последователи. Мысли И. М. Сеченова о воле редко цитируются полностью, и, что самое главное, их смысл остается не до конца понятым. В то же время позиция И. М. Сеченова по вопросу о воле отнюдь не однозначна, и его высказывания можно трактовать по-разному, подкрепляя противоположные воззрения на волю различными цитатами. Неудивительно, что на И. М. Сеченова опирались как В. Э. Чудновский, отстаивающий мотивационную теорию воли, так и А. Ц. Пуни, рассматривающий волю как самостоятельное психическое явление в одном ряду с интеллектом и чувствами. И действительно, с одной стороны, И. М. Сеченов утверждал: "Ни обыденная жизнь, ни история народов не представляют ни единого случая, где одна холодная, безличная воля могла бы совершить какой-нибудь нравственный подвиг. Рядом с ней всегда стоит, определяя ее , какой-нибудь нравственный мотив... Даже в самых сильных нравственных кризисах, когда, по учению обыденной психологии, воле следовало бы выступить всего ярче , она сама по себе действовать не может, а действует лишь во имя разума или чувства". Получается, что И. М. Сеченов признавал наличие воли, которая взаимодействует с мотивом при управлении поведением. А с другой стороны, он же писал: "Не достаточно ли снабдить человека вместо суммы чувство + воля одним только нравственным чувством в усиленной степени?" Или: "Безличной, холодной воли мы не знаем; то же, что считается продуктом ее [воли. - Е. И. ] совместной деятельности с разумом и чувством, может быть прямо выводимо из последних [курсив мой. - Е. И. ]" [Сеченов, Павлов, Введенский, 1952, с. 286]. Таким образом, И. М. Сеченов без обиняков говорил о том, что воли как самостоятельного психологического феномена, существующего и управляющего поведением человека наряду с разумом и моральными чувствами, нет.

Усложняет понимание воззрений И. М. Сеченова на волю и следующее обстоятельство: в одном случае он рассматривал волю как механизм поведения и акцентировал внимание на том, что воля является личностным образованием, а не надличностным (как доказывали сторонники "свободной воли"), а в другом случае использовал понятие "воля" в узком смысле, как лишь механизм управления движениями (их запуском, остановкой, регуляцией параметров движений).

Да что говорить о И. М. Сеченове, работы которого были написаны тогда, когда психология и психофизиология только зарождались, если и в наше время даже сторонники мотивационной теории воли, по существу отрицающие ее самостоятельность как психического явления, рассуждают о воле так, как будто она все-таки является самостоятельной. Так, Х. Хекхаузен (2003) пишет, что Юлиус Куль первым указал на необходимость различения собственно мотивационных и волевых аспектов мотивационного процесса . Представляется, что больше запутать читателя в понимании, что же такое воля, невозможно. С одной стороны, воля - вид мотивации, участвующая в контроле за действием, с другой стороны, воля - это особая проблема наряду с мотивацией и контролем за действием

Нередко некорректное использование понятия "воля" провоцирует, вопреки намерению пишущих, понимание воли как какого-то обособленного психического образования, существующего наряду с разумом, мотивами, эмоциями и выступающего в качестве высшего и самостоятельного детерминатора и регулятора поведения, которая к тому же сама себя и обслуживает. Вот как, например, писал о воле С. Л. Рубинштейн: "Еще не окрепшая воля создает себе иногда в явлениях негативизма защитный барьер" [1946, с. 605]. Невольно, читая такое, как и высказывание Ф. Е. Василюка (см. врезку), начинаешь представлять себе волю как некое самостоятельное начало в составе личности, которое не только управляет человеком (а не сам человек управляет собой), но еще и само о себе заботится.

...

С другой стороны, можно встретить высказывания, из которых вытекает, что воля сама кем-то регулируется. Например, С. Л. Рубинштейн писал: "Путем эмоционального воздействия доходят... до ребенка правила, которые, закрепляясь частично как привычки, регулируют его волю (курсив мой. - Е. И. )" [там же, с. 609]. В этой цитате я хочу обратить внимание на то, что правила регулируют не поведение ребенка, а его волю. Получается, что регуляция (воля) сама еще служит объектом какой-то регуляции.

Некорректность использования понятия "воля" проявляется и тогда, когда говорят о качествах воли, вместо того чтобы говорить о волевых качествах личности.

Вообще, читая работы, посвященные проблеме воли, видишь, как вольно иные психологи обращаются с этим понятием. Волю воспитывают, формируют, укрепляют и расслабляют, дезорганизуют, высвобождают от ограничений и навязывают другому. Воля бывает, по словам психологов, зрелой, сильной или слабой, собственной ("поступать по собственной воле") и чужой ("действовать не по своей воле"). И когда читатель встречается с таким разнобоем даже у одного и того же автора на нескольких соседних страницах, он либо действительно начинает верить, будто воля - это нечто такое, что можно подержать в руках или хотя бы увидеть; либо, если читатель обладает критическим складом ума, начинает сомневаться, существует ли вообще корректное употребление понятия "воля", и коли таковое существует, то можно ли разобраться, чту именно оно обозначает.

Отрицание воли. Существующие различия в понимании воли, а главное - трудность объективного изучения этого явления (поскольку вне активности человека воля не проявляется и ее так же невозможно выделить в чистом виде из комплекса прочих психологических феноменов, как и внимание) привели к тому, что многие авторы сомневаются в реальном существовании воли. Исследователи полагают, будто за этим термином скрываются различные, и отнюдь не только "волевые", психологические феномены, которые по мере изучения будут все больше выпадать из "волевой обоймы".

В. А. Иванников заметил: "Обилие гипотез при отсутствии заметного прогресса в выделении психической реальности, соотносимой с термином "воля", вряд ли является случайным. Дело скорее всего в том, что такой особой реальности просто не существует, а намеренное изменение побуждения к заданному действию достигается через совместную работу известных психических процессов или, точнее, в результате целостной работы мозга и психики" [1991, с. 122].

Считая волю понятием, лишенным реального содержания, В. А. Иванников утверждает, что "не только студенты, но и многие исследователи забыли, что некоторые понятия вводились в психологию не как обозначения каких-то психических реальностей, а как теоретические конструкты, призванные объяснить психические явления или поведение живых существ" [там же, с. 3-4]. Другими словами, воля, с его точки зрения, является теоретическим допущением и не более.

В подтверждение своей точки зрения В. А. Иванников приводит не слишком убедительные доводы. Тот факт, что имеются различные представления о механизмах волевой регуляции, вовсе не служит даже косвенным подтверждением отсутствия реального содержания в понятии воли, как утверждал упомянутый исследователь. Если пользоваться подобными аргументами, то с таким же успехом можно утверждать, что не существует и мотива, поскольку различных точек зрения по поводу этого явления имеется еще больше.

Не слишком убедительно и утверждение, согласно которому изменение побуждения (рассматриваемое В. А. Иванниковым как эквивалент волевого усилия) достигается в результате целостной работы мозга и психики. Никто и не собирается утверждать, что имеются какие-то отдельные центры воли. А вот механизм управления, отличный от непроизвольного, существует, чего не отрицал и сам В. А. Иванников. И отличие этого произвольного механизма от упомянутого непроизвольного состоит не в том, что в нем задействован целый комплекс разных психических процессов (таких как мышление, память, восприятие и т. д.), - все это имеет место и при непроизвольном поведении животных, - а в том, что эти процессы актуализируются не внешними, но внутренними сознательными стимулами, проистекающими из принятого самим человеком решения (даже если изначально поведение спровоцировано внешним раздражителем). Именно такой механизм и должен быть назван волевым (произвольным). То есть, во-первых, таким, который функционирует с участием сознательных решений и побуждений (мотивов), кажущихся часто вольными , независимыми от внешних обстоятельств, вытекающими из желаний самого человека. И во-вторых, этот механизм должен проявляться в сознательных (волевых) импульсах и усилиях.

Вообще, в позиции В. А. Иванникова трудно разобраться. Например, он то совершенно отрицает волю как психическую реальность и, по существу, отказывается от использования этого понятия, то отмечает, что "заслуга советских ученых перед мировой психологией состоит не только в простом сохранении проблемы воли. Совместными усилиями многих советских психологов были развиты и сформулированы важные положения, которые являются хорошей основой для дальнейшего развития исследований в этой области психологического знания" [там же, с. 70].

Утверждая, что воли как психического образования или самостоятельного психического явления нет, он в то же время пишет книги и статьи о произвольной регуляции, как бы не замечая, что произвольная регуляция означает не что иное, как "регуляция, происходящая от воли ". [4] Но как может что-то происходить из ничего, от того, чего нет? И если нет воли, то о каком волевом поведении, о котором В. А. Иванников пишет в своих работах, в том числе и в учебном пособии, может идти речь? Уж если быть таким решительным в отрицании воли, то все понятия, включающие слово "воля", этому автору следовало бы взять в кавычки или говорить о так называемых произвольном управлении, волевом поведении, волевых качествах.

2.2. Воля как синоним произвольности

И. М. Сеченов писал, что произвольный - значит сознательно-разумный [1953, с. 136]. Тем самым он выступает против обывательских представлений о том, что между мыслями и желаниями - с одной стороны, и поступками - с другой стороны, должна быть свободная сила, которая и называется волей. Человек волен поступать и согласно своим мыслям, и желаниям и наперекор им. Из этого высказывания следует, что для И. М. Сеченова воля и есть не что иное, как произвольность.

Чтобы не быть голословным, приведу функции воли, отмеченные И. М. Сеченовым: "Она может вызывать, прекращать, усиливать и ослаблять движение" [1952, с. 249]. Как видим, воля связывается не только и не столько с мобилизацией и преодолением препятствий, сколько с обычным сознательным (т. е. произвольным) управлением человеком своими действиями.

...

Наиболее характерны для человека сознательные движения, направленные на достижение поставленной цели. т. е. произвольные движения... Сочетание или целая система движений, связанных между собой общей целью и единым мотивом, называется волевым действием человека...

Мы называем направленные на достижение сознательно поставленной цели действия волевыми , потому что они являются выражением нашей воли, которая представляет собой сознательную целеустремленность человека на выполнение тех или иных действий.

Корнилов К. Н.

1948. С. 315-316

С моей точки зрения, "воля" - не столько объяснительное, сколько классификационное понятие, которое позволяет отделить произвольные (сознательные, разумные) действия от рефлекторных (непроизвольных) реакций. Воля, как и многие другие психологические термины (восприятие, мышление, память) - это обобщенное понятие, обозначающее определенный класс психических явлений, процессов и действий, объединенных единой функциональной задачей - сознательным и преднамеренным управлением поведением и деятельностью человека. Использование таких обобщающих понятий удобно, так как с их помощью мы сразу узнаем, о каком классе действий, процессов идет речь.

В подтверждение именно такой точки зрения можно привести тот факт, что Аристотель, который считается одним из первых мыслителей, подошедших к изучению воли с научных позиций, употребил этот термин как раз с целью обозначения определенного класса действий и поступков человека, а именно тех, которые детерминируются не потребностями, желаниями, а пониманием нужности, необходимости этих действий. Иначе говоря, речь идет о классе сознательных поступков и действий, или о стремлениях, опосредованных размышлением. Аристотель ввел понятие о произвольных движениях, чтобы отделить их от непроизвольных, которые осуществляются без размышления. К произвольным действиям он относил те, о которых "мы заранее совещались с собою" (чтобы не создавалось излишнего противопоставления "разумных" действий и тех, которые вызваны желанием, следует заметить, что сознательными, связанными с предваряющими их размышлениями, могут быть и те действия, которые вызваны имеющимися у человека потребностями, желаниями; поэтому такие действия нельзя исключать из состава произвольных).

...

Итак, сопоставляя оба рассмотренных подхода к проблеме воли, делаешь вывод, что каждый из них страдает некоторым экстремизмом. Первый подход необоснованно противопоставляет волю и разум как механизмы управления поведением и деятельностью. Второй подход, также необоснованно, отрицает наличие воли как реального психического явления. В действительности же воля - это, во-первых, реальное психическое явление, представляющее собой произвольное управление; и во-вторых, она неразрывно связана с разумом (конечно, не подменяя его), поскольку произвольное управление - всегда сознательное и преднамеренное, т. е. разумное.

2.3. Воля - это волевая регуляция или произвольное управление?

Трудно сказать по какой причине, но в психологии утвердилось понятие "психическая регуляция", а не "психическое управление". Поэтому, очевидно, применительно к воле в большинстве случаев психологи говорят о произвольной или волевой регуляции. Впрочем, вряд ли этому различению придается какой-то специальный смысл. Скорее всего, для большинства психологов управление и регуляция являются тождественными понятиями. Так, Е. Д. Хомская пишет: "Под произвольностью высших психических функций понимается возможность сознательного управления психическими функциями" [1987, с. 131], а Б. В. Зейгарник с соавторами упоминает о "развитии саморегуляции как осознанного управления своим поведением" [Зейгарник, Холмогорова, Мазур, 1989, с. 122].

Понимание воли как управления можно встретить и у В. К. Калина, хотя в основном он пользуется понятием "волевая регуляция": "Воля... - это система механизмов сознания, обеспечивающая самоуправление [курсив мой. - Е. И. ] функциональной структурой психики и уровнем ресурсных затрат в деятельности и поведении, в отдельных действиях и поступках" [1989а, с. 54].

По Л. М. Веккеру [1957], воля есть высшая форма произвольной регуляции поведения, а именно та, при которой регуляция осуществляется на основе критерия интеллектуальной, эмоционально-нравственной и общесоциальной ценности того или иного действия. Необходимость волевой регуляции этот исследователь связывает с потребностью в переводе регуляции на личностный уровень.

В. И. Селиванов [1982] тоже считает, что волевая регуляция - не синоним произвольной регуляции, а только одна из ее форм, качественно отличная от других. "Воля - высшая ступень развития произвольного поведения, выраженная в сознательном саморегулировании человека", - пишет он [1992, с. 176]. Волевая регуляция связана, по его мнению, только с сознательно-волевой напряженностью, когда необходимы намеренные волевые усилия, чтобы преодолеть возникшие трудности. "Основная особенность волевой регуляции, - писал В. И. Селиванов, - заключается в сознательной мобилизации личностью своих психических и физических возможностей для преодоления трудностей и препятствий... Понятие "произвольное" намного шире понятия "волевое". Если даже отрешиться от так называемых "произвольных движений" (И. П. Павлов), этим понятием психологи характеризуют и некоторые формы импульсивного поведения человека, когда... нет представления о трудностях и способах их преодоления, хотя цель акта так или иначе осознается" [1982, с. 15]. В. И. Селиванов отмечал, что произвольная регуляция проявляется и в привычных действиях.

Вопрос, однако, состоит не только в том, чтобы отдифференцировать два понятия - "произвольный" и "волевой", но и в том, чтобы различать понятия "управление (произвольное)" и "регуляция (волевая)".

С моей точки зрения, волевая регуляция не тождественна произвольному управлению, а является его разновидностью при необходимости преодолевать возникшие трудности. При этом я исхожу из следующих соображений. В теории кибернетики управление и регуляция соотносятся друг с другом как целое и часть. Если управление понимают как установление определенной зависимости выходных сигналов системы от входных, то регулирование - лишь как блокирование возмущающих воздействий. Точнее, под управлением принято понимать осуществление таких воздействий (выбранных из множества возможных на основании определенной информации), которые способствуют достижению заранее поставленной цели. При этом, характеризуя процесс управления, обычно выделяют такие его стадии, как: сбор и обработка информации, принятие решения, реализация решения и контроль. Что же касается прямого регулирования, то в это понятие вкладывается более узкий смысл, а именно: приведение управляемой системы в соответствие с установленными нормами, правилами, параметрами функционирования в случае отклонения от них. Это механизм стабилизации состояния системы или ее функционирования.

Отмечу, что сходную позицию в отношении психического управления и психического регулирования занимал Г. С. Никифоров [1989], подробно изучавший этот вопрос. Он считал, что такое понятие, как процессы психического самоуправления, следует рассматривать более широко, нежели процессы саморегулирования, и что эти две области психических процессов соотносятся как целое и часть. Под психическим самоуправлением Г. С. Никифоров понимал сознательные воздействия человека на присущие ему психические явления (процессы, состояния, свойства), выполняемую им деятельность, собственное поведение с целью сохранения или изменения характера их протекания.

Очевидно, термину "управление" соответствует воля в широком понимании - связанная с тем, что называют произвольной регуляцией, а термину "регуляция" - узкое понимание воли, соотносящееся с проявлением силы воли, волевых качеств, используемых для удержания поведения человека в пределах норм, правил, необходимых параметров функционирования при наличии препятствий, затруднений.

Таким образом, произвольное управление и волевая регуляция - это не совершенно независимые психологические феномены, а такие, которые соотносятся как целое и его часть. Об этом говорил В. А. Иванников, рассматривая соотношения между произвольной и волевой регуляцией. Это же подчеркивал и В. И. Селиванов [1974], который писал, что как произвольная, так и волевая регуляция характеризуются одними и теми же признаками, а именно сознательной преднамеренностью поведения, основанной на разработке плана, - программы достижения цели; сознательный выбор определенного способа действия из ряда возможных; оценка трудностей и препятствий, стоящих на пути к цели, и необходимость мобилизации волевых усилий для их преодоления; сознательный контроль за исполнением выработанного плана - и сличением достигнутых результатов с первоначально поставленной целью. Различие же между тем и другим видом регуляции, - писал В. И. Селиванов, - состоит в масштабе преодолеваемых трудностей и препятствий, а следовательно, и в величине прилагаемых усилий.

Занимая обозначенную выше позицию, я стою на той точке зрения, что произвольное управление, являясь более общим феноменом, организует произвольное поведение (включая и волевое), реализуемое через произвольные , т. е. мотивированные (сознательные, преднамеренные) действия. Волевая же регуляция, будучи разновидностью произвольного управления, реализуется через разновидность произвольных действий - волевые действия , для которых более существенным становится проявление волевых усилий и которые соотносятся с волевым поведением .

Такой подход позволяет снять многие противоречия, возникающие при обсуждении проблемы воли и волевого поведения человека, которые приводят к бессодержательным дискуссиям (к спору, как говорится, о словах). Так, например, В. И. Селиванов вступил в полемику с Л. И. Божович по поводу участия воли в нравственном поведении человека. "Яблоком раздора" послужило высказывание И. М. Сеченова в работе "Кому и как разрабатывать психологию?" о том, что добрые дела вытекают из морального чувства сами собой, на основании нравственной привычки, не требуя со стороны человека дополнительных усилий. Л. И. Божович, ссылаясь на И. М. Сеченова, писала, что подлинный нравственный поступок "никогда не является результатом сознательного волевого акта, а всегда есть результат морального чувства и моральной привычки" [1960, с. 223].

В. И. Селиванов [1975] был с этим решительно не согласен и полагал, что данное высказывание И. М. Сеченова не отражает господствующего духа сеченовских работ. А этот дух заключается в том, что Сеченов старался дать естественнонаучное обоснование сильной воли "рыцарей" жизни, не уклоняющихся от избранного пути даже под воздействием "самых ужасающих сил".

Мне представляется, что эта дискуссия возникла только из-за того, что воля понималась авторами слишком узко - как исключительно волевая регуляция. Однако при понимании воли как произвольного управления предмет спора исчезает или, по крайней мере, дискуссия переходит в другую плоскость. Ведь и в том, и в другом случае речь идет о сознательном и преднамеренном проявлении нравственности, т. е. о произвольном акте (поскольку делать что-то по привычке еще не означает делать непроизвольно). Поэтому Л. И. Божович не права, отрицая возможность участия волевого акта (произвольного управления) в совершении нравственного поступка. Но вряд ли прав и В. И. Селиванов, который не учитывал того факта, что нравственность по привычке также связана с произвольным управлением, и вследствие этого пытался доказать, будто нравственный человек - это лишь тот, кто не удовлетворяется достигнутым и постоянно мобилизует все новые волевые усилия, чтобы добиваться новых успехов.

Ближе к истине оказалась М. С. Неймарк [1973], которая отмечала, что нравственные качества человека могут проявляться как на уровне сознательных намерений, когда требуется волевое усилие, так и на уровне непосредственных нравственных потребностей - без борьбы с конкурирующими желаниями, по нравственной привычке.

Как видим, приведенная выше полемика имела несколько надуманный характер и возникла лишь потому, что авторы понимали волю только как волевую регуляцию.

Воля как самоуправление. Воля (или произвольность) - это самоуправление своим поведением с помощью сознания , которое предполагает самостоятельность человека не только в принятии решения (пресловутая "свобода воли"!), но и в инициации действий, их осуществлении и контроле. В лингвистике прибавление местоименного прилагательного само к тому или иному слову имеет вполне определенное словообразовательное значение, смысл которого заключается в обозначении направленности действия на того, кто его производит. Отсюда главной сущностью воли является самость. Именно она отличает произвольное управление от непроизвольного. И именно ее имел в виду Аристотель, когда говорил о произвольной регуляции.

...

Поэтому наиболее близким к моему пониманию воли является ее определение, которое дано в словаре "Психология": "Воля - способность человека, проявляющаяся в самодетерминации и саморегуляции им своей деятельности и различных психических процессов" [1990, с. 62].

Правда, следует иметь в виду, что термины "самоуправление", "саморегуляция", "самооптимизация" и т. п. используются зачастую и в отношении любых систем, снабженных автоматическим управлением, в том числе и технических. Поэтому, чтобы отделить волевое самоуправление от неволевого, я считаю целесообразным в последнем случае говорить об автоуправлении, авторегуляции, автооптимизации и т. д. Термин же "самоуправление" и родственные ему предлагается оставить за произвольными (сознательными) процессами, связанными с самосубъектными отношениями. Во всяком случае, в данной книге речь идет именно о произвольном самоуправлении.

2.4. Структура произвольного акта

Со времени Нарцисса Аха основным становится вопрос: что входит в волевой акт? Если обобщить многие подходы, то можно сказать, что рассматриваются две стороны воли - формирование побуждения (интенции) и ее реализация. Первая связывается с мотивацией, вторая - с осуществлением действия и контролем за ним.

Н. Н. Ланге в волевом (произвольном) действии выделял четыре части: 1) чувство, потребность, т. е. стремление; 2) предсказание о цели; 3) представление о движении; 4) само движение. С. Л. Рубинштейн в произвольном действии тоже выделил четыре стадии: 1) актуализация побуждения и постановка цели; 2) обсуждение и борьба мотивов; 3) решение о действии; 4) исполнение действия. В. И. Селиванов выделяет три стадии: 1) постановку цели действия; 2) мысленное планирование исполнения и 3) само исполнение. Поскольку эта структура соответствует структуре любой деятельности, В. И. Селиванов поясняет, что названия "волевая деятельность", "волевое действие" используются им лишь для того, чтобы показать наличие в этих действиях и деятельности волевого компонента.

Из зарубежных психологов, рассматривающих стадии волевого действия, нужно назвать Р. Ассаджиоли (R. Assagioli, 1974). Он выделяет шесть стадий: 1) осознанная цель, ее оценка, возникновение мотивации на основании оценки; 2) размышление; 3) выбор одной цели из нескольких; 4) подтверждение выбора; 5) составление программы действий с учетом имеющихся средств; 6) исполнение действия.

Х. Хекхаузен (2003) в качестве волевого акта рассматривает только осуществление намерения, а фактически - инициирование интенции (побуждения) и самоконтроль за действием. Весь процесс осуществления действия он делит на четыре фазы: подготовительную, преакциональную, акциональную и постакциональную (рис. 2.1).

Две из этих фаз связаны с мотивационным состоянием, а две - с волевым. В первой (подготовительной) фазе происходит обдумывание различных вариантов действия, и заканчивается она формированием интенции (побуждения). В преакциональной фазе субъект ждет подходящего момента и подходящих обстоятельств для воплощения сформированной интенции в действие или же для отказа от этой интенции. Следующая фаза связана с реализацией интенции и заканчивается достижением результата, после чего действие прекращается (дезактивация). Последняя фаза (мотивационная постакциональная) обусловлена оценкой достигнутого, анализом причин, позволивших добиться результата, т. е. по существу связана с получением субъектом опыта для инициирования будущих действий.

В отношении этой модели возникает ряд вопросов. Во-первых, не понятно, почему из воли исключены мотивация и самооценка: разве они осуществляются непроизвольно? Во-вторых, разве в волевой преакциональной фазе человек всегда ждет обстоятельств, позволяющих реализовать интенцию, а не сам их организует? Рассматриваемый Хекхаузеном случай является частным, обозначаемым в психологии как "борьба мотивов", и скорее связан с отложенными на время намерениями, существующими в данный момент и ждущими "своего часа" для реализации (мотивационными установками), или с ожиданием сигнала к началу действия (например, бегуны на старте). В-третьих, на каком основании оценка достигнутого результата отнесена к мотивации?

Весьма сомнительно и утверждение Хекхаузена, что "многие повседневные действия, такие как вставание с постели, одевание, приветствие знакомых, происходят по привычке, автоматически и не требуют принятия решения" [с. 341].

...

Ах различал четыре феноменологических момента первичного волевого акта. Так называемый "наглядный момент" понимается как телесные ощущения напряжения в разных частях тела (например, в области шеи). Испытуемый имеет представление о действии, которое надо выполнить, представление цели , связанное с вызывающими ее стимулами и подходящей возможностью, при которой следует выполнить требуемое действие (так называемым представлением условий ). Представление цели и условий Ах назвал "предметным моментом" волевого акта. Центральной составной частью переживания является так называемый "актуальный момент", который усиливает первоначальное намерение, переходя в твердую решимость типа "я действительно этого хочу!", и отвергает другие альтернативные действия. Весь волевой акт сопровождается "моментом состояния", под которым понимается переживаемый уровень усилий.

Эти четыре феномена являются реакцией на препятствия, возникающие в ходе реализации намерения...

Можно задаться вопросом, что именно исследовал Ах в волевом акте: само намерение, процесс усиления уже имеющегося намерения или формирование дополнительного намерения для повышения вероятности реализации первоначального. Дело в том, что волевой акт в смысле принятия решения о выполнении некоторого действия начинался с того момента, когда испытуемый принимал указания экспериментатора осуществить данное действие. На это указывал Зельц [Selz, 1910] сразу после выхода работы Аха... "Мы полагаем, что Ах исследует не процесс принятия решения, а волевое напряжение, направленное на реализацию уже принятого решения" [Selz, 1910].

Если под волевым актом понимать исходный процесс формирования намерения, то Ах исследовал нечто, возникающее после образования намерения, а именно обновленное и усиленное начальное решение.

Хекхаузен Х.

2003. С. 307-308

Таким образом, структура произвольных действий у разных авторов в принципе сходная. Важно подчеркнуть, что у всех авторов исполнению действия предшествует мотивационный процесс и в то же время отсутствует важный этап - инициация действия, его запуск.

Если произвольное действие включает только две стадии - первую и последнюю, то говорят о простых произвольных действиях, если все - о сложных произвольных действиях [В. В. Богословский, 1973]. Надо сказать, что названные стадии далеко не исчерпывают состав и динамику произвольного действия. Так, и у С. Л. Рубинштейна, и у В. И. Селиванова отсутствуют стадии контроля за исполнением действия и оценки его результата. Да и постановка цели, о которой говорят упомянутые выше авторы, т. е. процесс мотивации, сам состоит из нескольких стадий, что будет показано во второй части монографии.

Важно замечание К. Н. Корнилова, что, хотя произвольные действия осознанны, но включают, при их автоматизации, и такие движения, операции, которые потеряли свой первоначальный сознательный характер. Однако и эти операции подчинены общей конечной цели произвольного действия.

Расшифровывая структуру произвольного управления, Е. Д. Хомская отмечает, что оно "предполагает, с одной стороны, наличие программы, в соответствии с которой протекает та или иная психическая функция (выработанная самостоятельно или данная в виде инструкции), постоянный контроль за ее протеканием (куда входит контроль за последовательностью операций и контроль за результатами промежуточных фаз) и контроль за окончательным результатом деятельности (для которого необходимо сличение реального результата с предварительно сформированным "образом результата"). Произвольное управление психическими функциями предполагает наличие соответствующего мотива, без которого никакая сознательная психическая деятельность невозможна" [1987, с. 131].

Произвольное управление является интегральным психофизиологическим процессом, поскольку оно, с одной стороны, включает в себя, помимо волевого усилия, ряд других психологических феноменов: мотивы (желания, долженствование), интеллектуальную активность, нравственную сферу личности, - но, с другой стороны, базируется на физиологических процессах и особенностях их протекания (свойствах нервной системы). Последнее обстоятельство свидетельствует о том, что проявления воли - волевые качества - имеют генетическую (биологическую) основу, а не только социальную. Не случайно зачатки воли наблюдаются и у животных [П. В. Симонов, 1971].

Б. Н. Смирнов [2004] выражает сомнение в правомерности моего понимания структуры воли, которая представляется ему излишне широкой. Он пишет, что оно "расходится с пониманием воли целым рядом психологов во второй половине ХХ века... В нашей психологии принято различать механизмы управления личностью своим поведением с помощью мотива и с помощью волевого усилия" [с. 70]. При этом он ссылается на В. И. Селиванова, считающего, что волевая регуляция - не синоним всей произвольной регуляции, а только одна из ее форм. Собственно, я и пытался утвердить эту мысль. Другое дело, является ли произвольное управление синонимом воли или им является только волевая регуляция. Здесь моя позиция расходится с позицией Б. Н. Смирнова.

Что же касается представлений психологов второй половины ХХ в. о воле, то оно не столь однозначно, как представляется Б. Н.Смирнову. Я уже привел взгляды на многокомпонентную структуру волевого управления С. Л. Рубинштейна, Е. Д. Хомской, Р. Ассаджиоли, во многом совпадающие с представленной мною структурой.

Первая составляющая произвольного управления - мотивация - рассматривается в книге "Мотивация и мотивы" (СПб.: Питер, 2000, 2006). Остальные составляющие произвольного управления анализируются далее. Причем в связи с тем, что предпоследняя составляющая - самоконтроль - подробно изучена Г. С. Никифоровым в его монографиях, в главе 6 будут исследованы только некоторые аспекты самоконтроля, в основном теоретические, связанные с его механизмами.

2.5. Произвольные и волевые действия

Действие как произвольное и преднамеренное проявление человеком активности, направленной на достижение ближайшей цели, чаще всего рассматривается как специфическая единица человеческой деятельности (С. Л. Рубинштейн, А. Н. Леонтьев), хотя действия совершаются человеком и вне деятельности.

...

Произвольные действия выделяют и классифицируют по тем функциям, которые они выполняют. К ним относятся познавательные (перцептивные, аттенционные, мнемические, интеллектуальные) и психомоторные действия (табл. 2.1).
Таблица 2.1. Состав произвольных действий
Э. Ш. Натанзон [1991] выделила ряд действий, которые можно считать произвольными: сознательные, сознательные с непредвиденными результатами, умышленные, волевые, импульсивные, аффективные, негативистские, внушаемые (скорее - внушенные), нечаянные и даже бесполезные. Классификация этих действий базируется у автора на характере мотивов, побуждающих к данным действиям, и на оценке этих действий педагогом с социальных позиций (какие действия полезные, а какие - вредные). К сожалению, эта интересная попытка расклассифицировать произвольные действия человека на основании их мотивации не имеет строгой логичности и бесспорных критериев для того, чтобы четко отделить один вид действий от другого.

Сознательное действие характеризуется Э. Ш. Натанзон как направленное на достижение определенного результата, причем предполагается, что, совершая данное действие, человек предвидит его результат и контролирует ход действия на всем его протяжении.

Сознательное действие с непредвиденным результатом характеризуется положительным мотивом и целью, но неожиданно негативным результатом. Это неумышленное действие, утверждала автор, с чем, однако, трудно согласиться. Действие все-таки умышленное, иначе непонятно, почему оно сознательное; неумышленным же (точнее, непредвиденным) является его результат.

Нечаянное действие (или поступок) - это действие, совершенное без соответствующего мотива и без соответствующей цели. Когда человек пытается отдать себе отчет в таком действии, то приходит к выводу, что все получилось помимо его воли, в силу каких-то неблагоприятных обстоятельств. Следовательно, это неумышленное действие. И здесь опять же трудно согласиться с автором. Неумышленным, т. е. непланировавшимся, может быть результат действия, а не само действие. Кроме того, и мотив и цель у человека имелись, иначе он не стал бы осуществлять это действие. По сути, это тоже сознательное действие с непредвиденным результатом.

Умышленное действие , по Э. Ш. Натанзон, характеризуется тем, что мотив, цель и средства для достижения цели носят отрицательный характер, что придает отрицательный характер всему действию. Умышленное действие - продуманное и тщательно планируемое. Но в таком случае любое сознательное действие является умышленным. Дело, следовательно, не в характере управления действием, а в отрицательной направленности мотива.

Негативистское действие - это действие, которое совершается человеком при сильной обиде на кого-либо. Мотивом такого действия служит потребность в разрядке своего чувства, желание отомстить, а целью - определенное действие, которое может причинить обидчику неприятности. По существу, это тоже умышленное действие.

Импульсивное действие совершается по первому побуждению, когда человек недостаточно серьезно обдумал возможные последствия. Против этого трудно возразить. Зато другие характеристики импульсивного действия, которые давала Э. Ш. Натанзон, скорее соответствуют аффективному действию . Так, она приписывала импульсивному действию явно выраженный мотив без четкой цели и отсутствие концентрации сознания на достигаемом результате. Главное - это удовлетворение желания и выражение нахлынувшего сильного чувства.

Внушенное действие , считала Э. Ш. Натанзон, не имеет мотива, а цель его возникает под влиянием других людей, но не на основе собственных потребностей, интересов и чувств. Поэтому внушенные действия в целом недостаточно продуманны. Если не касаться действий, совершенных человеком под влиянием гипнотического внушения, а рассматривать внушение, осуществленное, например, педагогом, то трудно согласиться с автором, что эти действия не имеют мотива. Это внешне мотивированные действия.

Бесполезное действие - это действие, совершаемое "просто так", возникающее само по себе. В нем есть и мотив, и цель, но объективно оно никакой ценности не представляет. Бесполезное действие, как правило, совершают, не задумываясь над тем, какой общественный резонанс оно получит. В сознании самого человека оно выглядит как совершенно безобидное. Это неумышленное действие, но отнюдь не безобидное, считала Э. Ш. Натанзон. Такое действие называется "шалостью": дети бьют пустые бутылки, ломают ящики и коробки и т. д.

Волевое действие - это сознательное действие, связанное с преодолением серьезных трудностей на пути к цели и, в связи с этим, сопряженное со значительными волевыми усилиями. Таким образом, волевое действие характеризуется не только наличием определенного мотива, цели, формированием образа ожидаемого результата, но и значительным волевым усилием. С этим трудно не согласиться.

...

К. Н. Корнилов произвольные действия разделяет на внешние и внутренние . Последние связаны с задержкой внешнего действия.

Волевые действия. Большинство психологов не выделяет волевые действия в особую категорию, отождествляя их с произвольными.

Например, по К. Н. Корнилову [1957], волевые действия - это сочетание или целая система движений, связанных между собой общей целью, единым мотивом. Эти действия, отмечал К. Н. Корнилов, называются волевыми потому, что они являются выражением нашей воли. С моей точки зрения, в данном случае следовало бы говорить о произвольных действиях, а не волевых, поскольку, описывая их, автор не говорил о преодолеваемых при их осуществлении препятствиях.

К. М. Гуревич [1940] называл волевым такое действие, в котором преодолевается аффективно-отрицательное отношение ради эффективно-положительной цели.

Ф. Н. Гоноболин [1973] вроде бы выделял волевые действия среди произвольных, однако в чем состоит специфика первых по сравнению со вторыми - в даваемых им определениях остается неясным. Так, произвольные действия он характеризовал как сознательные и преследующие определенную цель и в то же время писал, что такие действия могут быть названы волевыми.

Н. Д. Левитов [1958] отмечал, что нередко волевые действия называют произвольными, в отличие от непроизвольных. Такую замену он считал неудачной, так как термин "произвольный" в жизни обычно употребляется как синоним термина "своевольный", для обозначения непродуманных действий, движимых капризом или упрямством.

Не соглашаясь с утверждением Н. Д. Левитова о непродуманности произвольных действий, я тоже считаю, что целесообразно различать (но не отрывать друг от друга!) произвольные и волевые действия, так же как и произвольное управление и волевую регуляцию.

Е. О. Смирнова тоже разделяет произвольные и волевые действия [1990]. По ее мнению, волевые действия всегда являются инициативными: их побуждение должно исходить от самого человека. Цели же и задачи произвольного действия задаются извне и могут лишь приниматься или не приниматься человеком. По существу, Е. О. Смирнова говорит о произвольных действиях как "внешнеорганизованных", а о волевых действиях - как о "внутреннеорганизованных".

...

Произвольность, считает Е. О. Смирнова, поддается тренировке, обучению, которое заключается в усвоении средств овладения своим поведением. Воля, по ее мнению, такой тренировке не поддается. Если принимать за волю мотивы, как это имеет место у Е. О. Смирновой, то с автором можно было бы и согласиться: мотивы формируются, а не тренируются. Но с другой стороны, разве не очевидно, что воля (по крайней мере ее нравственный компонент) воспитывается?

Таким образом, на мой взгляд, для деления действий на произвольные и волевые Е. О. Смирнова выбрала не очень удачное основание.

А. А. Люблинская [1971] считала, что произвольные действия превращаются в волевые в процессе овладения ребенком речью. С этим нельзя согласиться: ведь и произвольные действия характеризуются связью с речью. Дело не в овладении речью как таковой, а в придании некоторым словам не только пускового, но и стимулирующего значения или значения запрета. Таковыми А. А. Люблинская считала только два слова - "надо" и "нельзя", которые ребенок сначала слышит от взрослых, а затем использует в процессе самоуправления.

В. А. Иванников [1991] охарактеризовал волевое действие как действие с двумя смыслами: один задается жизненным, т. е. исходным, мотивом, а другой - воображаемым, при дефиците силы первого. Конечно, как частный случай волевой регуляции это принять можно (если только расшифровать, что такое смысл, проистекающий от жизненного мотива, и чем он отличается от воображаемого смысла), но все же такой подход с "двойной мотивацией" оставляет открытым вопрос: почему же такие действия называются волевыми?

В связи с этим приведу мысль В. К. Котырло: "...чтобы волевое действие было основным "представителем" воли, оно по своей сущности должно нести в себе основные черты волевой регуляции" [1971, с. 38].

Волевые действия - это разновидность произвольных действий, спецификой которых является использование при достижении цели волевого усилия. Это действия, связанные с преодолением затруднений, требующие больших затрат энергии и сопровождающиеся переживанием внутреннего напряжения.

К волевым действиям относятся: всматривание (при плохой видимости), прислушивание (при плохой слышимости или звуковых помехах), принюхивание, концентрация внимания, припоминание, сдерживание побуждений, проявление большой силы, быстроты и выносливости, т. е. все те сенсорные, мнемические и двигательные действия, осуществление которых требует проявления значительного волевого усилия.

Глава 3. Психофизиологические механизмы произвольного управления поведением и деятельностью

3.1. Условно-рефлекторные теории произвольного управления

И. П. Павлов [1951б] считал произвольные движения по механизму их вызова (инициации) условно-рефлекторными, подчиняющимися всем законам высшей нервной деятельности. Однако если разобраться в схеме произвольных движений животных, которая предложена И. П. Павловым, то нужно сделать вывод, что произвольные движения являются обратной реакцией со стороны животного при возбуждении системы пищевой центр - двигательный центр. Сначала по условиям эксперимента движение вызывало возбуждение пищевого центра и слюноотделение, а затем, при упрочении связи между центрами, возбуждение пищевого центра стало вызывать возбуждение двигательного центра и движения лапой. Если в случае образования пищевого рефлекса появление слюноотделения в ответ на движение лапой имеет целесообразность (движение лапой служит сигналом о скором появлении пищи, в результате чего возникает подготовленность к ее принятию - слюноотделение), то увидеть целесообразность движений лапой после возбуждения пищевого центра трудно. Движения животного в экспериментах Н. И. Красногорского, на которые ссылался И. П. Павлов, ни на что не направлены, они спонтанны и просто не нужны животному. Они лишены биологического смысла. А с точки зрения Н. А. Рожанского [1957], произвольные движения должны обладать этим смыслом, биологической направленностью. Вероятно, не случайно сам И. П. Павлов говорил о "так называемых произвольных движениях".

Сказанное можно отнести и к эксперименту Г. И. Широковой [1956], которая случайные, спонтанные движения собаки между условными сигналами превращала в закономерные (но ни на что не направленные) и на основании этого называла их произвольными. Но спонтанность - это не произвольность, не преднамеренность и не сознательность акта.

В то же время эксперименты павловской физиологической школы показали, что "кинестетические клетки коры могут быть связаны (и действительно связаны) со всеми клетками коры (мозга), представительницами как всех внешних влияний, так и всевозможных внутренних процессов организма. Это и есть, - считал И. П. Павлов, - физиологическое основание для так называемых произвольных движений, т. е. обусловленность их суммарной деятельностью коры" [1951б, с. 446]. Данное положение действительно нашло подтверждение в отношении произвольных движений человека. Они представляют собою сложно афферентированные движения, связанные с сигналами, идущими от различных анализаторов, среди которых базовым является кинестетический анализатор. Кинестетические клетки коры, как и предполагал И. П. Павлов, образуют условную связь с двигательными клетками коры (мозга), от которых начинаются пирамидальные эфферентные пути, и таким образом обеспечивают системную регуляцию мозгом произвольных движений.

Однако, несмотря на эти важные положения, в целом работы школы И. П. Павлова, проведенные на животных, не затрагивали существа произвольности и волевого регулирования поведения, тем более что у человека управление своим поведением намного сложнее и касается не только произвольных движений, но и познавательных процессов - внимания, восприятия, памяти, мышления, воображения. В настоящее время нельзя ограничиться простой констатацией условно-рефлекторной природы произвольных актов, надо искать конкретные физиологические особенности тех реакций, которые относят к разряду произвольных.

Близкое к павловскому понимание воли имелось и у ряда западных физиологов и психологов, а также у отечественного психолога Н. Н. Ланге. Суть их представлений сводилась к тому, что волевые движения - это приобретенные в онтогенезе, выученные реакции. Волевые движения определялись как влияние приобретенных индивидом в его личном опыте представлений и ассоциаций на врожденный нервный механизм рефлексов. Над низшей нервной системой рефлекторных механизмов образовалась в ходе эволюции видов особая система высших нервных регуляторов, составляющих передний мозг (мозговые полушария), которые, отражая раздражения чувствительных центров, организуют их в определенные системы ассоциационных комплексов (т. е. системы воспоминаний личного прошлого опыта индивида), а затем оказывают возбуждающее и регулирующее влияние на двигательные центры низшей системы, производя то, что называют волевыми, сознательными действиями.

Таким образом, как отмечал Н. Н. Ланге, волевая деятельность отличается тем, что "в рефлексивный, или инстинктивный сенсомоторный процесс вставляется сложный опосредующий член, изменяющий как сенсорную, так и моторную его половину, именно в смысле особой "центральной" переработки этих по существу "периферических процессов". Сенсорные впечатления при этой "центральной" переработке выступают уже не в виде простых ощущений, но в систематизированных рядах сложных перцепций, воспоминаний, ассоциаций и понятий, чувства - в виде различных форм, разнообразных эмоций личности и, наконец, движения - в различных видах индивидуализированных волевых навыков" [1996, с. 290].

Таким образом, в соответствии с этим роль воли состоит лишь в том, чтобы привести в действие уже сложившиеся механизмы двигательных актов.

Осознавая ограниченность такого понимания воли, Н. Н. Ланге далее писал: "Изложенная теория происхождения волевых движений из опыта невольных требует, однако, еще одного важного дополнения. Предыдущее рассуждение могло внушить мысль, будто волевые движения отличаются от невольных лишь формально, т. е. тем, что они вызываются кинестетическими представлениями, но по содержанию являются только волевыми повторениями прежних невольных действий, т. е. разнообразие видов движений этим не увеличивается. Правда, даже и это формальное изменение само по себе представляет огромную жизненную выгоду, ибо благодаря тому, что волевое исполнение движений обусловливается прежними кинестетическими представлениями, эти движения оказываются связанными уже со всем личным опытом существа, которому принадлежит данное кинестетическое представление. Через это волевые движения освобождаются от непосредственной зависимости от наличных в данный момент внешних впечатлений, в них реализуются не только эти впечатления, но и весь опыт, вся личная память существа... Однако ценность волевых движений этим не исчерпывается, они не только являются волевыми повторениями прежних рефлекторных или инстинктивных реакций существа, но и создают совсем новые по содержанию виды действий" [там же, с. 295-296].

Другое изменение в волевых действиях при их дальнейшем развитии Н. Н. Ланге связывал с тем, что кинестетические представления о движении постепенно замещаются представлениями о более или менее отдаленных результатах этого движения как главной цели волевого акта - предмета хотения. Однако во всяком хотении сохраняется явный признак того, что оно имеет или имело моторное содержание. Об этом свидетельствует чувство усилия, сопровождающее хотение, ибо усилие всегда в своей основе имеет мышечное напряжение.

"Благодаря всему этому, - писал Н. Н. Ланге, - волевые акты являются полным выражением всей психической личности, как она сложилась и развивалась в индивидууме... Анализ этого сложнейшего процесса психической жизни, называемого в совокупности волей, или волевыми действиями, составляет особенно важную, но и трудную задачу психологии, тем более что в этой области часто эмпирическое научное исследование затемняется метафизическими понятиями вроде "душевной силы" или номинальными объяснениями из "способностей души"" [там же, с. 290].

Следуя учению И. П. Павлова, В. И. Селиванов [1992] пишет, что "воля - не врожденное явление. Она формируется в процессе всей жизни человека и прежде всего в процессе целенаправленного воспитания" [с. 182]. С этим можно согласиться, но при этом не следует сводить волю к павловским условным рефлексам и в то же время отрицать наличие в волевых проявлениях (особенно когда речь идет о так называемой "силе воли") врожденных механизмов и задатков.

3.2. Функциональные системы и произвольное управление действиями и деятельностью

Со времен И. П. Павлова понимание физиологических механизмов управления поведением значительно продвинулось. Представление о рефлекторной дуге было заменено на представления о рефлекторном кольце (Н. А. Бернштейн [1966]), которое включает внутреннюю и внешнюю "обратную связь" и сличение того, что происходит с тем, что должно быть. На Западе эти представления получили выражение в модели саморегуляции Канфера [Kanfer, 1970, 1975; Kanfer, Hagermann, 1981, 1987]. Эта модель описывает цикл саморегуляции, который включается каждый раз, когда действие прерывается вследствие возникновения препятствий или когда не достигается нужный результат. Канфер выделил три следующие друг за другом фазы. Первая фаза - самонаблюдение: субъект регистрирует свое поведение (или, как теперь принято говорить, осуществляет мониторинг). Вторая фаза - самооценивание: происходит сравнение результатов самонаблюдения с имеющимся стандартом, связанным с уровнем притязаний. При этом выявляются отклонения по величине и направлению и субъект пытается оценить, в какой мере он может повлиять на изменение ситуации. Третья фаза - подведение итогов: осуществляется либо позитивное самоподкрепление при достижении желаемого результата, либо негативное самоподкрепление, если цель не достигнута.

Наиболее детально механизм управления действиями и деятельностью рассмотрен в схеме П. К. Анохина [1978], которая целиком приложима и к произвольному управлению.

Деятельность человека разнообразна как по смыслу и действиям, так и по тем условиям, в которых она протекает. Разные цели, задачи и условия деятельности предъявляют и разные требования к человеку и его функциональным системам. Поэтому функциональные системы каждый раз при изменении программы и условий деятельности частично или полностью реорганизуются, т. е. могут состоять из разного количества блоков, выполняющих свои специфические функции (в каждой функциональной системе участвуют разные психические процессы, двигательные и волевые качества и т. д.). Это значит, что архитектоника (строение) функциональных систем, формирующихся для получения полезных результатов (решения задачи), различна. Несмотря на это, все функциональные системы, независимо от уровня их организации и количества составляющих их компонентов, имеют принципиально одинаковую функциональную архитектуру и принципы функционирования, под которыми понимаются законы упорядочения деятельности субсистем с целью получения полезного результата.

Схема управления действиями человека, по П. К. Анохину (рис. 3.1), включает в себя пять блоков:

А - блок афферентного синтеза;

Б - блок принятия решения;

В - блок составления программы действия или деятельности в целом;

Г - блок исполнения и получения результата;

Д - блок обратной связи, поставляющей информацию о результатах совершенного действия.

Рассмотрим, как функционируют эти блоки и каков их вклад в произвольное управление действиями.

Афферентный синтез. Афферентный синтез, по теории П. К. Анохина, осуществляется при взаимодействии четырех факторов: 1) пусковой афферентации; 2) обстановочной афферентации; 3) памяти и 4) мотивации. Пусковой сигнал воспринимается с помощью органов чувств в виде ощущений, посылающих соответствующие раздражителю сигналы по проводникам, идущим в нервные центры, - афферентным (чувствительным) нервам. В центральной нервной системе эти сигналы обрабатываются, в результате чего ощущения синтезируются и возникает восприятие объектов и ситуаций. "Опознание" пусковой информации происходит с помощью долговременной и кратковременной памяти, т. е. следов от предшествующей активности человека в аналогичных ситуациях.

Переработка в центральной нервной системе пусковой информации имеет прежде всего задачу определить значимость для человека данного сигнала. Это особенно важно в тех случаях, когда поступает одновременно несколько сигналов и человек должен выбрать, на какой из них следует реагировать сейчас, на какой - потом, на какой вообще не нужно реагировать. Однако прежде чем принять окончательное решение, человек должен сопоставить пусковую афферентацию с обстановочной (фоновой) афферентацией, сообщающей о состоянии самого человека, о внешней ситуации. Если ситуация мешает получению обычной, стандартной реакции на данный стимул, в программу действия по достижению цели вносятся поправки.

Опознание пускового сигнала (в роли которого может выступать и потребность) приводит к появлению "модели потребного будущего", по выражению Н. А. Бернштейна, т. е. модели того, что должно произойти при реагировании на этот стимул.

По П. К. Анохину, мотивационное возбуждение, возникающее на основе потребности, заключает в своей архитектонике свойства тех раздражителей, которые приводят к удовлетворению данной потребности: воздействуя на корковые клетки, оно создает особую химическую "настроенность". Такая настроенность клеток определяет их реакцию, благодаря чему осуществляется активная фильтрация сенсорной информации. Таким образом, потребностное возбуждение определяет активное использование и подбор специальных раздражителей из внешнего мира, сигнализирующих об объектах, способных удовлетворить исходную потребность организма. Это опережающее отражение результата деятельности формируется на основе афферентного синтеза.

Очевидно, эти представления П. К. Анохина целесообразно дополнить представлениями А. А. Ухтомского о доминанте. Согласно этим представлениям, доминанта как временно господствующий очаг возбуждения (а потребностное возбуждение можно назвать таковым) понижает пороги к адекватным раздражителям (соответствующим доминанте) и повышает пороги к тем раздражителям, которые не имеют к ней отношения. Следовательно, доминанта способствует избирательному восприятию стимулов, раздражителей, сигнализирующих о предмете удовлетворения потребности.

Встраиваясь в процесс произвольного управления, описанные выше непроизвольные, не зависящие от воли человека механизмы получения и переработки информации помогают принятию обоснованного решения, как бы высвечивая, как лучи прожектора, те объекты и их свойства, которые необходимы для удовлетворения потребности.

Таким образом, "афферентный синтез" приводит к получению человеком "информации к размышлению", т. е. сведений, необходимых для принятия обоснованного решения: какой должна быть цель, каковы внешние и внутренние условия для ее достижения.

Принятие решения связано с уверенностью или неуверенностью человека. Эта характеристика выражается в убежденности или, наоборот, в сомнении человека в правильности принятого решения. Уверенность побуждает человека к действию по реализации программы, сомнение заставляет осуществить всестороннюю проверку принятого решения. В результате выполнение действия задерживается.

Степень уверенности определяется рядом внешних и внутренних факторов. К числу первых относится информация: чем меньшими сведениями обладает человек и чем больше имеется кажущихся равнозначными вариантов, тем (при прочих равных условиях) он в большей степени чувствует неуверенность (Й. Лингарт [1970]; Д. Ковач [Kovac, 1960]). Способствуют неуверенности такие факторы, как неожиданная ситуация, новая обстановка, отсутствие опыта. Внутренние (психологические) факторы, вызывающие неуверенность, - это тревожность, нерешительность как личностные характеристики.

У некоторых людей (импульсивных, страстных, с повышенной самооценкой) уверенность перерастает в самоуверенность, что приводит к прогнозированию без достаточно тщательного учета всех обстоятельств и собственных возможностей. Такие личности, по наблюдению С. Л. Рубинштейна, как бы преднамеренно отдают себя во власть обстоятельств, будучи уверенными, что надлежащий момент принесет им и надлежащее решение. Поэтому считается, что некоторая степень сомнения и боязни даже ценна, так как этим гарантируется известная граница безопасности.

Но, как писал Н. А. Бернштейн, афферентные сигналы часто содержат лишь информацию о том, "что есть", но не о том, "что надо делать". В связи с этим необходим следующий этап управления: определение того, как, с помощью каких наличных ресурсов и средств можно достичь цели, "потребного будущего". Это связано с программированием действий.

Программирование действий. Программирование двигательных действий должно, во-первых, предусматривать параметры движений (пространственные, скоростные, темповые, величину необходимого усилия) и, во-вторых, ход движений в деталях. Первая функция коррелирует с задающим механизмом, вторая - обеспечивающая "кинетическую мелодию" - с программирующим механизмом (Л. В. Чхаидзе [1965]). И принятие решения, и программирование связаны со способностью человека "заглядывать вперед", т. е. экстраполировать будущее .

Частным видом экстраполяции является антиципация , или упреждающее реагирование на какие-то сигналы, движущиеся объекты.

Предвидение во многих случаях не может быть абсолютным, а носит вероятностный характер : даже при безусловно- и условно-рефлекторном реагировании статистический аппарат мозга вычисляет наиболее вероятный вариант действия, позволяющий достигать цели, или вариант ответа на сигнал.

Способность сопоставлять поступающую информацию о наличной ситуации с хранящейся в памяти информацией о прошлом опыте и строить на основании всех этих данных гипотезы о предстоящих событиях, приписывая им ту или иную вероятность, названа вероятностным прогнозированием (И. М. Фейгенберг, В. А. Иванников [1978]).

Различают объективную и субъективную вероятность. Первая характеризует, например, частоту возникновения той или иной ситуации. Вторая - это ожидаемая частота события. Субъективная вероятность может не соответствовать объективной. При отсутствии информации, когда, например, человек приступает к выполнению незнакомой задачи, он исходит из осознанного или неосознанного допущения, что события равновероятны; в действительности же, например, какое-то одно событие может случаться чаще других. Это приводит к тому, что сначала человек допускает при прогнозировании много ошибок. Приобретая опыт, он начинает приближать субъективную вероятностную оценку событий к объективно существующей вероятности, в результате чего его поведение становится адекватным ситуации.

Память, участвующая в программировании, должна хранить сведения не только о минувших событиях, но и о вероятности их наступления, и о связях между наступлением разных событий (И. М. Фейгенберг, В. А. Иванников). Известную роль в вероятностном прогнозировании играют эмоции, которые, по мнению П. В. Симонова [1975], могут восполнять недостаток информации и, окрашивая ситуацию в тот или иной эмоциональный фон (приятный или неприятный), повышать или понижать субъективную вероятность ответной реакции.

Программирование действий и деятельности осуществляется в трех возможных вариантах: при наличии полной информации, при наличии частичной информации и при полном отсутствии информации. Эти варианты соответствуют вероятности от единицы до нуля. При вероятности, равной единице, предусматривается жесткая программа деятельности; поиск как таковой отсутствует. Например, спринтер знает, что при выстреле стартера нужно начать бег. При абсолютном отсутствии информации вероятностное программирование бесполезно, поэтому при полной неопределенности поиск осуществляется методом "проб и ошибок" (У. Эшби [1964]), т. е. сводится к случайному (слепому) получению полезного результата (это соответствует внешнему поиску объекта удовлетворения потребности. К последнему варианту достижения цели ученые относятся по-разному. Одни считают его универсальным биологическим методом адаптации, другие считают частным случаем и его обусловленность видят только в отсутствии информации. Очевидно, к оценке этого способа надо подходить дифференцированно, как это делал У. Эшби: если видеть в нем просто попытку достижения цели, то это действительно "второсортный" способ; если же рассматривать его как вариант получения информации, необходимой для достижения цели, то этот способ может играть большую роль в приобретении опыта.

При промежуточном варианте (когда человек обладает неполной информацией), который встречается наиболее часто, прогнозирование затруднено и осуществляется различными способами (А. В. Родионов [1971]):

1. Человек предпочитает действовать по "жесткой" программе.

2. Он выбирает несколько вариантов и действует то по одному, то по другому варианту.

3. Он не имеет заранее обдуманного решения и действует в зависимости от ситуации, что требует высокого развития тактического мышления.

По окончании программирования следуют сигнал к реализации программы и выполнение самой программы (действие или деятельность). Этому этапу на рис. 3.1 соответствует блок Г.

Однако на этом процесс управления не заканчивается. Человек должен знать, как поэтапно и в целом осуществляется программа и в случае отклонения от нее вносить исправления, возвращающие систему в запрограммированное русло. Контроль за действиями осуществляется с помощью обратной связи и акцептора результата действия (аппарата сличения).

3.3. Сознательность и преднамеренность как признаки произвольного управления

Многие авторы определяют волю как сознательное и преднамеренное регулирование своего поведения и деятельности. Еще И. М. Сеченов писал, что всякие произвольные действия должны отчетливо отражаться в сознании человека: "Произвольное движение есть всегда сознательное" [1953, с. 113].

...

У. Джемс рассматривал волевые акты как произвольные, преднамеренные, отражающие объект желаний (т. е. целесообразные и целенаправленные). Произвольным движениям предшествует мысль, которая воспроизводит представления об ощущениях, характеризующих намечаемый двигательный акт (кинестетические или моторные идеи). Среди произвольных актов У. Джемс выделял обдуманные действия, связанные с выбором объекта мысли из множества таковых; одни объекты вызывают движение, а другие задерживают его. В результате образуется внутреннее чувство беспокойства, называемое нерешительностью. Пока это состояние продолжается, мы заняты обдумыванием; когда же первоначальное стремление одерживает верх или окончательно подавляется противодействующими элементами мысли, то мы решаемся - принимаем то или иное волевое решение. Объекты мысли, задерживающие окончательное действие или благоприятствующие ему, Джемс называл основаниями или мотивами данного решения.

В противоположность этим взглядам Э. Торндайк [1935] полагал, что произвольные реакции образуются без участия сознания, слепо, путем "проб и ошибок". Движения, которые случайно приводят к успеху, вследствие "закона эффекта" закрепляются, а ошибочные - более не задействуются.

По мнению А. В. Запорожца [1960], критикующего эту позицию, для закрепления движений по "закону эффекта" необходим аппарат, оценивающий действия субъекта; оценка же без участия сознания невозможна. Следовательно, образование произвольных действий нуждается в работе сознания.

Экспериментальное подтверждение своей точки зрения о необходимости осознания при произвольном управлении А. В. Запорожец видел в данных, полученных его сотрудницей М. И. Лисиной [1957], которая превращала непроизвольные вегетативные реакции (сужение и расширение кровеносных сосудов в ответ на температурные раздражители) в "произвольные": сосудистые реакции могли происходить по желанию самого испытуемого, под влиянием его команд.

Условиями перехода непроизвольных реакций в "произвольные" были:

а) совпадение индифферентного раздражителя с безусловным и образование условного рефлекса;

б) наличие ориентировочной реакции со стороны испытуемого на этот раздражитель: испытуемый должен был осознавать изменения сосудистых реакций. Без этого условия превращения непроизвольных реакций в "произвольные" не происходило.

Однако считать этот эксперимент бесспорным доказательством возможности перехода непроизвольных реакций в произвольные нельзя по той причине, что полученный автором эффект достигался с помощью косвенных приемов: неуловимых движений (идеомоторики) и создания особого эмоционального состояния. И то, и другое способно само по себе привести к изменению сосудистой реакции. По существу, в эксперименте проявилось произвольное управление эмоциональным состоянием, а вегетативные реакции стали лишь бесстрастными регистраторами изменений в эмоциональной сфере испытуемого.

Обстоятельное обоснование связи воли с сознанием дал С. Л. Рубинштейн [1946]. Во-первых, он поставил вопрос о необходимости установления осознанной связи между потребностью и предметом ее удовлетворения для возникновения волевого действия. "Лишь тогда, когда осознан предмет, на который направляется влечение, и объективное выражение потребности становится осознанным и предметным желанием, человек начинает понимать, чего он хочет, и может на новой осознанной основе организовать свое действие. Существенной предпосылкой возникновения волевого действия является, таким образом, переход к предметным формам сознания" [там же, с. 588]. Во-вторых, С. Л. Рубинштейн поставил вопрос о том, что в волевом действии должна осознаваться не только цель, но и последствия достижения этой цели, и если возникает конфликт между достижением цели и вытекающими из этого последствиями, то такое волевое действие становится более специфическим. Все это вместе взятое приводит к сознательной целесообразности волевых действий, к подчинению непроизвольной импульсивности сознательному регулированию, к приобретению человеком свободы по отношению к данной ситуации, сложившимся обстоятельствам. При этом С. Л. Рубинштейн писал, что "свобода волевого акта, выражающаяся в его независимости от импульсов непосредственной ситуации, не означает, что поведение человека не детерминировано его непосредственным окружением, что оно вообще не детерминировано. Волевые действия не менее детерминированы и закономерны, чем непроизвольные - импульсивные, инстинктивные, рефлекторные - движения, но только закономерность и детерминированность их иная. Из непосредственной она становится опосредованной. Волевое действие опосредуется через сознание личности" [там же, с. 590].

Функция воли, отмечал В. И. Селиванов, состоит в сознательном регулировании человеком деятельности и поведения. Этот автор писал: "Воля - это сознательное регулирование человеком своего поведения и деятельности, выраженное в умении преодолевать внутренние и внешние препятствия при совершении целенаправленных действий и поступков" [1986, с. 112]. П. А. Рудик [1967] также определял волю как сознательное преднамеренное регулирование.

Близко к этому пониманию воли и определение, которое дал К. Н. Корнилов [1957]: воля представляет собой сознательную устремленность человека на выполнение тех или иных действий. Без участия мышления, писал Корнилов, волевое действие было бы лишено сознательности, т. е. перестало бы быть волевым. Воля (целеустремленность) должна быть подчинена сознанию человека.

Приоритет сознательному управлению в понимании сущности воли отдан и Б. Н. Смирновым [1984] в учебнике для техникумов физической культуры, где воля определяется как активная сторона сознания человека, которая, в единстве с разумом и чувствами, регулирует поведение и деятельность человека в затрудненных условиях.

Имеется и другой взгляд на соотношение осознанности и воли. Е. О. Смирнова [1990], рассматривая произвольность и волю как самостоятельные психологические феномены, полагала, что развитие произвольности у детей определяется уровнем осознания своего поведения, а развитие воли - содержанием мотивов, побуждающих активность ребенка, и устойчивостью их иерархии. При таком понимании воля и произвольная регуляция, утверждала Е. О. Смирнова, имеют разное содержание и не совпадают по своим проявлениям. Мотивы ребенка, будучи достаточно устойчивыми и определенными, могут им не осознаваться и не регулироваться. Приведя пример Д. Б. Эльконина, писавшего: "Раз сказав "хочу" или "не хочу", ребенок продолжает настаивать на них, несмотря на предложение более привлекательного предмета" [1965, с. 258], Е. О. Смирнова без всяких на то оснований считала, что эти действия ребенка не являются произвольными, поскольку здесь ребенок не контролирует себя, ведет себя непосредственно и не осознает своих действий. Но если он их не осознает, то почему же он требует?

Если относительно регуляции мотивов с автором можно согласиться, то с позицией осознания мотивов согласиться трудно. Раз мотивы осознаются, то осознанность связана не только с произвольностью, но и с волей (хотя, с моей точки зрения и с точки зрения многих авторов, произвольность и воля - одно и то же и их разведение ошибочно).

Соотношение воли и сознания. В ряде работ вопрос о сознательном и преднамеренном характере произвольных действий перерос в более широкий вопрос о соотношении воли и сознания. Так, В. И. Селиванов [1986] отмечал, что неправильно считать сознание свойством воли. Воля "не стоит над личностью" в роли некой внешней по отношению к мотивации силы, а является, как и все сознание, атрибутом личности, реальным и необходимым психическим звеном в единой цепи детерминации. В. И. Селиванов отмечал, что понятие "воля" более узко, нежели понятие "сознание", следовательно, не сознание является свойством воли, а воля является свойством (функцией) сознания.

В. И. Селиванов писал, что когда говорят о воле как об активной стороне сознания или деятельной стороне разума и нравственного чувства, то этим еще не определяют волю, а лишь относят ее к категории сознательных явлений. Конечно, замечал он, и это приближает нас к пониманию воли, так как уже не надо искать волевые процессы среди неосознанных форм поведения человека. Определить волю - это, с точки зрения Селиванова, означает раскрыть, в чем заключается "деятельная сторона" сознания, следовательно, выделить специфические признаки воли как особой стороны сознания, признаки, не свойственные другим его сторонам.

Примечательна в этом плане полемика В. И. Селиванова [1975] с А. Ц. Пуни.

А. Ц. Пуни [1973] в любых проявлениях воли выделял три ее структурных компонента: познавательный, эмоциональный и исполнительный.

Познавательный компонент выполняет осведомительную функцию, которая заключается в поиске правильных решений, в контроле за их выполнением и самооценке результатов волевых действий. При этом человек может использовать самоаргументирование.

Исполнительный компонент проявляется в регуляции фактического выполнения решений посредством сознательного самопринуждения.

Эмоциональный компонент усиливает познавательные и исполнительные процессы. Это проявляется, по мнению А. Ц. Пуни, в самомотивировании, т. е. в привлечении моральных мотивов деятельности. При этом человек переживает чувство долга, чести, воодушевления, уверенности и т. п., усиливая тем самым энергию и активность поиска и исполнения решений.
А. Ц. Пуни
Такой подход вызвал критику со стороны В. И. Селиванова [1975]. А. Ц. Пуни, по мнению В. И. Селиванова, включает в волю фактически все сознание, что приводит к потере или, по крайней мере, к затушевыванию специфики воли как психического явления.

В. И. Селиванов полагал: это произошло потому, что А. Ц. Пуни чрезмерно акцентировал понимание И. М. Сеченовым воли как деятельной стороны разума и морального чувства.

В. И. Селиванов считал, что ничего подобного И. М. Сеченов не утверждал, а наоборот, многократно подчеркивал специфические функции воли, которые сводятся к вызову, прекращению, усилению и ослаблению движения на любой его фазе, к осознаваемой человеком возможности вмешаться в любую минуту в движение и видоизменить его , подавить импульсы к движению (чиханию, кашлю и пр.) и т. д.

Своеобразное понимание соотношения между сознанием и волей имелось у П. В. Симонова [1980]. Хотя он и отмечал огромное значение социально детерминированного сознания в механизмах волевого поведения человека, однако это осталось скорее декларацией, нежели руководством к действию, т. е. к анализу соотношения сознания и воли. Под термином "сознание" П. В. Симонов понимал знание, причем только такое, которое может быть передано другому, т. е. совместное, обобществленное. Другой вид знания, запечатленный в структурах мозга в виде энграмм (следов событий, объектов), он выводил за сферу сознания и относил к одному из видов бессознательного, подсознанию. Еще одним видом неосознаваемого психического является сверхсознание, надсознание. Если подсознание обогащает творчество запасами впечатлений и навыков, которые хранятся в памяти, не будучи осознаваемыми в момент решения творческой задачи, то сам поиск решения П. В. Симонов относил к надсознанию: ведь в человеческой памяти не может храниться в готовом виде то, что еще предстоит найти.

Неосознаваемость определенных этапов творческой деятельности возникла, по мнению П. В. Симонова, в процессе эволюции вследствие необходимости противостоять консерватизму сознания. Полная осознаваемость творчества, его волевого регулирования сделали бы творчество невозможным, писал П. В. Симонов. Вот почему процесс формирования гипотез защищен эволюцией от вмешательства воли и от контроля сознания, за которым сохраняется важнейшая функция отбора гипотез, адекватно отражающих реальную действительность.

В то же время механизм сверхсознания делает волю, по мнению автора, относительно свободной от ранее сложившихся стереотипов поведения.

Таким образом, следуя логике рассуждений П. В. Симонова, верховным правителем воли является неосознаваемое психическое в виде сверхсознания: захочет - устранит волю в творческом процессе формирования гипотез; а захочет - освободит ее от сложившихся стереотипов поведения, т. е. от консерватизма сознания.

Неслучайность этих утверждений П. В. Симонова подтверждают многие его высказывания о роли сознания: "Сознание само по себе не является движителем человеческого поведения, в том числе его преобразующей мир деятельности" [1982, с. 1022]; "...Мы все еще находимся в плену традиционных представлений о сознании как верховном регуляторе поведения..." [там же, с. 1021] и др.

В. И. Селиванов [1986] считал, что главным методологическим просчетом П. В. Симонова в толковании воли было неправильное понимание сознания человека. Сознание есть высшая форма психики и в то же время главное среди всех ее проявлений. Оно характеризуется: 1) совокупностью знаний об окружающем мире; 2) отчетливым различением субъекта и объекта; 3) целеполагающей деятельностью человека и обеспечением ее регуляции (с этой функцией сознания психологи и связывают волевую активность людей) и 4) отношениями. "П. В. Симонов, - писал В. И. Селиванов, - решился урезать понятие сознания, оставив за ним только первую характеристику. В итоге сознание как высшее и главное в психике человека оказалось зажатым между двумя сферами неосознаваемого - подсознанием и сверхсознанием. П. В. Симонов допускает вмешательство сознания в сферу потребностей и мотивов только в одном случае - когда необходимо информировать субъекта о средствах и способах удовлетворения его актуальных потребностей. Выходит, что вся другая внутренняя психическая деятельность (целеполагание, выбор, решение и др.) осуществляется вне сознания на каком-то неосознанном уровне. Но поскольку воля отнесена к категории потребностей [см. об этом параграф 1.7. - Е. И. ] и исключается из сферы сознания, она оказывается в роли какой-то слепой силы психики и неизвестно, как она способна "купировать" негативные свойства эмоций ориентировать поведение на легкодостижимые цели" [там же, с. 116-117].

В. И. Селиванов считал, что воля - это одна из сторон сознания в целом и соотносится она со всем сознанием, а не с каким-либо частным психическим процессом. Эту позицию поддерживал и А. Ц. Пуни, добавляя, что активная (регулирующая) функция принадлежит всему сознанию.

В то же время нельзя не признать, что при понимании воли только как сознательного регулирования термин "воля" в принципе становится необязательным. И не случайно в западной психологии он в настоящее время практически не используется.

Сознательность и осознанность. Говоря о роли сознания в управлении произвольными актами, необходимо выделить два аспекта: осознанность и сознательный характер произвольных актов.

Сознательный - значит намеренный, совершенный по здравому размышлению, обдуманный. О разнице между осознанностью и сознательным характером управления писал еще С. Л. Рубинштейн: "...Я могу совершенно не осознавать автоматизированного способа, которым я осуществил то или иное действие, значит, самого процесса его осуществления, и, тем не менее, никто не назовет из-за этого такое действие несознательным, если осознана цель этого действия. Но действие назовут несознательным, если не осознано было существенное последствие или результат этого действия, который при данных обстоятельствах закономерно из него вытекает и который можно было предвидеть" [1946, с. 16].

Очевидно, исходя из такого понимания произвольности, Н. Д. Левитов, например, писал, что "недостаточно осознанная и поэтому неволевая активность имеет место, когда в распоряжении человека есть время, но никакой определенной программы деятельности нет. Так, в часы досуга человек может бесцельно бродить, читать, потом лежать, опять бродить, ничего в этих действиях не планируя, а лишь проводя время. Такое состояние непреднамеренной активности бывает у человека при длительном ожидании. Обычно это состояние характеризуется нетерпеливостью, и вот для того, чтобы скорее прошло время ожидания, человек выполняет различные, отвлекающие от предмета ожидания действия. Как будто бы эти действия целенаправленны: их цель - убить время, но чаще всего эта цель человеком не осознается" [1958, с. 156].

Здесь следует отметить два сомнительных момента. Во-первых, цель все-таки есть: убить время, занять свое сознание чем-то отвлекающим от тягостного переживания ожидания. Во-вторых, именно из-за этого тягостного переживания цель не может не осознаваться, о чем говорит и сам Н. Д. Левитов ("недостаточно осознанная" не означает, что она совсем не осознана). Поэтому считать, что в данном случае проявлялась неволевая активность, нет никаких оснований. Сознательный характер любых произвольных актов определяется прежде всего тем, что им предшествует процесс мотивации, происходящий при большем или меньшем участии разума субъекта.

Если же исходить в определении произвольных действий только из их осознанности, то можно сделать ошибочные выводы. Например, безусловно-рефлекторные акты, подобные коленному рефлексу, осознаются. Поэтому Л. П. Чхаидзе [1965] причислял их к произвольным движениям. Некоторые авторы относят и отдергивание конечности при болевом раздражении к произвольным движениям, считая, что, за исключением движений, связанных с выполнением вегетативных функций организма (перистальтика кишечника и т. п.), все остальные в той или иной мере следует отнести к произвольным, так как они всегда находятся (или могут оказаться) под контролем высшей нервной деятельности. В этом утверждении осознание человеком непроизвольного движения принимается за самоконтроль над ним. Но самоконтроль - это проверка правильности содеянного в соответствии с задуманным ранее. Ничего подобного в непроизвольных рефлекторных движениях нет, так как они не планируются. Они лишь отражаются в сознании, но не управляются им.

Очевидное смещение акцента в понимании механизмов произвольного движения с сознательного характера, преднамеренного планирования действия на его осознанность и привело к таким выводам.

Осознание непроизвольных и произвольных актов человеком имеет существенные различия. Непроизвольные акты (движения, внимание) всегда осознаются постфактум , после начала действия; произвольные действия начинают осознаваться еще до их начала (в виде представления об этом действии). Эту разницу хорошо показал К. Маркс на примере построения пчелой шестигранной ячейки в сотах и возведения зданий архитектором: последний, прежде чем построить дом, должен сначала спроектировать его в своей голове.

В. И. Селиванов отмечал, что в подходе к сознанию наблюдаются две крайности: или сведение высших проявлений активности к низшим (например, к неосознанным побуждениям), или, напротив, умаление значения неосознанной и мало осознанной мотивации в процессе детерминации, сведение всей психической регуляции к произвольной, сознательно-волевой. Этих крайностей следует избегать и при рассмотрении вопроса о связи воли с сознанием. Хотя в осуществлении произвольного, т. е. сознательного, управления ведущая роль принадлежит высшим отделам мозга человека - интегративным, второсигнальным и др., - это не означает, что оно оторвано от более простых механизмов управления, относимых к разряду непроизвольных (безусловно- и условно-рефлекторных). Произвольное управление является многоуровневым и включает в себя как высшие, так и низшие уровни управления поведением и деятельностью человека.

3.4. Связь произвольного управления с речевыми сигналами

И. С. Беритов [1961а] писал, что произвольные движения человека характеризуются наличием сознательных целей, которые намечаются для удовлетворения личных и социальных потребностей путем словесного планирования деятельности. Отсюда характерной особенностью произвольных актов является не только их сознательный характер, но и связь со второй сигнальной системой (по И. П. Павлову), т. е. с мышлением и речью.

И. П. Павлов считал, что "непроизвольное можно сделать произвольным, но достигается это теперь при помощи второй сигнальной системы" [Павловские среды, 1949, с. 337]. Человек по принципу условного рефлекса вырабатывает способность по словесному сигналу воспроизвести определенное двигательное представление и, опираясь на него, - определенный двигательный акт. Л. А. Орбели [1945] замечал в связи с этим, что обезьяна может имитировать действия человека, но объяснить ей, что следует сделать то или иное движение, нельзя.

Большая заслуга в изучении словесного управления произвольными движениями принадлежит Л. С. Выготскому. Согласно его представлениям, первоначальная роль речи в управлении произвольными движениями сводится к тому, что ребенок научается подчинять свои действия словесным требованиям взрослых (замечу - не реагировать действиями на слова взрослых, а подчинять свои действия требованиям других, т. е. самому их организовывать). В дальнейшем уже собственная речь ребенка служит организатором его поведения. При этом речь претерпевает своего рода эволюцию: вначале ребенок организует свою деятельность с помощью громкой речи, затем она постепенно свертывается, превращаясь во внутреннюю речь (А. Р. Лурия [1957]), или исчезает совсем (Е. Н. Соколов [1958]).

А. Р. Лурия писал, что у взрослого человека произвольные действия появляются как ответная реакция на внешние сигналы через обобщение словесных сигналов посредством внутренней речи. Однако у детей 1,5-2,5 лет существуют, по-видимому, более простые формы произвольного поведения, так как внутренняя речь ребенка еще недостаточно созрела, а произвольные действия осуществляются. Правда, при этом ребенок либо не может закончить движение, либо не в состоянии сделать только одно движение.

Однако в представлениях о связи произвольных реакций с речевыми сигналами имеется еще много неясного. Некоторые ученые вслед за И. П. Павловым полагали, что, применяя речевой сигнал вместо первосигнального условного, можно произвольно вызвать непроизвольные реакции (А. Г. Иванов-Смоленский [1936]; В. С. Мерлин [1953]; Н. Н. Трауготт, Л. Я. Балонов, А. Е. Личко [1957]). В соответствии с этой точкой зрения П. В. Симонов полагал, что произвольной является реакция, которая может быть осуществлена или задержана по словесному сигналу (своему или чужому), обозначающему эту реакцию или ее прекращение.

В то же время М. Н. Валуева [1967] считала такое условие отнесения реакций к разряду произвольных недостаточным. По ее мнению, истинная произвольность возникает при известном отчуждении следов ранее испытанного воздействия от ситуации, в которой это воздействие имело место. Способность использования нервных следов вне той ситуации, где они сформировались, соединение следов в новые, ранее не встречавшиеся комбинации делают поведение человека произвольным.

Хотя создание у человека новых комбинаций стимулов происходит при участии внутренней речи, она выступает в роли инструмента мышления, а не в качестве заменителя внешнего условного раздражителя. В связи с этим произвольные действия нельзя отождествлять с классическими условными рефлексами (хотя условно-рефлекторный механизм может в них и использоваться), и прежде всего потому, что произвольные действия - это действия мотивированные.

Участие второй сигнальной системы в произвольных реакциях еще не дает повода определять произвольность только как речевое управление поведением (хотя для инициации произвольных действий, "толчков" к их началу или для проявления волевого усилия - самостимулирования - роль второсигнальных команд велика). Во-первых, в онтогенезе речь появляется позже произвольных движений, и именно механизм произвольности служит базой для возникновения речи, а не наоборот. Во-вторых, для произвольности реакций необходимо наличие и других признаков, в частности - наличие представлений (образа) как регулятора действий .

3.5. Представление как компонент произвольного управления

Еще Лукреций Кар (99-45 гг. до н. э.) полагал, что источниками воли являются не только желания, вытекающие из потребностей, но и удовлетворяющие их внешние объекты, представленные в душе в виде образов . В отдельных случаях образы предметов, позволяющих удовлетворить потребности, могут вызываться не прямым воздействием самого объекта, а порождаться желанием, которое было связано с этим объектом ранее. Желания и чувственные образы вещей ведут к созданию образов, или "призраков движения", которые затем переходят в реальные действия. Окончательный же выбор того или другого поведенческого акта определяется разумом, основная функция которого состоит в сопоставлении и отборе представлений. По существу, Лукреций поставил вопрос о роли представлений в мотивации и о роли идеомоторики в осуществлении произвольных движений.

Т. Гоббс [1964] считал: признаком произвольных движений, в отличие от непроизвольных, является то, что они предваряются "призраками" (образами) движений, к которым человек стремится или от которых отстраняется. Он утверждал, что произвольные движения могут содержать в себе как одно, так и несколько представлений, предваряющих действие. Г. Спенсер [1897] также отмечал, что произвольное движение, в отличие от непроизвольного, совершается только после того, как оно предварительно было воспроизведено в сознании.

И. М. Сеченов, рассуждая о роли представлений в управлении действиями, писал, что в структуру представлений, наряду с образом, "входят, помимо внешних признаков, такие, которые открываются не непосредственно, а только при детальном умственном и физическом анализе предметов в их отношении друг к другу и к человеку" [1952, с. 489]. И не случайно, будучи обобщенными при помощи слов, представления позволяют формировать понятия, которые имеют большое значение для произвольного управления человеком своим поведением и деятельностью.

Большое место в понимании воли отводил представлениям, выступающим в роли цели, Г. Мюнстерберг. Он писал: "Всякий раз, когда у нас есть сознание какого-нибудь волевого действия, при этом должна достигаться та или иная цель, наперед рисующаяся в уме. Все остальное играет второстепенную роль. Если мы не предвосхищаем цели, у нас никогда не бывает и воли. Всякий раз, когда цель, которая может быть нами достигнута с помощью наших собственных действий, рисуется нам в уме, прежде чем начинается само действие, мы знаем, что действуем в силу своего собственного хотения" [1997, с. 182]. Г. Мюнстерберг подчеркивал преднамеренный характер представлений.

У. Джемс отмечал, что произвольному движению должна предшествовать мысль о нем. О кинестетических представлениях, предшествующих произвольному движению, писали в начале ХХ в. Н. Н. Ланге и др. В середине столетия представление (образ) как регулятор действия рассматривалось в работах С. И. Беритова, Н. А. Бернштейна, Л. М. Веккера и др.

Представление в современной психологии понимается как "наглядный образ предмета или явления (события), возникающий на основе прошлого опыта путем его воспроизведения в памяти или в воображении" [Психологический словарь, 1983]. Оно может возникать непроизвольно (по ассоциации) и произвольно, преднамеренно (в процессе припоминания или воображения) и играет в произвольном управлении различную роль. Во-первых, как отражение образов прошлого и будущего, оно используется в процессе мотивации для предвидения результатов планируемых действий (целей). Во-вторых, оно играет важную роль в решении мыслительных задач, особенно тех, которые требуют нового "видения" ситуации. В-третьих, представление используется человеком как механизм предварительной настройки на предстоящую деятельность. В этом случае происходит мобилизация человека для предстоящей деятельности, проявляющаяся в его собранности, готовности. Важность этих предпусковых изменений отмечает Н. И. Чуприкова, которая пишет, что "предпусковые сдвиги возбудимости являются чрезвычайно важным, если не решающим, звеном в осуществлении реакции по предварительной инструкции" [1967, с. 191]. Французский психолог Ле Ни [Le Ny, 1956] назвал состояние, создаваемое словесной инструкцией о предстоящей деятельности, "латентным возбуждением реактивной системы". Он справедливо полагал, что чем сильнее "латентное возбуждение", тем скорее оно достигнет "порогового" уровня под действием пускового раздражителя, тем короче будут латентные периоды соответствующих реакций (это подтверждается тем, что предварительная команда укорачивает латентный период сенсомоторной реакции). Кроме того, мысленное повторение техники предстоящих действий, актуализация следов, условно-рефлекторных связей приводят к возникновению идеомоторного акта, связанного с изменением тонуса мышц, которые будут участвовать в двигательном действии. Однако необходимо подчеркнуть, что эти сдвиги на периферии происходят помимо воли, желания человека, т. е. непроизвольно, но по поводу произвольно возникающих представлений о движениях. Это еще раз показывает, насколько тесно в произвольных актах переплетаются волевые и неволевые (непроизвольные) механизмы.

3.6. Морфофункциональные структуры произвольного управления

К настоящему времени физиология накопила множество разнообразных сведений о причастности тех или иных участков головного мозга к механизмам произвольного управления. О большой сложности сенсорных аппаратов произвольных движений писали И. М. Сеченов, И. П. Павлов, Н. А. Бернштейн, П. К. Анохин и другие отечественные физиологи, показавшие, что произвольные движения - это движения, базирующиеся на самых различных видах афферентации, среди которых базальной является кинестетическая афферентация. Этими работами была опровергнута точка зрения, что произвольное управление движениями зависит только от эффекторных двигательных центров.

А. Р. Лурия [1957], изучая больных с локальными поражениями головного мозга, уточнил конкретный состав тех корковых зон, которые участвуют в мозговой организации произвольных двигательных актов. К ним относятся: премоторный и префронтальный участки коры, с помощью которых осуществляется организация движений во времени, программирование движений и контроль за выполнением программы; постцентральная теменная зона , обеспечивающая анализ кожно-кинестетической афферентации, поступающей от органов движения; задние затылочные и теменно-затылочные отделы коры больших полушарий, которые обеспечивают движение с участием зрительного контроля, создают пространственную организацию движения; височные зоны (прежде всего левого полушария) не только обеспечивают слухоречевую афферентацию речевой моторики, но и участвуют во всех происходящих с участием речи (внешней и внутренней) двигательных актах. Таким образом, в произвольном управлении двигательными актами могут принимать участие многие корковые зоны.

Пирамидная система филогенетически более молодая, и ее развитие у человека обусловлено прежде всего возникновением произвольных движений. Она состоит из двух путей: латерального, переходящего на противоположную сторону в спинном мозге, и вентрального, идущего без перекреста. Двигательные пирамидные клетки обнаружены во многих областях коры (4-е, 6-е и 8-е поля прецентральной коры и 1-е, 2-е и 3-е поля постцентральной коры). От клеток Беца в 4-м поле отходят длинные аксоны, заканчивающиеся в основном на промежуточных (вставочных) нейронах спинного мозга. Одни из них хорошо миэлинизированы и предположительно принимают участие в фазических (собственно исполнительных) компонентах произвольных движений. Слабо миэлинизированные волокна, вероятно, осуществляют тонические (фоновые, настроечные) изменения в мышцах при мысленном представлении произвольных движений.

Кроме 4-го моторного поля, известного еще с опытов Фритча и Гитцига в конце XIX в., в середине XX в. выделены дополнительные моторные зоны (У. Пенфилд, Г. Джаспер [1958]), раздражение которых вызывает у человека не элементарные сокращения отдельных мышечных групп, а целые комплексы движений.

Выявлены и зоны коры, раздражение которых прекращает начавшееся движение ("подавляющие области коры"). Они расположены спереди от 4-го, 8-го и 19-го полей и сзади от 2-го поля. На внутренней поверхности полушария находится подавляющее поле 24s.

Экстрапирамидная система является более древней, чем пирамидная. К корковому отделу экстрапирамидной системы относятся те же поля, которые входят в корковое ядро двигательного анализатора (1-е, 2-е, 6-е и 8-е), кроме 4-го поля, включающегося только в пирамидную систему. Подкорковый отдел этой системы сложный, он состоит из нескольких образований: стриопаллидарной системы (с хвостатым ядром, скорлупой и бледным шаром), поясной коры, черной субстанции, мозжечка, различных отделов ретикулярной формации и других подкорковых структур.

Пирамидная система ответственна за регуляцию дискретных, точностных (дозированных во времени и пространстве) движений, полностью подчиненных произвольному контролю. Она управляет комплексными пространственно организованными движениями, в которых участвует все тело.

Экстрапирамидная система ответственна преимущественно за регуляцию тонуса, т. е. того фона, на котором осуществляются фазические кратковременные двигательные акты. Экстрапирамидная система управляет, в основном, непроизвольными компонентами произвольных двигательных актов, к которым относятся поддержание позы, регуляция физиологического тремора, врожденных координаций, пантомимика, мимика.

Таким образом, произвольные двигательные акты осуществляются с участием как произвольных, так и непроизвольных мозговых механизмов, которые образуют единую функциональную систему. Этот факт нашел отражение в представлениях Н. А. Бернштейна [1966] об уровнях построения движений.

Согласно его концепции, любое движение - сложная многоуровневая система, где каждый уровень имеет собственную афферентацию и собственный набор регулируемых параметров. Выделенные Н. А. Бернштейном пять уровней (руброспинальный, таламопаллидарный, пирамидно-стриальный, теменно-премоторный и корковый "символический") объединяют произвольные и непроизвольные механизмы управления двигательным актом в единую систему.

Первый и второй уровни ответственны за непроизвольную регуляцию тонуса, тремора, синергий, автоматизмов (врожденных координаций), третий - пятый уровни связаны с регуляцией произвольных двигательных актов, в которых участвуют как все туловище (ходьба, бег, прыжки и т. д.), так и отдельные части тела, в частности - руки (предметные действия, письмо, рисование), мышцы лица (мимика), речевого аппарата (устная речь) и т. д.

Произвольное управление связано и с организацией произвольного внимания. В этом принимают участие особые "адверзивные" зоны коры больших полушарий: премоторная и теменно-затылочная (поля 6-е, 8-е и 19-е).

Поскольку произвольное управление связано с мотивацией, а последняя обеспечивается работой лобных долей больших полушарий (А. Р. Лурия, П. В. Симонов), то можно сказать, что произвольное управление зависит от работы практически всей коры головного мозга.

Канадский нейрофизиолог В. Пенфилд выдвинул оригинальную теорию о центрэнцефалической системе, включающей в себя таламус и ретикулярную формацию с идущими от нее к коре головного мозга неспецифическими проекционными системами. "Моторное поле коры, - писал В. Пенфилд, - является "платформой прибытия и отправления импульсов". Его функция заключается в проведении и возможном преобразовании с помощью вторичных моторных полей потока импульсов определенного характера, которые возникают в центрэнцефалической системе и предназначены для скелетных мышц" [Пенфилд, Робертс, 1964, с. 30-31]. По мнению автора, центрэнцефалическая система является тем главным органом, откуда исходят все волевые, осознаваемые человеком поведенческие акты. Различные же корковые поля включаются в акт сознания лишь по мере надобности в каждом конкретном случае.

Эти представления В. Пенфилда о сознании и произвольной регуляции встретили возражения как среди наших, так и среди западных ученых.

В частности, критики отмечают, что попытка доказать непричастность коры головного мозга к волевым актам с помощью электрического раздражения отдельных мозговых участков вряд ли правомерна, так как получающиеся при этом двигательные реакции не могут считаться эквивалентом истинно произвольных движений.

Глава 4. Самоинициация произвольных действий

Чтобы читателю было понятно, о чем пойдет речь в этой главе, уточню одно обстоятельство, связанное с различением формирования побуждения к действию и запуска (инициации) этого действия. Формирование побуждения - это мотивационный процесс образования намерения. Однако намерение нужно осуществить, для чего требуется прежде всего запустить спланированное действие. Каким образом это происходит, является одним из самых "темных" вопросов в психологии воли. По этому поводу Н. Н. Ланге писал: "Никому из нас непосредственно не понятно, как собственно происходят наши волевые действия - движения. Мы чувствуем мотивы к действию, затем ощущаем само действие, но переход между ними остается вне сознания" [1996, с. 331]. Следует согласиться с Н. Н. Ланге: и до сих пор именно этот момент служит камнем преткновения в понимании запуска волевых действий. В разное время на этот счет высказывались различные точки зрения. Главными из них стали: 1) представления об инициации произвольных действий непроизвольно, с помощью возникающих представлений и связанных с ними идеомоторных актов; 2) представления о запуске произвольных актов с помощью волевого усилия. Эти два направления вступили в противоборство друг с другом.

4.1. Представления о непроизвольной инициации произвольных действий

Еще У. Джемс отмечал, что, как предполагают некоторые психологи, помимо представления о движении нужна "идея" (представление) о степени иннервации, необходимой для сокращения мышц. "Нервный ток, идущий при разряде из двигательного центра в двигательный нерв, порождает своеобразное ощущение, отличающееся от всех других ощущений. С центробежными токами связано чувство иннервации, и ни одно движение не предваряется нами мысленно без того, чтобы это чувство не предшествовало ему. При этом иннервационное чувство указывает на степень силы, с которой должно быть произведено данное движение, и на то усилие, при помощи которого его всего удобнее выполнить. Но многие психологи отвергают существование иннервационного чувства, и, конечно, они правы, так как нельзя привести прочных доводов в пользу его существования", - писал У. Джемс [1991, с. 316].

У. Джемс считал, что в состав волевого акта может входить некоторый элемент согласия на то, чтобы акт совершился, - решение "да будет!". Именно этот элемент и характеризует, по У. Джемсу, сущность волевого акта. Однако в отношении роли этого элемента позиция У. Джемса не столь уж определенная, так как далее он писал, что в простейших актах вмешательство дополнительного психического акта в виде решения о запуске произвольного движения не требуется, оно осуществляется по механизму, который У. Карпентер назвал "идеомоторным актом": возникновение мысли (представления) о движении вызывает произвольное движение непосредственно, без вмешательства воли.

Для доказательства этого У. Джемс приводил следующий пример: "Во время разговора я замечаю булавку на полу или пыль у себя на рукаве. Не прерывая разговора, я поднимаю булавку или стираю пыль. У меня не возникает никаких решений по поводу этих действий, они совершаются просто под впечатлением известного восприятия и проносящейся в сознании моторной идеи" [там же, с. 322]. Возникает вопрос: а почему появилась моторная идея? И почему не могло с такой же быстротой пронестись в сознании и остаться не зафиксированным в памяти решение, что надо стереть пыль или поднять булавку?

Рассматривая запуск произвольного движения с помощью идеомоторного акта, У. Джемс пытался доказать, что в тех случаях, когда за идеомоторным актом действие не следует, в сознании имеется какая-нибудь другая идея, парализующая активность первой. "Но даже и в этом случае, - писал он, - действие совершается отчасти: наблюдая за фехтующими, мы производим руками слабые аналогичные движения, и т. п.". Все это при сильных эмоциональных переживаниях действительно может иметь место. И все же, по моему мнению, У. Джемс слишком гипертрофировал роль предпусковых влияний (идеомоторики) для запуска произвольных движений. Ведь их инициация в большинстве случаев осуществляется с помощью пускового импульса, а предпусковые влияния в этих случаях лишь облегчают этот запуск, ускоряют его.

Рассматривал этот вопрос и Г. Мюнстерберг. В частности, он писал: "Я думаю о том, что возьму книгу, прежде чем протягиваю руку к ней; и, опять-таки, основным фактом является то, что предшествующее представление о цели соответствует конечному результату. Однако возникает сомнение, не опущено ли при этом самое существенное. Может быть, здесь [имеет место] промежуточный процесс - чувство внутреннего импульса, акт решения - между моей мыслью о книге и движениями, когда я встаю и достаю ее? Не заключена ли и не скрыта ли именно здесь вся тайна воли?.. Тщательный анализ может расчленить и переживание, даваемое таким импульсом. Легко показать, что в действительности здесь играет роль только предшествующее представление о первом движении, которое должно быть выполнено для того, чтобы была достигнута конечная цель" [1997, с. 183]. Таким образом, волевой (внутренний) импульс Г. Мюнстерберг сводил к представлению о первом движении, направленном на достижение цели. "Это представление о первом движении, предшествующее самому движению, и является содержанием того, что мы обыкновенно называем чувством импульса. Действительно, ему принадлежит решающий характер, так как это представление о первом движении ведет к выполнению самого движения" [там же, с. 183-184].

Нетрудно заметить, что представление у Г. Мюнстерберга играет роль условного сигнала, а само действие носит чисто условно-рефлекторный характер: стоит только возникнуть представлению о цели, а затем представлению о первом движении к цели, как действие осуществится само собой. Воля (произвольность) сведена этим автором, по существу, к преднамеренной актуализации образа цели - к представлению, и не больше.

Сделал попытку разобраться в механизме запуска волевых действий и Н. Н. Ланге, находившийся под сильным влиянием книги У. Джемса "Принципы психологии", в которой автор изложил приведенную выше точку зрения на волевой запуск действий. Поэтому нет ничего удивительного, что взгляды Н. Н. Ланге по вопросу о воле сходны с взглядами У. Джемса. В работе "Элементы воли" [1890] Н. Н. Ланге писал: "Обыкновенно волю и волевые явления рассматривают как некоторый совершенно своеобразный и дальнейшим образом неразложимый сознательный импульс к действиям, по времени им предшествующий. Я намерен, напротив, показать: 1) что такого импульса в сознании вовсе не существует, 2) что те сознательные явления, которые именуются волевым усилием, для происхождения самого действия вовсе не существенны и 3) что это усилие даже не предшествует, как то нам кажется, нашим действиям, а за ними следует" [1996, с. 316].

С точки зрения Н. Н. Ланге, движению предшествуют влечения (стремления), под которыми он понимал то, что сейчас называют потребностями. Волевое же усилие (хотение) сопровождает само действие. "Хотения суть влечения, переходящие в действия и сопровождаемые чувством активности этих действий, иначе говоря, то, что отличает деятельную волю от влечений, есть импульс к действию, - писал Н. Н. Ланге. - Поиски ответа на вопрос: что такое этот импульс к действию? - вот в чем состоит весь смысл психологического анализа воли. Мы имеем, с одной стороны, влечения, или чувствования, с другой - действия; между ними и помещается то, что психологи именуют волей, т. е. субъективное решение, или импульс".

Далее он продолжал: "Вопрос о воле затемняется недостаточным пониманием того, что воля есть именно только импульс к действию" [1996, с. 318].

Этот импульс воли к действию Н. Н. Ланге понимал как волевое решение и как совершенно простой акт усилия, выражаемый словами "я хочу" или "я сделаю".

Показательно, что все импульсы к действию Н. Н. Ланге связывал с идеомоторикой: "1) все наши представления имеют связь с теми или другими движениями: представления зрительные, т. е. о предметах, имеющих некоторую форму, - с движениями глазных мышц, с помощью которых мы воспринимаем эти формы; представления отвлеченные - с выразительными движениями слов, их обозначающих; представления о частях нашего тела - с движениями их ощупывания и т. д.; 2) управление нашими представлениями через так называемое сосредоточение внимания совершается именно через слабое воспроизведение этих указанных движений, благодаря чему воспроизводятся и усиливаются и ассоциированные с ними представления. Таким образом, и здесь, в области, по-видимому, крайне далекой от движений, волевое решение есть не что иное, как импульс к движению" [там же, с. 323-324].

Далее Н. Н. Ланге писал: "Итак, мы свели волю на иннервационный импульс, предшествующий сознательному движению. Воля и этот нервный импульс есть по существу одно и то же. Теперь перед нами встает второй главный вопрос исследования, а именно следующий: этот нервный импульс к движению протекает ли в сознании, как то обыкновенно думают, или он бессознателен, т. е. представляет один только физиологический процесс?" [там же, с. 324].

Эти рассуждения привели Н. Н. Ланге к следующим выводам: "1) воля есть тот двигательный импульс, который, возникая из чувствований и влечений, предшествует движениям; 2) этот импульс нами не осознается, т. е. нет центральных иннервационных ощущений, - воля по существу своему бессознательна; 3) сознаются нами лишь самые движения, как уже исполненные; 4) сознательная сторона волевого процесса, т. е. чувство усилия, есть лишь сумма образных ощущений, сопровождающих уже происходящее движение... [к этим] ощущениям движения присоединяются еще особые ощущения измененного дыхания" [там же, с. 331].

Таким образом, по Н. Н. Ланге, человек не управляет сознательно ни волевым импульсом, ни волевым усилием; последнее он лишь ощущает, а первое лишено и этого. "Сознательное волевое усилие есть лишь второстепенное ощущение, сопровождающее уже исполненное действие... сознаваемая воля... есть лишь комплекс периферических ощущений движений", - писал он [там же].

Конечно, трудно согласиться со всеми положениями, высказанными Н. Н. Ланге, и прежде всего со сведением воли только к волевому импульсу (если даже принять его за основной волевой процесс). Трудно согласиться и с тем, что волевой импульс, а с ним и воля, совсем неосознаваемы. Ведь и у Джемса, и у Ланге волевой импульс начинается с согласия, с решения человека: "Да будет!". Поэтому инициация волевого действия не проходит мимо сознания человека. Другое дело - ощущает ли человек этот волевой импульс, инициирующий произвольное действие? Н. Н. Ланге, по моему мнению, этот вопрос решает правильно: мы его не ощущаем.

4.2. Представления о сознательной инициации волевых действий

Представления о сознательной инициации волевых действий связаны с точкой зрения, что их запуск всегда осуществляется с помощью волевого усилия (П. А. Рудик и др.). Это положение в советской психологии стало аксиоматичным. Однако в последние годы оно вызывает все большее сомнение и у автора данной книги, и у ряда других психологов. Сомнения касаются не вопроса о сознательном характере инициации произвольных действий, а того, обязательно ли участие волевого усилия в этом сознательном процессе.

Начну с того, что между импульсом к запуску действия, о котором говорили предыдущие авторы, и волевым усилием, проявляемым при преодолении затруднений, есть разница. Так, характеризуя волевое усилие, П. А. Рудик писал, что главное в нем - состояние внутреннего напряжения и что наличие трудностей - обязательное, необходимое условие для проявления волевого усилия.

...

Г. Мюнстерберг [1997], например, рассматривая волевое поведение человека, чаще говорил о внутреннем импульсе , а не о волевом усилии, видя в первом ключ к пониманию тайны воли. Запуск действия, по Г. Мюнстербергу, осуществляется без волевого напряжения, т. е. без волевого усилия, лишь за счет внутреннего импульса (понимаемого им, правда, весьма своеобразно).

Несомненно, что напряжение, характерное для волевого усилия, при запуске и осуществлении двигательных и интеллектуальных действий, при отсутствии внешних и внутренних препятствий, как правило, не ощущаемо (поэтому человеку кажется, что действие совершилось само по себе). Например, П. А. Рудик [1967] считал, что когда человек действует, не встречая даже самых незначительных трудностей, он выполняет требуемое действие без затраты усилий, т. е. как бы непроизвольно. Однако действия человека, даже автоматизированные, все равно остаются произвольными, и для их запуска нужен сознательный импульс.

Таким образом, в случаях отсутствия затруднений не требуется особого напряжения или усиления побуждений, следовательно, нет оснований говорить о том, что волевое усилие участвует в инициации волевого действия.

Даже случаи с борьбой мотивов не очень убеждают в том, что принятие решения происходит с участием волевого усилия, проявляющегося в мышечном напряжении. Хотя К. К. Платонов и писал о наличии внутреннего сопротивления, противодействия , для его преодоления человеку скорее нужны разумные доводы, а не волевое напряжение. Не принимаем ли мы подчас за волевое усилие победу разума над побуждением, желанием, чувством?

Таким образом, есть основания выделять в качестве пускового механизма ("толчка") реального действия, движения именно волевой импульс, а не волевое усилие. В связи с этим трудно согласиться с мнением о том, что "волевое усилие пронизывает все звенья волевого акта, начиная от осознания цели и заканчивая исполнением решения" [Общая психология. 1997, с. 345]. Очевидно, что функции волевого импульса и волевого усилия разные. Волевой импульс сопутствует началу всякого произвольного действия : умственного - импульс к началу продумывания задачи, сенсорного - к началу рассматривания объекта, двигательного - к началу движения и т. п. Волевой импульс способствует также переходу от одной операции к другой , если действие не автоматизировано и не образовался динамический стереотип по И. П. Павлову, когда окончание одной операции служит сигналом для начала последующей, и, следовательно, давать себе команды вроде бы и не требуется (хотя и это спорно).

Сказанное подводит нас к вопросу: правильно ли связывать начало всякого волевого акта (его инициацию), в том числе и принятие решения, с волевым усилием? Волевое усилие характеризуется волевым напряжением , следовательно, при начале любого волевого (произвольного) действия мы должны были бы ощущать, переживать это напряжение. В действительности же этого нет: для того, чтобы шевельнуть пальцем, надо не напрячься, а захотеть это сделать и дать себе команду, т. е. послать мышцам волевой (от разума) импульс.

Идея о запуске произвольных действий с помощью волевого импульса, а не только и не столько с помощью волевого усилия проглядывает в высказываниях многих авторов.

В одной из своих работ В. И. Селиванов [1975] также использовал понятие " волевой импульс ", незаметно подменившее у него понятие "волевое усилие", о котором до этого шла речь. Думается, что такая подмена произошла у В. И. Селиванова хотя и непреднамеренно, но и не случайно. Так, он писал о двух видах волевой регуляции, которые, в общем виде, можно обозначить как пусковую и мобилизационную: "Очевидно, надо различать два вида волевой регуляции: 1) пусковую, связанную с постановкой цели, решением и началом действия; 2) исполнительскую, когда требуется затрата волевых усилий на то, чтобы в нужный момент действие усилить или ослабить, ускорить или замедлить, проконтролировать результат, исправить ошибки и остановить действие" [там же, с. 23]. В этом высказывании речь еще не идет о разных видах волевых усилий, но обращает на себя внимание то, что пусковую регуляцию автор не связывал с волевым усилием. В. И. Селиванов писал также, что сознательный сигнал-стимул включает активность человека и что пусковая волевая регуляция нередко осуществляется по принципу "рубильника". Примечательна и мысль В. И. Селиванова, что волевой импульс имеет все признаки внутреннего сознательного стимула .

Далее В. И. Селиванов отмечал: "В случае конфликта между мотивами одинаковой силы исход борьбы определяется волевым импульсом, который имеет все признаки стимула и... рефлекторно [курсив мой. - Е. И. ] усиливает один из альтернативных мотивов" [там же, с. 24].

О таком же различении двух видов волевой регуляции свидетельствуют взгляды В. И. Селиванова на усилия, используемые человеком в процессе психической регуляции. Автор отделял непреднамеренные усилия от преднамеренных, т. е. волевых усилий. Непреднамеренные усилия, считал В. И. Селиванов, бывают двух видов: первичные, бессознательные, и вторичные, привычные. Первичные усилия, являясь онтогенетически исходными, включаются в качестве компонента в систему психической регуляции человека уже в первые годы жизни. Каждый раз при встрече с препятствиями ребенок неосознанно мобилизуется, чтобы преодолеть препятствие и достигнуть цели, пока еще мало осознанной или неосознанной совсем (в случае с инстинктивными актами). В процессе формирования предметной деятельности происходит осознавание целей и трудностей их достижения и вместе с этим осознавание усилий, переход их в преднамеренные, волевые. Зарождается механизм, позволяющий осуществлять сознательную регуляцию поведения и деятельности.

Когда действия повторяются и переходят в привычные, отдельные операции этих действий автоматизируются. Вместе с автоматизацией, считал В. И. Селиванов, осуществляется переход волевых, преднамеренных усилий в непреднамеренные, но уже вторичные по происхождению, поскольку они зародились в структуре предметного действия в условиях научения. Для запуска привычного действия человеку достаточно одного сознательно-волевого импульса небольшой силы, выраженного, например, мелькнувшим в голове словом "надо", а для осуществления операции не требуется и этого; здесь распределение нужной энергии закреплено уже в стереотипе действия. Но если при выполнении привычного действия возникает непредвиденная трудность, то сразу же осуществляется переход операционного привычного усилия в актуализированное волевое.

Близкие к этим представления о трансформации волевого усилия имелись и у А. И. Высоцкого [1982]. Он писал, что со временем процесс преодоления различных трудностей обобщается и самостимуляция принимает более свернутую форму, а это позволяет значительно легче мобилизовать волевые качества. При большом опыте самостимуляция необходима только для запуска деятельности и для периодической ее коррекции. В результате она становится главным компонентом в психологической структуре волевой активности человека.

О двух видах волевых усилий пишет В. К. Калин. Он считает, что "волевое усилие является механизмом волевой регуляции, работающим на "стыке" двух "этажей" формообразующих процессов деятельности. На первом этаже оно представлено своей исходной (первичной) формой - преднамеренным усилием, задающим режим реализации предметного действия (формообразующая часть реализации программы действия)... При недостаточной эффективности предметного действия, приводящей к активизации рефлексивных процессов, это усилие, оказавшись предметом рефлексии, становится собственно волевым усилием, механизмом точной сознательной саморегуляции режима активности субъекта деятельности. Таким образом, рефлексия является не только атрибутом, но и признаком волевого усилия как формообразующего механизма" [1983, с. 169].

В этом высказывании обращает на себя внимание разведение двух видов усилия: преднамеренного , которое, как можно понять из высказывания, выполняет роль импульса, запускающего программу действия (очевидно, это то, что я называю волевым импульсом), и собственно волевого усилия, связанного с преодолением затруднений. Недостаточная эффективность выполняемого действия приводит к тому, что человек начинает обращать внимание на прилагаемое им усилие, следовательно, начинает его регулировать. Очевидно также, что преднамеренное усилие имеет место всегда и проявляется раньше, чем собственно волевое усилие (если таковое потребуется). Это тоже дает основание рассматривать преднамеренное усилие не как волевое усилие, а как волевой импульс, запускающий произвольное предметное действие.

В. А. Иванников предположил, что побуждение к действию может регулироваться и произвольным способом, а не только с помощью волевой регуляции (он, как и многие психологи, считал волевую регуляцию, связанную с преодолением затруднений, частью произвольной). Это высказывание В. А. Иванникова можно расценить как допущение им возможности запуска произвольного действия без волевого усилия, тем более что существование этого усилия он тоже отрицал.

Б. Н. Смирнов [1974; 1983] высказал следующую точку зрения: механизмом инициации произвольных действий является не волевое усилие, а самоприказ . Попытки Е. И. Бойко [1961] выявить психофизиологические механизмы волевого усилия также привели его к выводу о существовании сложных зависимостей волевых актов от характера второсигнальной импульсации.

Здесь надо заметить, что сам по себе самоприказ еще ничего не решает: сколько себе ни приказывай - без потребности, цели, определяющих смысл действия, оно не произойдет. Приказ должен наложиться на потребностное побуждение, стать целесообразным . Поэтому в общих чертах волевой импульс можно рассматривать как сплав потребностного (мотивационного) побуждения с самоприказом.

Глава 5. Сознательный самоконтроль как форма произвольного управления

Как уже говорилось в главе 2, самоконтроль является одной из форм проявления самоуправления действиями и поведением и саморегуляции состояний. Его необходимость подчеркнута Г. С. Никифоровым, автором двух монографий по этой проблеме [1977; 1989]. В частности, он отмечает, что самоконтроль является обязательным признаком сознания и самосознания и выступает как условие адекватного психического отражения человеком своего внутреннего мира и окружающей его объективной реальности. Г. С. Никифоров рассматривал самоконтроль как неотъемлемый компонент процессов самоуправления и саморегулирования.

В то же время вызывает сомнение представление о том, что самоконтроль распространяется на все этапы деятельности и действий, в том числе и на этапы мотивации, планирования, программирования, - в связи с чем выделяют не только текущий (промежуточный) и результирующий виды самоконтроля, но и предварительный (антиципирующий). Предвидеть (антиципировать) или учитывать при планировании какие-то факторы - не значит контролировать, сличать.

5.1. Развитие идеи о самоконтроле

Упоминание о самоконтроле имеется уже у Аристотеля, однако научное изучение этого аспекта самоуправления началось лишь на границе XIX-XX вв. Правда, можно указать на работу Ч. Белла [Bell, 1826], в которой впервые был поставлен вопрос о проприорецепции как обратной связи контроля за движениями. Позднее данная идея была высказана и И. М. Сеченовым. Однако эти взгляды касались лишь узкого вопроса - управления и контроля движений, а не самоконтроля как принципа произвольного управления.

Одним из первых, кто занимался этой проблемой с психологических позиций, был З. Фрейд [Freud, 1922]. Чтобы объяснить способность человека контролировать свое поведение, этот автор постулировал наличие в составе психики некоторого внутреннего агента, который принимает решения, связанные с контролем поведения. З. Фрейд интерпретировал самоконтроль как инстинкт самосохранения "Я". Развитие "Я" автоматически ведет к усилению самоконтроля.

В нашей стране вопросы, связанные с самоконтролем действий, рассматривали Н. Н. Ланге и Н. А. Белов. В своих, к сожалению малоизвестных, работах Н. А. Белов [1921] говорил об обратной связи (ее он назвал "параллельно-перекрестная связь") как о принципе, общем для биологических и технических систем. Но широко подобные вопросы стали обсуждаться лишь в 1960-х гг. в связи с дискуссией об "обратной связи" и кольцевом принципе управления, чему способствовало проникновение идей кибернетики в физиологию и психологию. В эти годы стали проводить аналогии между живым организмом и техническими саморегулирующимися системами. Акцентирование внимания на "обратной связи" (проприорецептивной сигнализации и сигнализации от внешних органов чувств о результатах осуществляемых или завершенных действий) поставило исследователей перед необходимостью выделения этапов деятельности систем управления и регуляции, без которых использование "обратной связи" было бы невозможным. Возникли представления о механизмах (или аппаратах) предвидения, сличения, задавания цели и программирования (К. Крейк [Kraik, 1947]; Т. К. Рач [1960]; Н. А. Бернштейн [1966]; П. К. Анохин [1978]; Л. В. Чхаидзе [1965] и др.).

Основанием для пересмотра прежних представлений И. П. Павлова о рефлекторной дуге послужили факты, согласно которым один и тот же эффект мог достигаться (с точки зрения внутренней структуры двигательных действий) разными путями. Н. И. Гращенков с соавторами [1962] обосновывал замену рефлекторной дуги рефлекторным кольцом тем, что в старой схеме рефлекса все звенья рефлекторной дуги жестко фиксированы и предопределены пусковыми стимулами. Поэтому всевозможные отклонения в рефлекторном акте, возникшие в связи с воздействием других стимулов, должны были бы неизбежно вести к отклонению от конечного результата действия, в связи с чем этот рефлекс оказался бы не столь уж целесообразным. Избежать такого исхода помогает коррекция, осуществляемая по ходу выполнения действия. Однако эта коррекция возможна только в том случае, если система управления будет получать по каналам обратной связи информацию о том, что происходит на периферии (в работающей системе).

Были предложены различные схемы управления с помощью рефлекторного кольца: модель функциональной системы П. К. Анохина (рис. 2.2), "рефлекторное кольцо" Н. А. Бернштейна (рис. 5.1) и др.

В этих схемах, изображающих механизм самоуправления и саморегуляции, ведущая роль принадлежит "обратной связи" с входящим в нее прибором (аппаратом) сличения. Хотя эти схемы разработаны для биологических систем и уточняют характер рефлекторных реакций, однако несомненно, что подобные же механизмы работают и при произвольном управлении человеком своим поведением, обогащаясь вовлечением в это управление самосознания и второй сигнальной системы (по И. П. Павлову).

В дальнейшем усилия зарубежных психологов были направлены на установление того факта, что самоконтролю обучаются, что самоконтроль - это заученная стратегия (А. Бандура и Б. Мишель [Bandura, Mishel, 1969]; Г. Девидсон [Davidson, 1968]; Ф. Логан [Logan, 1972]; Д. Премарк и Б. Энглин [Premark, Anglin, 1973]; Е. Торенсон и М. Махони [Thorenson, Mohoney, 1974] и др.). Наблюдалась тенденция размывания этого понятия, практическое отождествление самоконтроля с самоуправлением.

Начиная с 1970-х гг. понятие "воля" у западных психологов стало заменяться понятием "самоконтроль" (Ю. Куль [J. Kuhl, 1983, 1987]). Ниже привожу изложение его теории, данное С. А. Шапкиным (1997).

...

Ю. Куль выделяет следующие механизмы, которые способствуют реализации намерения вплоть до достижения цели и обеспечиваются разными субсистемами (психическими функциями). Эти механизмы реализуются чаще всего на неосознаваемом уровне, однако могут принимать форму осознанных стратегий.

Мотивационный контроль . Речь идет о стратегии, которая усиливает мотивационную тенденцию, лежащую в основе намерения. Это происходит за счет возобновления мотивационного процесса, удерживающего в поле внимания субъекта позитивные ожидания и внешние стимулы, благоприятные для выполнения деятельности. Таким образом, система контроля за действием "поддерживает" мотивационную систему, усиливая тем самым актуальное намерение.

Контроль внимания . Этот механизм обеспечивает направленность внимания на информацию, которая относится к реализации намерения. Это особенно важно в ситуации, когда, например, возникает опасность потерять из виду целевой объект.

Перцептивный контроль . Постулируется наличие своеобразного "интенционного" фильтра уже на ранних стадиях восприятия: перцептивная система более чувствительна к характеристикам поступающей информации, которые связаны с намерением, и наоборот, блокирует информацию, иррелевантную намерению. Перцептивные категории, связанные с намерением, находятся в большей "готовности", требуют меньших затрат времени на обработку и раньше других получают доступ к системам регуляции действия.

Эмоциональный контроль. Субъект обладает "знаниями" об эмоциональных состояниях, которые способствуют или препятствуют реализации намерения. Если эмоциональный фон затрудняет достижение цели, система контроля за действием стремится изменить его.

Контроль активизации усилий . Неудача в ходе реализации намерения и ее эмоциональные последствия (разочарование или досада) приводят к мобилизации дополнительных усилий либо, наоборот, к снижению усилий вплоть до временного отказа от достижения цели ввиду неблагоприятных обстоятельств.

Контроль кодирования и оперативная память . Показано, что информация, связанная с намерением, обрабатывается по экономной (с точки зрения усилий и затрат времени) стратегии. Тем самым открывается наиболее короткий путь к инициированию действия, связанного с намерением. Если действие по каким-то причинам неприемлемо отсрочивается, информация о намерении хранится в оперативной памяти в особом, "активированном" виде. Даже будучи неосознаваемой, эта информация является легко доступной субъекту при возникновении ситуации, благоприятной для возобновления действия, связанного с намерением (вариант эффекта Зейгарник).

Поведенческий контроль. Этот механизм заключается в предусмотрительности, охраняющей человека от соблазнов путем устранения из поля деятельности и окружающей среды предметов, провоцирующих нежелательные действия. Так, например, желающие похудеть убирают из дома сладости.

Таким образом, современные представления о множественности процессов, опосредующих волевую регуляцию, побудили Ю. Куля и других психологов отказаться от понятия "воля" ("Wille") в традиционном смысле и заменить его понятием "контроль за действием" ("Volition"), которое является более широким и описывает не только волевую регуляцию по типу подавления конкурирующих тенденций действия, но и всю совокупность процессов, опосредующих реализацию намерения.

Согласно Ю. Кулю (1983), намерение состоит из ряда элементов, объединенных в единую сеть. Ключевыми элементами этой сети являются когнитивные репрезентации настоящего, будущего (потребного), а также текущего состояния. Настоящее состояние связано с процессами инициирования действия, будущее состояние - с процессами репрезентации цели и способов ее достижения, текущее состояние связано с контролем как прошлых, так и будущих событий, способных повлиять на осуществление действия (например, успех или неудача в прошлой деятельности, а также ожидание того или иного исхода в будущем). Если все указанные элементы намерения активированы в одинаковой степени, намерение является полноценным и действие реализуется наиболее эффективно. Другими словами, для генерирования полноценного намерения субъекту должна репрезентироваться однозначная связь между: 1) мотивом, 2) целью и 3) способами достижения цели. Если какой-либо из этих элементов отсутствует или недостаточно представлен, то субъект уделяет этому элементу повышенное внимание (осознанно или неосознанно) и дополнительно перерабатывает информацию, связанную с недостающим элементом. Это является, по мнению Ю. Куля, наиболее вероятной причиной возникновения неполноценного намерения (degenerirte Intention), которое возобновляет само себя, "зацикливается", но не воплощается в действие. При этом неполноценное намерение остается активированным и занимает ресурсы оперативной памяти, которых может оказаться недостаточно для реализации актуального намерения. Можно сказать, что неполноценные намерения "работают сами на себя", т. е. на поддержание состояния системы контроля за действием (Lageorientierung), мешая выполнению основной функции системы - регуляции актуального действия (Handlungsorientierung). Предполагается, что существуют люди, более или менее подверженные формированию неполноценных намерений. Субъекты, названные впоследствии ориентированными на состояние (ОС), сообщали в самоотчетах о трудностях инициирования действия (даже при актуализации мотива и наличии цели), повторяющихся мыслях по поводу незавершенных намерений (которые в данный момент не могут быть реализованы) или свершившихся неудач (когда уже ничего нельзя изменить). В противоположность этому, ориентированные на действие (ОД) не обнаруживают на уровне субъективных переживаний каких-либо мыслей и эмоций, которые могли бы помешать реализации намерения. Отсюда делается вывод, что ОД-субъекты осуществляют регуляцию намеренного действия непроизвольно: действие, основанное на полноценном намерении, управляется как бы само по себе и не требует постоянного контроля со стороны сознания. Эта феноменология позволила Ю. Кулю пересмотреть классическую точку зрения на волевые процессы.

Традиционное понимание воли как усилия, направленного на подавление конкурирующих тенденций действия, прочно укоренилось в психологии. Следует отметить, что "сила воли" как способность противостоять соблазнам, самоконтроль, аскетизм на протяжении веков являлись поощряемыми христианскими добродетелями. Ю. Куль одним из первых сделал предположение о том, что существует альтернативная форма регуляции действия, при которой не требуется дополнительных ресурсов для преодоления препятствий актуальному намерению и регуляция осуществляется по совсем иному принципу - за счет перераспределения "функциональных обязанностей" между компонентами психической системы. Воля, таким образом, при определенных условиях может превращаться из "командира полка" в "дирижера оркестра". Пользуясь этой метафорой, можно сказать, что в каждое мгновение жизни личности под руководством "дирижера" играется пьеса "Достижение цели": "дирижер" слушает "голоса" разных психических функций и, зная возможности каждой из них, "решает", в какой мере и в какой последовательности эти психические функции должны быть вовлечены в общий "концерт".

Итак, Ю. Куль говорит как минимум о двух типах волевой регуляции. Первый тип, который лежит в основе традиционного понимания воли и который был назван "самоконтроль" (selbstkontrolle), феноменологически проявляется в произвольном внимании, направленном на целевой объект, и усилиях субъекта повысить уровень собственной активности. Эмоции, сопровождающие деятельность, воспринимаются как мешающие и постоянно присутствуют в сознании субъекта. При этом эмоции связаны преимущественно с конечным результатом (например, чувство опасения - "получится ли?"). Переживаемая эмоциональная напряженность оказывается выше, чем операциональная напряженность (т. е. напряженность, обусловленная характером задачи). При возникновении препятствий необходимы дополнительные циклы произвольного контроля для того, чтобы предотвратить срыв деятельности.

На уровне субсистем, обеспечивающих волевые функции, "самоконтроль" характеризуется направленностью на активное подавление факторов, выводящих систему достижения цели из равновесия (например, подавление конкурирующего намерения или мыслей о неуспехе в ходе деятельности). Это подавление осуществляется волевым усилием со стороны "Я", которое сопровождается переживанием конфликта на сознательном уровне. Подавляемые события имеют, однако, определенный потенциал противодействия, что, в свою очередь, приводит к необходимости нового цикла подавления и, таким образом, к эскалации контроля. Процесс согласования внутри системы при этом может настолько затянуться, что изначальная тенденция действия так и не будет инициирована либо, будучи инициированной, не получит завершения: директивный гиперконтроль приводит парадоксальным образом к потере контроля. Кроме того, попытки подавления негативных факторов на произвольном уровне (например, в виде "самоприказа") задействуют значительное количество ресурсов, которые могли бы быть направлены на регуляцию действия. Исследованию этого механизма посвящено значительное количество работ в области клинической психологии и психотерапии [Франкл, 1990; Wengег & Rорег, 1988].

Другой тип волевой регуляции был назван Ю. Кулем "саморегуляция" (selbstregulation). Феноменологически это проявляется прежде всего в непроизвольном внимании к целевому объекту и отсутствии усилий со стороны субъекта, направленных на энергетизацию своего поведения. Эмоции связаны большей частью с процессом выполнения действия (например, досада - "я сделал это не совсем правильно", радость - "это я сделал хорошо"). Эмоциональная напряженность остается относительно низкой, несмотря на объективно высокую операциональную напряженность. Возникающие в ходе деятельности препятствия вызывают непроизвольное увеличение усилий субъекта, направленных на достижение цели.

В основе "саморегуляции", по представлению Ю. Куля, лежат совершенно иные связи между субсистемами контроля за действием, чем те, которые обеспечивают "самоконтроль". При "Саморегуляции" система функционирует по "демократическому" принципу: эффект регуляции складывается из совместной работы всех компонентов системы, из взаимодействия индивидуальных "воль" и не нуждается в постоянных контролирующих влияниях Я. Приход возмущающего воздействия не затрагивает систему в целом и перерабатывается на локальном уровне и лишь после этого (!) задействует контролирующие функции Я, т. е. произвольный уровень регуляции. Очевидно, что такой принцип регуляции является в ресурсном отношении более экономным.

5.2. Роль обратной связи и ее механизмы в процессе самоконтроля действий

Авторы, рассматривающие роль "обратной связи", считают, что она нужна:

1) для получения сведений о начале, законченности или незаконченности действий;

2) для корректирования действий по ходу их выполнения при вмешательстве посторонних факторов (помех);

3) для приобретения опыта выполнения действий (научения).

Однако эти общие положения требуют конкретизации с учетом разных видов "обратной связи".

Различают внешнюю и внутреннюю "обратную связь". Первая служит в большей степени для контроля за результатом действия, вторая - скорее для контроля за характером действия, за тем, как оно осуществляется по силовым, временны?м и пространственным параметрам движений. В качестве внешней обратной связи у человека выступают не только зрительные, звуковые, тактильные сигналы, но и вербальная информация, получаемая от других лиц .

В соответствии с этим делением возникли представления о внешнем и внутреннем контурах управления (Л. В. Чхаидзе [1965]).

Внешнее кольцо управления частично находится вне тела человека (получение зрительной и слуховой обратной связи с помощью дистантных органов чувств), поэтому ряд авторов (Т. Рач [1960]; А. А. Гидиков [1965]) относят его к путям с открытым концом. Это контур управления, замкнутый только функционально. Внутреннее кольцо полностью находится внутри организма и может считаться замкнутым контуром не только функционально, но и морфологически.

На первых стадиях овладения двигательным действием главную нагрузку несет внешний контур (зрительный контроль). По мере овладения действием повышается роль внутреннего контура управления, и в ряде случаев он обеспечивает даже более точное выполнение действия, чем внешний контур. С другой стороны, имеются данные (Р. Линкольн [Lincoln, 1956]), что на первых этапах упражнения (5-6 попыток) лучший эффект достигается благодаря кинестетической информации, в последующем же лучший эффект дает словесная информация. Поэтому можно полагать, что роль играет не столько то, используется ли внешний или внутренний контур самоконтроля, сколько то, каков вид канала, по которому поступает информация. Например, В. Е. Бушурова [1959] показала, что выключение из контроля осязания более всего сказывается на регулировании усилий, выключение слуха - на регулировании темпа движений, выключение зрения - на регулировании направления и пути движения.

Л. В. Чхаидзе считал, что внешнее и внутреннее регулирующие кольца принципиально отличаются друг от друга: внешнее кольцо осуществляет контроль за смысловой частью двигательного действия, а внутреннее кольцо - за синергическими автоматизмами. Автор обосновывал это тем, что проприорецепторы не связаны непосредственно с сознанием. Данное утверждение автора вызывает удивление: как же тогда человек осуществляет так называемые дозированные движения, в которых он на основе проприорецептивных сигналов управляет движениями по заданным усилиям, амплитуде и времени? Очевидно, автор ошибочно отождествлял осознавание (ощущение) движений и участие в последующем воспроизведении этих движений внутримышечных и межмышечных синергий (координаций), которое, действительно, происходит без вмешательства сознания человека.

Н. А. Бернштейн указал на слабость этих представлений в предисловии к книге Л. В. Чхаидзе [1970]. Автор предисловия писал, что резкое разграничение между собой внешнего и внутреннего контуров управления ничем не оправдано, так как центральных аппаратов, выполняющих действительные функции управления и координации, достигают уже переработанные сенсорные синтезы , в которых срастаются между собой обработанные в низовых ядрах сигналы от всевозможных видов периферических рецепторов. Эта точка зрения Н. А. Бернштейна созвучна представлениям П. К. Анохина об афферентном синтезе.

Аппарат сличения. Важное место в кольцевом управлении произвольными действиями принадлежит аппарату сличения ("акцептору действия" по П. К. Анохину). Значение этого аппарата (механизма) состоит в следующем:

1. Устанавливается сходство того, что есть, с тем, что должно быть. Определяя на основании этого сравнения меру выполнения запрограммированного действия, данный аппарат вырабатывает, в результате, "побудительную импульсацию" (по Н. А. Бернштейну) или "санкционирующую афферентацию" (по П. К. Анохину), т. е. дает сигнал к переводу задающей программы на новый этап, протекающий в следующий микроэлемент времени, приводя тем самым либо к остановке действия (если результат достигнут и рассогласование между sw ( soll wert ), тем, что должно быть, и iw ( ist wert ), тем, что есть, - отсутствует), либо к продолжению (если программа еще не выполнена, но осуществляется по плану), либо (при наличии рассогласования между sw и iw ) к коррекции выполняемого действия.

2. Поскольку, по Н. А. Бернштейну, проприорецепция не дает информации о скорости движения и ускорении, механизм сличения выполняет и эту функцию, т. е. работает как математическое устройство. На основании сравнения того, что было, и того, что есть, высчитывается скорость движения, а при повторении процесса сличения - и ускорение. Естественно, все это происходит без участия сознания человека, так что осознается лишь конечный результат - временнбя характеристика движения.

Отсюда следует: несмотря на то, что человек ориентируется при управлении и регуляции движений на выходные параметры работы аппарата сличения, сам процесс сличения, равно как и обработка информации, осуществляется без осознавания человеком этого механизма. На долю сознательного самоконтроля выпадает лишь оценка результатов сличения (есть рассогласование или нет) и внесение коррекций в программу действия.

Вообще, надо полагать, механизм сличения сложен, по крайней мере сложнее, чем сопоставление iw и sw по теории Н. А. Бернштейна. Во-первых, происходит сличение того, что есть, с тем, что было. Во-вторых, сопоставляется то, что есть, с тем, что должно быть. В-третьих, необходим механизм, который сравнивал бы информацию о результатах действия, поступающую по внешнему и внутреннему контурам регулирования (рис. 5.2). В-четвертых, поскольку аппараты сличения, как предполагают некоторые ученые, могут иметься на всех вертикальных уровнях регуляции движений, вероятно сопоставление результатов сличений на этих соподчиненных уровнях.

Говоря о механизме сличения, не следует думать, что он всегда выдает безошибочные команды для управления и всегда фиксирует любые отклонения от заданных параметров действия. Это особенно нужно учитывать, когда сличение производится самим человеком, сознательно. Коррекция происходит только при больших отклонениях от величины заданного параметра. Это отчетливо проявляется при изучении точности воспроизведения амплитуд движений: если величина отклонений параметра меньше дифференциального порога, человек не различает изменений этого параметра и не корректирует движения.

Эффективность работы аппарата сличения определяется не только величиной отклонения параметра от заданного уровня, но и лимитом времени, необходимого для установления тождества или различия сигналов.

Существенно и то, что поступающие с периферии (от рецепторов) сигналы в процессе их переработки в центральных нервных аппаратах искажаются и в аппарат сличения поступают сигналы, не соответствующие iw . В результате, объективно работая без ошибки, аппарат сличения посылает в задающий аппарат неверную информацию, вследствие чего на выходе всей системы управления, т. е. при осуществлении дозированного движения, возникают ошибки. Чтобы понять, как это происходит, рассмотрим реальный пример с воспроизведением человеком амплитуды движения (рис. 5.3).

Предположим, что человек совершает сгибание руки в локтевом суставе на 20 угловых градусов. Соответствующее этому движению сокращение мышц (1) посылает с проприорецепторов (2) в чувствительные двигательные центры (3) сигнал, соответствующий сгибанию руки на 20 градусов. Этот сигнал без существенных искажений поступает в аппарат оценивания (5). И здесь происходит самое важное. В зависимости от соотношения нервных процессов (превалирования возбуждения или торможения) поступивший сигнал либо недооценивается, либо переоценивается и в таком виде поступает в аппарат сличения (4), становясь эталоном для последующего воспроизведения (в рассматриваемом случае он превращается из 20 градусов в 23 градуса). Теперь, чтобы аппарат сличения выдал сигнал об отсутствии рассогласования, т. е. команду на прекращение воспроизведения, человек должен совершить движение с амплитудой, равной именно 23 градусам. Как только сигнал, идущий от проприорецепторов при воспроизводящем движении, станет равным эталону, в аппарате сличения возникнет сигнал об отсутствии рассогласования между запрограммированным и реальным движением. Получив этот сигнал, программирующий аппарат (6) пошлет тормозной сигнал к прекращению движения (7). В результате человек вместо 20 градусов воспроизведет движение, равное 23 градусам.

5.3. Произвольное внимание как инструмент самоконтроля

Получение информации по каналам "обратной связи" и ее анализ возможны только в том случае, если в процесс управления и регуляции включено произвольное внимание.

Как и непроизвольное внимание, произвольное внимание осуществляет контроль за объектом восприятия и мышления. Однако между ними есть различие: в случае непроизвольного внимания порядок обследования и критерии контроля определяются тем, что "подсказывает" объект своими бросающимися в глаза признаками; в произвольном же внимании выбор содержания, порядок обследования и способ контроля организуется человеком, исходя из объективных требований задачи.

Произвольное внимание возникает в процессе онтогенетического развития. Л. С. Выготский показал, что на ранних стадиях развития ребенка функция произвольного внимания разделена между ним и взрослым. Последний выделяет объект из среды, указывая на него жестом или обозначая его словом, а ребенок отвечает на этот сигнал, фиксируя объект взглядом или схватывая его. Указание на предмет жестом или словом принудительно организует внимание ребенка, меняя его направление. Когда у ребенка развивается собственная речь, он может сам назвать предмет, таким образом произвольно обособляя его от остальной среды. Функция анализа и контроля среды, которая раньше была разделена между ребенком и взрослым, становится для ребенка внутренней, целиком произвольной, выполняемой им самостоятельно.

Как и всякий произвольный акт, произвольное внимание тесно связано с речью: сначала с речевой инструкцией взрослых, а затем с собственной внутренней речью. Речевая инструкция, самоприказ способствуют не только переключению контроля с одного объекта на другой, но и удержанию внимания на контролируемом объекте длительное время - до завершения действия с ним.

По мнению П. Я. Гальперина [Гальперин, Кабыльницкая, 1974], внимание развивается как идеальная сокращенная и автоматизированная форма контроля. Вначале контроль, направленный на любое действие как на свой объект, только следует за действием. Затем контроль начинает все больше совпадать по времени с основным действием и, наконец, даже опережать его. В результате контроль распространяется и на предварительную ориентировку в ситуации (для получения обстановочной афферентации, по П. К. Анохину).

Надо отметить, что соотношение между вниманием и контролем обозначено П. Я. Гальпериным не совсем четко. С одной стороны, он утверждал, что внимание проистекает из контроля, а с другой стороны, отмечал, что пока контроль выполняется как развернутая предметная деятельность, он сам требует внимания. Контроль становится вниманием только тогда, когда реализуется как опережающее, сокращенное и автоматизированное действие. Разобраться здесь, что первично, а что вторично, исходя из этих высказываний П. Я. Гальперина, трудно.

Очевидно, что без произвольного внимания не может быть сознательного контроля за действиями, но внимание и контроль - это не одно и то же, и сводить контроль к вниманию нельзя. Внимание - это только инструмент контроля, а последний связан со сложной психической деятельностью, включающей в себя переработку информации, ее сличение с эталоном, оценку поступившей информации.

5.4. Самоконтроль и автоматизация действий

С сознательным самоконтролем связан и вопрос об "автоматизации" действий.

Еще У. Джемс писал, что при привычных действиях возникают ощущения, на которые мы обыкновенно не обращаем внимания; но несомненно, что они являются сознательными процессами, а не бессознательными "нервными токами", ибо при нарушении их обычного порядка мы тотчас обращаем на них внимание. В подтверждение он приводил цитату из работы К. Шнайдера:

"При ходьбе, даже когда наше внимание совершенно отвлечено, сомнительно, чтобы мы могли сохранить равновесие тела, если бы положение его вовсе не ощущалось нами, и чтобы мы могли выдвигать ногу вперед, не ощутив сделанного для этого движения и совершенно не осознав импульса, необходимого для того, чтобы пустить ее в ход. Процесс вязания кажется механическим: вязальщица может вязать и в то же время читать или вести оживленный разговор. Но если мы спросим ее, как это возможно, то едва ли она ответит, что вязание совершается само собой. Она скорее скажет, что сознает этот процесс, чувствует его в руках и знает, как именно нужно вязать, и поэтому, даже когда внимание отвлечено от работы, движения вязальщицы вызываются и регулируются ощущениями, которые сверх того ассоциированы между собой [т. е. связаны друг с другом в определенной последовательности. - Е. И. ]" [1991, с. 48].

Однако и позже ряд авторов (например, Е. И. Бойко [1957]) утверждали, что по мере совершенствования и закрепления двигательного действия (умения) оно начинает выполняться автоматически, т. е. непроизвольно и неосознаваемо, без участия сознательного самоконтроля. Следовательно, как только разучиваемое действие достигает стадии навыка, оно вроде бы перестает быть произвольным, т. е. становится автоматизмом.

Трудности в решении вопроса об осознаваемости навыков и их психофизиологических механизмах привели к тому, что изложение этого вопроса в ряде учебных пособий по психологии просто отсутствует. Однако его игнорирование не означает, что проблема исчезла. До сих пор можно встретить противопоставление навыка умению, как будто это разные психологические феномены. Вследствие этого даются даже разные рекомендации для формирования того и другого. Считается, что привлечение осознанного контроля за выполнением двигательного навыка приводит к его разрушению. Рассмотрим, насколько обоснованы эти суждения.

Является ли навык автоматизмом. Понятие "автоматизм" широко используется в невропатологии для обозначения действий, выполняемых больными с определенными мозговыми нарушениями машинально, непреднамеренно, полностью безотчетно. Больной, например, может чиркать спичками, но если его попросить зажечь спичку, чтобы прикурить, он ответит, что не умеет. Следовательно, истинные автоматизмы характеризуются отсутствием целесообразности, преднамеренности, смыслового контроля. Естественно, ничего подобного в двигательных навыках, выполняемых в процессе спортивной и трудовой деятельности, нет. Нет даже в том случае, когда при разучивании двигательного действия образуется динамический стереотип и сигналом к последующему движению может служить окончание предыдущего, а не "внутренняя" команда самого человека.

Однажды у известного математика Гильберта был званый вечер. После прихода одного из гостей мадам Гильберт отвела мужа в сторону и сказала ему: "Давид, пойди и смени галстук". Гильберт удалился. Прошел час, а он все не появлялся. Встревоженная хозяйка дома отправилась на поиски супруга и, заглянув в спальню, обнаружила его в постели. Тот крепко спал. Проснувшись, он вспомнил, что, сняв галстук, автоматически стал раздеваться дальше и, надев пижаму, лег в кровать.

Конечно, это могло случиться только потому, что математик переключил свои мысли на что-то другое, т. е. потерял контроль над целью своего прихода в спальню.

Однако в большинстве случаев этого не происходит, и образование динамического стереотипа не исключает присутствия сознательного управления и контроля за действиями, движениями, так как субъект сознательно ставит перед собой цель (двигательную задачу), сознательно рассматривает и выбирает способы ее достижения, сознательно дает себе команду к началу выполнения действия и осуществляет контроль за последовательностью выполняемых движений.

Н. Д. Левитов считал, что "только при ошибочном понимании навыка как целиком автоматизированного действия возможно противопоставление навыка умению" [1958, с. 265]. Он писал, что если действие детерминируется привычкой, опытом, но осуществляется, используя терминологию П. А. Шеварева, "правилосообразно", оно не перестает от этого быть волевым (произвольным).

Дискутируя с рядом авторов (в частности, с Е. И. Бойко) в конце 1950-х гг. по вопросу об осознаваемости и неосознаваемости навыка, А. Ц. Пуни решительно выступал против понимания навыка как автоматизма. Он писал, что "на различных фазах формирования навыка (по мере его автоматизации) заучиваемое действие не превращается в бессознательное, а по-иному осознается. Таким образом, несмотря на наличие неосознаваемости движений в заученных действиях, т. е. навыках, последние не перестают быть сознательными" [1959, с. 30].

В более поздние годы по этому же поводу А. Ц. Пуни и Е. Н. Сурков писали: "В процессе изучения любого спортивного действия важно, чтобы все движения, все закономерные связи между ними были усвоены сознательно. Это главное условие совершенной саморегуляции, выполнения действия впоследствии. Но, по мере овладения действием, по мере закрепления техники, число осознаваемых элементов уменьшается. Многие из них переходят на неосознаваемый уровень регулирования. В конце концов, когда действие заучено, навык сформирован, осознаваемыми остаются лишь так называемые опорные пункты. При целостном выполнении действия они служат контрольными в сознательной его регуляции, которая осуществляется с помощью словесных "рабочих формул", произносимых спортсменом мысленно, "про себя"" [1984, с. 194].

По мере овладения действием исчезает надобность в выборе способа достижения цели, а контроль за действием может приобретать свернутый, редуцированный характер. Здесь я подхожу к центральному, с моей точки зрения, вопросу - как понимать феномен автоматизации действий, на что конкретно в каждый момент направляется сознание (внимание), что в данный момент осознается, контролируется на той стадии совершенства владения действием, которая обозначается как возникновение навыка?

Одни авторы считают, что сознание при автоматизации действий переключается на результат (И. С. Беритов [1961а, б]), а также на условия осуществления действия (В. Д. Мазниченко [1984]). Другие полагают, что сознательный контроль за действиями остается, но осуществляется он по-другому, с помощью обобщенного и схематизированного образа действия и его частей (А. В. Запорожец [1960], А. Ц. Пуни [1964]). Высказываются также мнения, что контроль за выполнением навыка осуществляется главным образом подсознательно (Е. И. Бойко [1957], П. И. Симонов [1987]). Наконец, утверждают: при автоматизации продолжают осознаваться лишь мышечно-осязательные ощущения, на основе которых и происходит управление действием, а смысловая коррекция исчезает, так как человеку нет уже надобности думать о том, что и как он будет делать (З. И. Ходжава [1960]).

Кроме того, спорят и по поводу отчетливости осознания действия: одни говорят о слабой, другие - об отчетливой осознаваемости контролируемых моментов действия.

Мне кажется, что спор этот не имеет принципиальной основы, ибо правы все спорящие стороны, при учете определенных условий выполнения действий.

Рассмотрим схему на рис. 5.4. В ней нашли отражение все четыре точки зрения на осознанный контроль за автоматизированным действием. Концентрированное внимание человека, выполняющего достаточно хорошо усвоенное действие, может быть направлено на контроль за ситуацией, на результат действия, на само действие. Причем контроль за действием бывает двух видов: смысловой (что и как делать) и перцептивный (что происходит с частями тела, каково напряжение мышц и т. д.). В свою очередь, перцептивный контроль можно разделить на внешний - зрительный, слуховой, тактильный и внутренний - проприорецептивный и вестибулярный.

Переключение концентрированного внимания в отдельные моменты выполнения действия то на одно, то на другое - с действия на ситуацию или на результат (т. е. с внутреннего контура управления на внешний), вызванное необходимостью, я обозначаю как динамический контроль . Н. А. Бернштейн писал, что при автоматизации движений сознание разгружается лишь от второстепенных по смыслу деталей коррекционного управления движениями; ведущие же, т. е. главные на данный момент смысловые коррекции, никогда не уходят из поля сознания человека, они переключаются с одного уровня регуляции движений на другие, в соответствии с тем, что в данный момент человек хочет контролировать. Поэтому при выполнении автоматизированных движений отчетливому осознаванию и осмыслению могут подвергаться как результат совершаемого действия, так и тактильно-мышечные и другие ощущения (но в одно и то же время не в одинаковой степени).

Чем проще действие, тем легче оно выпадает из смыслового контроля, который вследствие этого может переключаться на ситуацию, результат и даже на другие действия (речевые, мыслительные). Чем сложнее действие и чем оно важнее для достижения цели, тем в большей степени оно находится под смысловым контролем. Внешний перцептивный контроль за простым действием тоже может сниматься; недаром одним из признаков навыка считается переход контроля за действием с внешнего (зрительного) контура на внутренний (проприоцептивный, вестибулярный). Правда, в этом утверждении также имеются моменты, требующие уточнения и оговорок, о чем речь пойдет дальше. Однако внутренний перцептивный контроль за действием остается, но проявляется в другой форме: не динамической, при интенсивном внимании, а тонической.

Тонический контроль - это перцептивный контроль за действием, осуществляемый постоянно (как фон) при минимальной интенсивности внимания. Примеров такого контроля множество. Следящая его функция отчетливо проявляется при чтении: увлекшись ассоциациями, возникшими в связи с прочитанным, человек не прекращает чтение, а механически бегает глазами по строчкам, осуществляя считывание слов, но не очень или совсем не понимая смысла читаемого. Однако такое отвлечение длится недолго: человек "вдруг" спохватывается, что он отвлекся. Это-то "вдруг" и показывает, что при чтении был задействован тонический (фоновый) контроль за осуществлением двигательной программы действия - перевода взгляда с одной строчки на другую, так как, пока мы пребывали в задумчивости, взор наш оказался уже внизу страницы. Нарушение программы (слежение за текстом и понимание его) приводит к включению динамического контроля.

Очевидно, тонический контроль имеет место и при позных реакциях, осуществляемых с включением безусловных тонических позных рефлексов, а динамический контроль включается для них только тогда, когда устают мышцы спины, шеи, ног, т. е. когда требуется произвольно изменить характер управления работой мышц (расслабить мышцы, сменить позу).

Тонический контроль может быть не только проприорецептивным, но и зрительным (слежение за маршрутом ходьбы).

Исходя из наличия двух видов контроля, можно по-иному представить себе феномен автоматизации действий. У человека, только начавшего освоение действия, поступающая к нему информация (в том числе и сигналы с рецепторов) служит не только для контроля за действием, но и для анализа. Что контроль не тождествен анализу, ясно из семантики этих понятий. Контроль - это проверка выполнения программы действия, а анализ - это поиск необходимой информации, расчленение ее, выделение информационных единиц, сопоставление, т. е. сложная мыслительная деятельность (что и как надо делать, где и по какой причине произошел сбой, как исправить, скорректировать программу действия). Ясно, что даже с одной такой задачей начинающему обучаться справиться трудно. А здесь еще добавляется и перцептивный контроль, как внешний, так и внутренний. Естественно, в данной ситуации субъект вынужден относить динамический концентрированный контроль либо к какому-то одному из его видов (смысловому, зрительному, мышечному), либо замедлять движение, расчленять его, чтобы после перцептивного контроля осознать, что же получилось в результате предпринятого управления движениями. Необходимо учитывать еще и то, что точный образ действия у обучающегося еще не сложился, а поступающие с проприорецепторов сигналы слабо дифференцируются.

При разученном действии отпадает необходимость смыслового контроля и анализа в процессе выполнения двигательного действия (за исключением особо ответственных случаев). При этом, казалось бы, отпадает необходимость и в перцептивном контроле, раз не нужна больше информация для осмысливания действия. Однако здесь-то, как мне представляется, и проявляется ошибочность обычного понимания феномена автоматизации действий. Важно учитывать, что при выполнении любых действий человек всегда осуществляет функцию слежения за ними за счет перцептивного тонического контроля. Идя по улице и разговаривая с попутчиком, мы четко придерживаемся намеченного маршрута, хотя и не привлекаем для этого динамический контроль (концентрированное внимание). Неся сумку, мы постоянно ощущаем давление на кожу кисти и напряжение мышц руки, хотя и не придаем этим ощущениям особого значения. В этих ситуациях мы контролируем действия - это видно благодаря тому, что как только мы получаем новые ощущения (сигналы), свидетельствующие о не зависящих от нас изменениях программы действия (препятствие на дороге, мы оступились, порвалась ручка у сумки и ее центр тяжести изменился), мы сразу реагируем на эти изменения, привлекая концентрированное внимание.

О природе автоматизации управления действиями. Рассмотрение этого вопроса традиционно считается прерогативой физиологов. Не вдаваясь в детальное рассмотрение различных точек зрения на автоматизацию действий (И. С. Беритов [1961а]; Н. А. Бернштейн [1966]; Е. В. Гурьянов [1945]; З. И. Ходжава [1960] и др.), отмечу их существенный недостаток: автоматизация рассматривается как спонтанно совершающийся процесс, независимый от психологического анализа человеком успешности научения. С точки зрения физиолога, это биологически целесообразный и неизбежный процесс оптимизации управления движениями, а не сознательная и преднамеренная перестройка самим обучающимся управляющих воздействий на совершаемые операции и действия.

С моей точки зрения, автоматизация - это лишь приобретенная в результате обучения возможность отключения динамического контроля за действием, не предполагающая обязательность и неизбежность такого отключения (поэтому П. А. Рудик прав, когда говорит о том, что строго привязывать навыки к феномену автоматизации вовсе не обязательно).

В связи с этим возникают вопросы: если умелое действие (т. е. хорошо освоенное, выполняемое правильно, быстро и экономно) в силу каких-то обстоятельств (например, значимости соревновательной ситуации) осуществляется полностью под динамическим контролем, перестает ли оно быть навыком? И еще: является ли плохо освоенное, неумелое, но автоматизированное действие навыком? Ответы на эти вопросы зависят от той позиции, которую мы займем: если принимать традиционную точку зрения, считающую навыком любое автоматизированное действие (вспомним определение из учебников: навык - автоматизированное действие), то на оба вопроса ответ будет положительным; если же придерживаться позиции, что навык - это сформированное в соответствии с требуемым эталоном умение, а автоматизация - это один из возможных (но вовсе не обязательный) способов управления выученным действием (умением), то ответ на оба вопроса должен быть отрицательным.

Почему же человек на определенной стадии овладения действием получает такую возможность? Прежде всего потому, что он запомнил - что и в какой последовательности надо делать, и это свое знание перевел на перцептивную основу (кинетическую мелодию): о правильности выполнения действия он узнает из ощущений, которые начинает тонко различать (вспомним положение А. Ц. Пуни о выработке тонких и специфических для каждого вида спорта ощущений), и, зная эталонные характеристики этих ощущений, "считывает" их при тоническом контроле, как буквы и слова при чтении. Многократное успешное выполнение действия создает чувство уверенности в себе, в овладении действием, чувство уверенности в том, что и при последующих попытках действие будет выполнено правильно и как бы "само по себе", без концентрированного динамического контроля за ним. На эту чисто психологическую сторону формирования навыков обратил внимание Н. Д. Левитов. Кроме того, образующийся динамический стереотип (по И. П. Павлову) облегчает во многих случаях использование смыслового и концентрированного контроля за пусковыми импульсами (произвольными командами) для следующих друг за другом движений: ведь особенностью динамического стереотипа является то, что переход от одной части действия к другой осуществляется автоматически, так как окончание одного движения служит сигналом для начала следующего (что наблюдается в бытовых действиях человека; однако при значимости этих действий, например на соревнованиях, сознательный контроль за переходом от одного движения к другому вряд ли снимается).

Поскольку автоматизация действий не связана с необходимостью анализа совершаемых действий, резко сокращается время выполнения самого действия. Сокращает это время и предвосхищение каждого последующего движения [А. В. Запорожец], когда последующее движение готовится во время окончания предыдущего. Это, наряду с уточнением образа действия и исключением из двигательного акта лишних движений, ненужных мышечных групп, создает слитность, плавность движения.

Итак, с моей точки зрения, автоматизация действий состоит в появляющейся в результате упражнения, обучения, тренировки возможности (но не необходимости!) отключать динамический контроль (отчетливое осознавание) за выполнением действия или его частей (с переходом на тонический контроль) и направлять этот контроль на внешнюю ситуацию. Именно благодаря этому и появляется возможность разыгрывать тактические комбинации в спортивных играх, выражать эмоциональную сторону танца и т. д. Однако все это не делает выполнение навыка неосознанным, не приводит к тому, что произвольное действие переходит в разряд непроизвольных. Оно остается сознательным и преднамеренным, а следовательно - произвольным.

5.5. Самоконтроль поведения

Самоконтроль поведения составляет особый аспект изучения "силы воли", так как связан с контролированием своих поступков в различных трудных ситуациях, со сдерживанием своих желаний. Для того чтобы контролировать свои поступки, человек должен иметь определенное психическое развитие: обладать способностью думать о себе как о независимом самостоятельном существе, могущем управлять собственными действиями, иметь представления о нравственном поведении. Зачатки этого появляются уже на 2-м году жизни ребенка.

Первым признаком формирования самоконтроля является уступчивость ребенка. Она появляется в период от 12 до 18 месяцев, когда дети начинают показывать осведомленность о желаниях и ожиданиях родителей и добровольно подчиняются их просьбам и командам. Развитие уступчивости приводит к похожим на сознательные вербализации ребенка, когда он делает замечание самому себе, говоря "нет, нельзя" при желании, например, дотронуться до электрической розетки. В связи с этим нельзя не вспомнить Л. С. Выготского (1934-1986), писавшего, что дети не могут управлять своим поведением до тех пор, пока они не интегрируют нормы поведения, рассказанные им родителями, в свою собственную речь.

Наиболее отчетливо самоконтроль поведения проявляется детьми в ситуации отсроченного вознаграждения , т. е. в ожидании подходящего места и времени для удовлетворения своего желания ( противостояние искушению ). Способность ждать постоянно усиливается в период между 18 и 30 месяцами, при этом особенно отличаются этим дети, имеющие успехи в языковом развитии. Кроме того, самоконтроль развивается эффективнее у тех детей, матери которых сопереживают и оказывают поддержку своим малышам.

...

Стратегии самоконтроля . Уолтер Мишел [Walter Mishel, 1996] попытался выяснить, что же дети думают и говорят сами себе, чтобы противостоять искушению. В серии исследований дошкольникам показывали два вознаграждения: чрезвычайно желанное, которого им пришлось бы ждать, и менее желанное, которое они могли получить в любое время. Дошкольники, обладавшие наибольшим самоконтролем, использовали любые способы, чтобы отвлечь свое внимание от желанных объектов: закрывали глаза, пели и даже пытались заснуть!

...Мишел выяснил, что научение детей трансформировать стимул таким образом, чтобы компенсировать его раздражающее качество, способствует отсрочке удовлетворения. В одном из исследований дошкольников просили образно думать о конфетах как о "белых и пушистых облаках". Других детей попросили сконцентрировать внимание на их реальных качествах: "они сладкие и их можно жевать". Дети, находившиеся в условиях трансформации стимула и воображения, ждали гораздо дольше, прежде чем съели положенную награду.

Берк Л. Е.

2006. С. 802

Дети младшего школьного возраста довольно успешны в нравственном саморегулировании , т. е. умении следить за своим поведением в соответствии с общественными нормами поведения. Большую роль при этом играют соотношения между эмоциональной и когнитивной сферами: у детей, у которых последняя доминирует, самоконтроль осуществляется успешнее.

Глава 6. Волевая регуляция и волевое усилие (самомобилизация)

6.1. Что такое "волевой человек"

В представлении большинства людей волевым является человек, умеющий (или обладающий способностью) преодолевать возникающие на пути достижения цели трудности, или же смелый, отважный, решительный, т. е. не теряющий самообладания в опасной ситуации. При этом предполагается, что если человек волевой, то он волевой во всем.

К сожалению, подобные взгляды высказываются и сейчас. Например, когда читаешь статью Ю. Б. Гиппенрейтер (2005), так и кажется, что советское время еще не кончилось (см. врезку). И социально зрелая личность приравнивается к "волевой" личности, хотя не каждая "волевая" личность является социально зрелой.

...

Возникает тогда резонный вопрос: как сформировать "волевую личность"? И тут, давая ответ на этот вопрос, Ю. Б. Гиппенрейтер неожиданно вступает в конфронтацию с существовавшей в советское время установкой: "Ты комсомолец, ты обязан". Она отстаивает позицию, что для формирования волевой личности противопоказано принуждение и самопринуждение. Так, она пишет: "Жизнь показывает, что принуждение себя или другого, а также манипуляции с собственной мотивацией (уговоры, доводы, намеренное придание смысла) могут вполне срабатывать в отдельных конкретных случаях: действия будут (лучше сказать, могут) выполняться. Однако влияние этих мер на мотивационную сферу личности в целом остается под большим вопросом. Предостерегающе выглядят многочисленные факты "воспитанного отвращения". Сошлемся лишь на хорошо известные примеры старательных девочек, которые, сдав выпускной экзамен в музыкальной школе на отлично, закрывают крышку фортепьяно с тем, чтобы больше никогда к нему не подойти. А ведь до этого они в течение 8 лет "волевым образом" упражнялись по нескольку часов в день! Локальный выигрыш нередко оборачивается личностно-мотивационным проигрышем. Наверное, поэтому проблема безволия продолжает беспокоить человечество" [с. 18]. И далее: "...Особый урон развитию личности наносят авторитарные методы воспитания и обучения. Под сильным давлением, принуждением или угрозами человек начинает отправлять и осваивать требуемое поведение без переживания его связи с собственными интересами, желаниями и целями. Такие формы поведения остаются психологически чужеродными образованиями, становятся инкорпоративными, но не ассимилированными и не интегрированными личностью. Более того, превалирование установки "я должен" (как инкорпорация внешнего "ты должен") означает возникновение внутренней инстанции жесткого контроля и самопринуждения ... Главная энергия в таких случаях уходит на борьбу с собственными желаниями или нежеланиями, на самопреодоление. Примечательно, что целый ряд авторов (среди них К. Левин, Р. Мэй и др.) отождествляли отправления этой инстанции самопринуждения с силой воли... тем самым подвергая сомнению традиционное мнение о ценности такой "силы", которая выражается в действиях "через сжатые зубы". Чрезмерное развитие той же инстанции приводит к формированию комплекса черт, который описывается в литературе как " ригидный характер " [Ryan et al., 1995]" [с. 22]. Если следовать представлениям Ю. Б. Гиппенрейтер, что прежде всего нужно ориентироваться на то, что мне интересно, какие у меня имеются потребности, то становится непонятным, за счет чего спортсмены достигают мировых рекордов, музыканты - высочайшего исполнительского мастерства, и т. п. Неужели они не проявляют ежедневно самопринуждение (или волевое усилие) , совершаемое, чтобы удовлетворить имеющуюся у них потребность и интерес к тому делу, которым они занимаются? Конечно, нельзя любое дело осуществлять только на самопринуждении, но и без него успеха в большинстве случаев не добиться. Поэтому неслучайно в народе волевыми признаются люди, способные к самопринуждению. Однако есть ли "вообще" волевые или безвольные люди? Чтобы узнать ответ на это, читателю следует обратиться к последующим параграфам данной главы.

6.2. Волевая регуляция и сила воли

Как уже говорилось, волевая регуляция является частным видом произвольного управления и характеризуется использованием значительных волевых усилий, направленных на преодоление препятствий и трудностей, т. е. служит механизмом самомобилизации.

Часто суждение о наличии или отсутствии волевой регуляции (волевого поведения) выносят на основании достигаемых человеком результатов. Однако можно изо всех сил стараться преодолеть трудность, но не справиться с ней. В этом случае неправомерно делать заключение об отсутствии волевого поведения (волевой регуляции), как это допускала М. С. Неймарк. Она, например, писала: "Конечно, не всегда человеку удается овладеть своими мотивационными тенденциями и урегулировать их в должном направлении. Тогда волевое поведение не осуществляется" [1973, с. 254]. Но ведь человек старался преодолеть затруднение, прилагал дополнительные волевые усилия, почему же его поведение было не волевым?

...

В обыденном употреблении понятие "волевая регуляция" (воля) отождествляется с представлением о силе воли как способности человека заставить себя что-то сделать.

В связи с этим принято делить людей на волевых и безвольных. Такой обобщенный подход к оценке силы воли человека вряд ли оправдан, так как он слишком упрощает реальную картину. К сожалению, приходится встречаться с методиками определения силы воли как целостного, интегрального психического феномена (так, например, Р. С. Немов [1995, с. 450] приводил "тест на силу воли", который по содержанию задаваемых вопросов не имел отношения к силе воли).

...

Конкретное содержание волевой регуляции (силы воли) понимается психологами по-разному.

Сила воли как сила мотива. Волевая активность человека определяется силой мотива (потребности), так как последняя влияет на степень проявления волевого усилия: если я очень хочу достичь цели, то я буду проявлять и более интенсивное, более длительное волевое усилие. Поэтому нередко силу воли подменяют силой мотива: раз хочу, значит делаю. Так, согласно Ю. Ю. Палайма [1973], сила воли - это по существу сила мотива; и человек сильной воли - это прежде всего человек сильной мотивации поведения. Однако эта формула не подходит для случаев, когда человек очень хочет, но не делает, или когда очень не хочет, но все же делает. Также и при запрете, когда проявляется тормозная функция воли: чем больше желание, тем большую силу воли нужно проявить, чтобы сдержать свое побуждение, направленное на удовлетворение потребности. Поэтому именно имеющийся у человека механизм волевой регуляции, сила воли, определяет бо?льшие или меньшие возможности реализации хотения.

Сила воли как борьба мотивов. Часто силу воли сводят лишь к "борьбе мотивов", которая является одним из внутренних препятствий для деятельности (к числу таковых К. Н. Корнилов относил также усталость, страх, ложный стыд, ложное самолюбие, желание развлечься, нежелание предпринимать волевое усилие, напрягаться, силу привычки). По этому поводу В. А. Крутецкий писал, что "истинно волевой человек - тот, кто даже не колеблется между чувством долга и противоречащими долгу побуждениями" [1976, с. 34]. Между тем имеется много ситуаций, когда выбора того или иного альтернативного решения не требуется, а волевая регуляция необходима, так как на пути к достижению цели встречаются различные препятствия, трудности. В таких ситуациях потребность (желание) сохраняется, но сопутствующей ей энергии для преодоления возникших затруднений и достижения цели не хватает - и требуется включение волевого механизма для усиления энергетики действия. Именно необходимость усиления энергетики рассматривается рядом психологов как доказательство несводимости воли к мотивам. Однако так думают не все. Предлагаются и другие объяснения механизмов усиления волевых побуждений.

Изменение смысла действия. В. А. Иванников [1991] считает, что усилителем побуждений, как правило, является изменение смысла действия. В качестве примера он приводит описание известной революционеркой Верой Фигнер своего пребывания в тюрьме, где революционеров заставляли выполнять бессмысленную работу. Она писала, что, придав этой работе смысл борьбы с царизмом, заключенные избавились от тяготившего их чувства уныния. Однако этот пример не доказывает, что у них усилилось побуждение выполнять эту работу более интенсивно, качественно. Просто эта работа стала для них субъективно менее неприятной.

Несмотря на то, что пример, приведенный В. А. Иванниковым, нельзя назвать удачным, следует все же согласиться, что, действительно, придавая той или иной деятельности определенный смысл ( привязывая деятельность к имеющейся у человека потребности ), изменяя смысл действия, т. е. значимость той или иной потребности и цели, можно изменить и силу мотива (как, например, это сделал в одном фильме заведующий детским садом, побудивший детей с энтузиазмом есть за завтраком кашу, от которой они вначале отказались, - он предложил им представить себя космонавтами, готовящимися к полету).

Однако известно, что сила мотива меняется не только при изменении смысла деятельности, но и под влиянием эмоций. Очевидно, что изменение смысла действия может изменить и картину эмоциональных переживаний (В. К. Калин [1989а]).

Включение в регуляцию эмоций. Некоторые психологи полагают, что мобилизация (дополнительная энергетизация) осуществляется за счет эмоции, возникающей при наличии препятствия как реакция на рассогласование "надо - не могу", "не хочу, но надо". В ряде случаев действительно так и есть. Однако при этом не следует волевое усилие подменять подобной эмоциональной реакцией. Кроме того, волевые усилия применяются и на фоне отрицательных эмоций, которые скорее способствуют не мобилизации, а демобилизации возможностей человека. Поэтому главным механизмом мобилизации энергии не без оснований считается волевое усилие. Однако поскольку механизм его проявления во многом остается загадочным, то конкретные пути мобилизации дополнительной энергии также остаются неизвестными, если не считать механизма самостимуляции Б. Н. Смирнов, А. И. Высоцкий, который, впрочем, тоже не объясняет, каким путем человек черпает энергию из своих резервов.

Сказанное выше подводит к пониманию того, что уровень волевой активности может быть интегральной характеристикой волевой регуляции и зависеть от силы потребности, от интенсивности переживаемой человеком эмоции (которая способна либо ослаблять, либо усиливать энергетику волевого действия), а также от собственно волевого усилия человека. В этом и состоит трудность измерения волевых качеств, так как под контролем исследователя должны находиться все три названные составляющие волевой активности.

Сила воли как самостоятельное волевое качество. Некоторыми психологами (К. Н. Корнилов, К. К. Платонов) сила воли рассматривается как самостоятельное волевое качество. Например, К. Н. Корнилов [1957] писал, что сила воли - это волевое качество, которое заключается в умении преодолевать значительные затруднения, встречающиеся на пути к достижению цели.

С пониманием силы воли как единого и неделимого волевого качества трудно согласиться. Хотя моральный компонент воли (например, чувство долга) неспецифичен по отношению к разным волевым качествам, силы воли "вообще", проявляемой одинаково во всех ситуациях, нет. Один и тот же человек, как показывают практика и эксперименты, при встрече с различными трудностями ведет себя по-разному: в одних ситуациях он проявляет большую силу воли, в других - незначительную. Одни более успешно проявляют волевое усилие при преодолении утомления (т. е. обнаруживают большую терпеливость), но не могут столь же успешно преодолевать возникающий страх. Другие хорошо справляются со страхом, но оказываются несостоятельными при сопротивлении чувству скуки и бросают монотонную работу.

Поэтому справедливо положение А. Ц. Пуни о том, что проявления воли всегда конкретны и обусловлены теми трудностями (со всеми присущими им особенностями), которые человек преодолевает.

Поскольку сила воли у разных людей проявляется дифференцированно, нельзя судить о ней слишком поспешно, на основании эффективности поведения человека только в какой-либо одной ситуации.

С другой стороны, попытки определить силу воли как некий абстрактный показатель (В. Дойль [1973]; Р. С. Немов [1995]) так же некорректны, равно как и выделение людей с высоким, средним и низким уровнем волевого развития (В. И. Селиванов [1982]). Сила воли как общеличностный конструкт - это либо продукт корреляционного анализа самооценок различных волевых проявлений, между которыми в большинстве случаев обнаруживаются связи (об адекватности самооценки волевых качеств речь пойдет в параграфе 7.5), либо принятое за силу воли какое-либо одно волевое проявление, чаще всего целеустремленность и настойчивость. Более правильно говорить о различных проявлениях силы воли (волевой регуляции), называемых волевыми качествами.

6.3. О моральной оценке проявления силы воли

Известно, что в этике волевые качества считаются моральными качествами . И в этом есть своя логика. Еще И. М. Сеченов писал, что воля - это деятельная сторона разума и морального чувства . Следовательно, проявление волевых качеств зависит от нравственных черт характера.

В связи с этим говорят о моральном компоненте воли, который образуется вместе с формированием нравственной личности и который обусловливает совершение человеком нравственных поступков, требующих проявления "силы воли", волевых качеств. Не случайно опрос, проведенный В. Е. Гуриным [1970б] среди старшеклассников, показал, что основными побудителями волевой активности они считали наличие высокого волевого образца (36 %) и любовь к Родине (28 %).

Надо отметить, что не только моральные (нравственные) качества способствуют проявлению силы воли, но и проявление силы воли обеспечивает нравственное поведение. А. В. Иващенко говорил о зависимости нравственного воспитания от уровня развития воли. Он считал, что "осознание и переживание необходимости работы над собой не является достаточным условием действенности этого процесса. Необходимым условием процесса нравственного самовоспитания является определенный уровень развития воли человека" [1970, с. 118]. Однако сама по себе сила воли не делает поведение человека нравственным. Поэтому заявления некоторых психологов звучат порой излишне оптимистично. Например, А. И. Щербаков писал: "Воля обеспечивает претворение мыслей и чувств личности в разумное и высоконравственное поведение" [1963, с. 5].

Если воля моральна (или аморальна), то и ее характеристики (т. е. характеристики волевого поведения, называемые волевыми качествами) также приобретают окраску моральности или аморальности.

По этому поводу В. И. Селиванов писал:

"Традиционно в психологии упор делался на анализ динамической стороны волевых свойств. В соответствии с этим (часто безоговорочно) целеустремленность, инициативность, настойчивость, выдержка, смелость оценивались как положительные качества, поскольку они способствуют преодолению трудностей на пути к цели и обеспечивают достижение успеха.

Не избежали оценочного подхода к воле и зарубежные психологи. Например, Р. Ассаджиоли выделяет:

1) "сильную" волю; сила воли может быть достигнута при постоянной тренировке с помощью конкретных техник;

2) "умелую" волю - способность добиваться результата с минимальными затратами;

3) "хорошую" волю; волевое действие должно непременно осуществляться по нравственной мотивации: цель должна быть "хорошей", т. е. отвечать требованиям общепринятой морали.

Чтобы подойти к адекватной оценке волевых свойств личности, необходимо одновременно ответить на два взаимосвязанных вопроса: какое социальное содержание волевые свойства представляют и в какой динамической форме они это содержание отражают.

Содержание волевой активности личности, как известно, определяется общественными отношениями и наиболее прямо выражается в ее направленности - системе доминирующих мотивов, иными словами, в социальной позиции личности. Критерий нравственной направленности вносит радикальную поправку в оценку волевых свойств личности: развитые целеустремленность, настойчивость, выдержка, смелость и т. д. будут в одних случаях представляться нам как высшие положительные ценности личности, а в других - как наиболее отрицательные свойства (если они обслуживают самые низкие побуждения и потребности)" [1982, с. 19].

Это высказывание В. И. Селиванова, как я полагаю, содержит скрытый намек на некорректность имевшей место в советской психологии тенденции оценивать проявления силы воли только как положительные и только с позиции общественной их направленности. Исходя из этого, все передовики, добивавшиеся успехов в труде, спорте, учебе, считались волевыми, а те, кто не смог этого добиться, - часто объявлялись безвольными. И эта некорректность ведет свое происхождение от И. М. Сеченова, от его высказывания о том, что воля - это деятельная сторона морального чувства.

...

Однако о какой моральности или аморальности может идти речь при бытовых проявлениях смелости, решительности, терпеливости, даже при проявлении, например, малышом упрямства? Руководствуется ли человек моральными принципами, если он боится взять в руки лягушку или борется со сном, когда хочет досмотреть телепередачу? Все эти и им подобные примеры свидетельствуют о том, что существуют волевые проявления, не осложненные моралью, нравственными принципами. Об этом, кстати, писал и сам В. И. Селиванов: "Неправомерно все волевые проявления связывать лишь с теми высшими формами произвольного поведения и деятельности человека, в которых выражается нравственное отношение личности к социальной действительности... В этом случае вся проблема воли смещается в область этики и остается нераскрытым психологический аспект волевой активности" [там же, с. 17].

Но это еще не самое плохое. Хуже, когда, оценивая уровень проявления того или иного качества, эту оценку (положительную или отрицательную) переносят на личность в целом. Отсюда получается, что если ты преодолел трудность - честь тебе и слава, не преодолел - следует заклеймить тебя как безответственного, безвольного человека. В одном из учебников по психологии говорится: "Лень, а также другие проявления слабости - трусость, нерешительность, несдержанность и т. д. - являются серьезными дефектами развития личности, их преодоление требует серьезной воспитательной работы, и прежде всего организации самовоспитания" [Общая психология, 1986, с. 397]. При этом автор не задумывается, почему трусость и нерешительность - это дефект развития , а не, скажем, врожденный дефект? И откуда у автора такая уверенность, что подобные качества устранимы путем воспитания и самовоспитания?

В связи с обсуждаемым вопросом следует отметить нелогичность использования ряда словесных штампов. Например, К. К. Платонов и Г. Г. Голубев говорили о " морально воспитанной воле" [1973, с. 70]. Морально воспитанным может быть человек, личность, а не воля. Нельзя морально воспитать ни мотив, ни волевое усилие, которые являются сторонами волевой регуляции (но мотиву можно придать моральную, нравственную окраску).

По моему мнению, этическая, равно как и социальная, оценка уровня проявления, развития силы воли ( волевых качеств) неправомерна. Это все равно, что давать социальную оценку способности урана к расщеплению. Оценивать с точки зрения морали надо не эту способность, а то, как она используется людьми. Также и в отношении отдельного человека: следует морально оценивать его поведение, социальную направленность последнего, а не способность человека проявлять смелость, терпеливость, упорство. Иначе говоря, нравственной оценке в волевом поведении подлежит его мотив , а вовсе не проявление волевого усилия (силы воли).

В каждом конкретном случае волевая регуляция проявляется через волевые состояния. Однако, как заметила Е. Ю. Сосновикова [1975], волевое состояние не тождественно воле и волевым качествам, так как волевое состояние может быть пережито и безвольным человеком.

Впервые волевые состояния стал обсуждать Н. Д. Левитов. Правда, он весьма осторожно назвал главу в своей книге, посвященную этим состояниям: "Психические состояния в волевой деятельности человека". Он говорил здесь о состояниях волевой активности и пассивности, о решительности - нерешительности, об уверенности-неуверенности, о "борьбе мотивов" как сложном и типичном волевом состоянии, о сдержанности-несдержанности и даже о раскаянии. Однако большинство из обозначенных им феноменов, с моей точки зрения, состояниями, и тем более волевыми, не являются (хотя все зависит от того, что считать состоянием). Е. Ю. Сосновикова, например, справедливо полагала, что "борьбу мотивов" нельзя относить к состояниям. С ее точки зрения, волевым состоянием является длительное подавление одного мотива другим.

Точно так же, по моему мнению, нельзя считать волевыми состояниями уверенность или неуверенность, которые характеризуют процесс оценки ситуации, прогноз успеха или неудачи, т. е. связаны с информационной стороной психической активности человека, с его интеллектуальной деятельностью. Неуверенность - это сомнение; уверенность - отсутствие сомнений в необходимости осуществления какой-либо деятельности или в том, произойдет ли то или иное событие. Это вероятностная характеристика, связанная с оценочной деятельностью человека, которая способна, при значимости желаемого результата деятельности, вызвать у человека определенные состояния (тревоги, решимости-нерешимости, радостного предвкушения и т. п.), но сама состоянием не является. Один человек может быть не уверен в успехе другого, но если первый равнодушен ко второму, не связан с ним какими-то близкими отношениями, то при обсуждении шансов другого у него вообще не возникнет какого-либо эмоционального состояния. Такие свойства, как уверенность-неуверенность, являются лишь причинами , вызывающими какое-либо состояние, и то не во всех случаях.

Неуверенность может быть и свойством личности, если у человека имеется неадекватная заниженная оценка своих способностей или для него характерна повышенная внушаемость, навязчивость мыслей, эмоциональная неустойчивость (О. В. Дашкевич [1985]).

Н. Д. Левитов говорил также о волевом состоянии, характеризующемся определенным соотношением решительности-нерешительности. В психологической литературе под этими терминами чаще всего имеют в виду волевые качества, а не состояния. Для волевого состояния есть другое понятие - "решимость". Н. Д. Левитов не разделял эти два термина, считая, что по своему значению они сходны и часто применяются как синонимы. Поэтому в своей работе он использовал, говоря о волевом состоянии, то один, то другой термин. Я полагаю, что, во избежание путаницы, целесообразно разводить эти два понятия, придав каждому из них свой смысл.

О волевых состояниях писали В. И. Селиванов и В. К. Калин. В. И. Селиванов определял эти состояния как "класс психических временных состояний, которые являются оптимальными внутренними условиями личности, способствующими преодолению возникших трудностей" [1974, с. 9]. Вопрос о признаках, позволяющих выделить волевые состояния в особую группу, имеет, по мнению В. К. Калина, большое теоретическое значение, так как положительное его решение будет являться частичным ответом на другой вопрос: можно ли говорить о специфической феноменологии воли? К сожалению, приходится констатировать, что в этом направлении успехи достигнуты не очень большие.

Волевые состояния становятся предметом обсуждения, когда говорят: человек осмелел, расхрабрился, отважился, мобилизовался и т. п. Следовательно, можно говорить о состояниях отваги, решимости, "боевого возбуждения" так же, как и о состояниях сосредоточенности, мобилизованности, готовности, бдительности (последнее состояние отражает готовность человека реагировать на ожидаемые стимулы и связано с организацией внимания).

Состояние мобилизационной готовности. Известно, что в зависимости от обстоятельств человек способен по-разному мобилизовывать имеющиеся у него возможности. В связи с этим О. Граф [Graf, 1943] выдвинул представление о нескольких уровнях работоспособности. Он предложил схему взаимодействия между физиологической и психической готовностью к работе (рис. 6.1).

О. Граф выделял четыре уровня работоспособности (мобилизованности). Уровень А соответствует защитным резервам человека, включаемым при экстремальных ситуациях, вызывающих возбуждение симпато-адреналовой системы. Название этого уровня, по Графу, подчеркивает малую его зависимость от воли. Уровень Б - это максимальная работоспособность, проявляемая в обычной ситуации посредством волевого напряжения. Уровни В и Г соответствуют работоспособности, достигаемой без особых волевых усилий.

Состояние мобилизационной готовности изучалось в основном спортивными психологами (А. Ц. Пуни [1973; 1977]; Ф. Генов [1971]), но оно, несомненно, проявляется и в других видах деятельности, в том числе и интеллектуальной (у студентов перед экзаменами, у ученого перед докладом, у артиста перед выходом на сцену и т. д.). Это состояние характеризуется как довольно устойчивое, длящееся от нескольких часов до нескольких дней, отражающее возникновение целевой доминанты, направляющей сознание человека на достижение высокого результата, и готовность бороться с любыми трудностями во время предстоящей деятельности. Это готовность проявить максимум волевых усилий, не допустить развития неблагоприятного эмоционального состояния, направить сознание не на переживание значимости предстоящей деятельности и ожидание успеха или неудачи, а на контроль своих действий. Данное состояние отражает самонастраивание на полную мобилизацию своих возможностей, причем именно тех, которые обеспечивают достижение результата в данном виде деятельности.

Психологически мобилизационное состояние характеризуется переводом из долговременной памяти в оперативную информации, необходимой для эффективной деятельности, активизацией мыслительных процессов (ускорением оперативного мышления), обостренностью восприятия адекватных стимулов, созданием у себя уверенности в успехе. Важно при этом, чтобы уверенность не перерастала в самоуверенность. Например, показано, что спортсмены добивались лучших результатов, когда уровень их уверенности в успехе составлял в среднем 70 % от максимального. В связи с этим был выдвинут тезис об оптимальном уровне уверенности как о критерии прогноза успеха.

Наличие определенной доли неуверенности свидетельствует об адекватности отражения человеком трудностей предстоящей деятельности. В то же время при завышенной или заниженной уверенности, как правило, отмечается неадекватность уровня притязаний, которые приводят к неполной мобилизации (в одном случае из-за того, что человек не видит необходимости "выкладываться", а в другом случае - потому, что он считает такую мобилизацию невозможной или бесполезной).

Очевидно, оптимальное соотношение "уверенности-неуверенности" для каждого человека индивидуально.

Волевая мобилизация при необходимости включает в регуляцию и эмоциональные механизмы с участием симпато-адреналовой системы, чтобы процесс регулирования приблизился к экстремальному (например, при помощи вызывания у себя "спортивной злости", досады на себя или же состояния воодушевления и т. п.). Однако того уровня мобилизации резервов организма, который возникает при аффектах и вызывается непроизвольно, при самовозбуждении достигнуть не удается.

Поскольку волевая мобилизация - это доминантное состояние, нельзя давать повод для преждевременной разрядки этой доминанты (явление, довольно часто наблюдаемое в спортивной практике). Нужно сохранить стремление человека к выполнению предстоящей деятельности, его энергетический заряд.

Между волевой мобилизацией и ее результатом во многих случаях нет прямой зависимости. Показательным в этом плане является факт, что максимальная величина напряжения мышцы достигается при волевом усилии, которое испытуемые не считают максимальным, и дальнейшее усиление волевых импульсов не ведет к росту напряжения мышцы. С этим согласуются и данные Е. П. Ильина, В. В. Скробина и М. И. Семенова [1967]: у школьников максимальная частота движений часто оказывалась большей в том случае, когда они старались работать "быстро, но не очень", а не тогда, когда давалась инструкция "работать максимально быстро". Имеют значение и типологические особенности человека. Так, для лиц с сильной нервной системой увеличению мобилизационной готовности способствует знание результата соперника, если он высок; лиц же со слабой нервной системой этот результат может угнетать, поэтому им лучше соревноваться с самими собой, со своим собственным лучшим результатом. Сложные задания вызывают у "тревожных" субъектов чрезмерное напряжение, что приводит к ухудшению эффективности деятельности.

Способствует мобилизации четкая и конкретная постановка наставником (тренером, педагогом) задания на предстоящую деятельность с учетом возможностей ученика.

Мобилизационная готовность вызывается человеком сознательно , и ее не следует путать с предстартовым (предрабочим) состоянием, которое может возникать непроизвольно (условно-рефлекторно), вследствие попадания человека в привычную рабочую обстановку.

Своеобразной формой мобилизованности при опасности можно считать для человека состояние боевого возбуждения . Впервые это состояние начал обсуждать Б. М. Теплов [1954]. Оно положительно эмоционально окрашено, связано с активной сознательной деятельностью в момент опасности. Человек испытывает повышение активности психической деятельности и своеобразное наслаждение от переживания опасности ("есть упоение в бою", как сказал поэт).

К состояниям, характеризующим мобилизованность человека, можно отнести и собранность (внимательность, сосредоточенность).

Состояние сосредоточенности. Это волевое состояние связано с преднамеренной концентрацией внимания на процессе деятельности. О такой концентрации в процессе творчества А. С. Пушкин писал: "Я забываю мир...".

Концентрированное произвольное внимание обеспечивает эффективность восприятия, запоминания, мышления, быстроту реагирования на сигналы, качественный контроль за действиями и т. д. Физиологической основой этого состояния является доминанта А. А. Ухтомского, которая, в силу присущего ей свойства сопряженного торможения, подавляет восприятие раздражителей, не имеющих отношения к данной доминанте, за счет повышения порогов чувствительности к неадекватным (посторонним) раздражителям. По этому поводу А. А. Ухтомский [2002] писал, что организму выгодно ограничить свою индифферентную, безразличную впечатлительность к разнообразнейшим раздражителям среды, чтобы обеспечить избирательную возбудимость от определенного разряда внешних факторов. В результате информация, поступающая к человеку, получает упорядоченность.

Несобранность (рассеянность) является состоянием, противоположным мобилизационной готовности (как неспособность человека с помощью волевого усилия мобилизоваться, сосредоточиться). При нацеленности человека на решение той или иной задачи она проявляется в обилии ненужных движений; в "бегающем", а иногда отрешенном взгляде; в быстрой подключаемости ко всему, что происходит вокруг и не имеет отношения к предстоящей деятельности; в излишней говорливости; в мимике, не соответствующей ситуации, - такой как улыбки, перемигивания с окружающими, гримасы. Выражение лица при этом не волевое и собранное, а такое, которое свидетельствует о том, что мысли и чувства человека находятся в хаотическом состоянии.

Стартовая несобранность может иметь место и при недооценке соперника, а также при низкой мотивации на предстоящую деятельность.

Развитие произвольного внимания, как подчеркивал С. Л. Рубинштейн, является одним из важнейших приобретений в процессе воспитания и тесно связано с формированием у ребенка "силы воли".

В результате постоянного упражнения внимания вырабатывается такая волевая характеристика личности, как внимательность , проявляемая постоянно, в разных ситуациях. Внимательность служит предпосылкой проявления сознательной дисциплинированности.

Состояние решимости. Очевидно, впервые этот термин употребил У. Джемс, но им он скорее обозначил именно решительность (как волевое качество или как форму его проявления в процессе принятия решения). О решимости как состоянии писал А. Ф. Лазурский [1995]. Ее он описывал как своеобразное чувство, которое специфично для всех волевых актов и относится к числу возбуждающих и сопутствующих разрешению напряжения. В термине "решимость" подчеркивается готовность к действию, и поэтому, кроме эмоциональной и интеллектуальной стороны, в состоянии решимости имеет место специфическое переживание, благодаря которому сам человек относит это состояние не к чувствам, а к волевой сфере.

Это состояние может быть кратким или более продолжительным, но очень долго оно не длится. Н. Д. Левитов писал, что "решимость, в отличие от решительности, всегда кратковременна" [1964, с. 160].

Приведу следующий пример. Одна юная спортсменка - прыгунья в высоту - очень хотела именно на данных соревнованиях выполнить норму первого разряда.

Первые две попытки на нужной ей высоте закончились неудачно: планка была сбита. Осталась последняя попытка. Боясь неудачи, спортсменка 17 раз начинала разбег, но ни разу не оттолкнулась от земли, чтобы прыгнуть. Решение - прыгать или нет - она каждый раз принимала, иначе бы не делала разбега. Но вот состояние решимости выполнить намерение - прыгнуть - удержать во время каждого разбега она не могла.

Состояние решимости возникает быстрее, когда нет времени для оттягивания начала выполнения принятого решения или когда такое затягивание бессмысленно и лишь создает неловкую ситуацию.

Важным фактором, способствующим проявлению решимости, оказывается способность к самодисциплине, приводящая к возникновению привычки инициировать какие-то действия, поступки без раскачки, проволочки, без ненужных колебаний (например, вставать рано утром).

Состояние сдержанности. Сдержанность, по Н. Д. Левитову, - это психическое состояние, при котором поведение подчиняется разумному контролю. Однако Н. Д. Левитов при описании этого состояния отождествлял его с волевыми качествами - выдержкой и терпеливостью. Конечно, в сдержанности имеется элемент терпения, но это не то терпение, которое проявляется при физическом усилии или при задержке дыхания. По существу, это состояние волевого напряжения по сдерживанию побуждений, появляющихся при возникновении определенных эмоциональных состояний (радости, злости, гнева).

Сдержанность как сиюминутное состояние может быть выражением самодисциплины, воспитанности человека, а может отражать и его трусость: человек сдержался и не нагрубил начальнику, потому что побоялся его мести. Но в любом случае это волевое состояние, так как оно связано с подавлением возникшей потребности при помощи волевого усилия.

6.5. Соотношение волевой и эмоциональной регуляции

Эмоции и воля являются непременными компонентами управления (и регуляции как частного случая управления) человеком своим поведением, общением и деятельностью. Традиционно эмоционально-волевая регуляция - объект рассмотрения общей психологии. Когда говорят об "эмоционально-волевой сфере", "эмоционально-волевых качествах" [С. Л. Рубинштейн], это подчеркивает лишь связь воли и эмоций, но не их родство и тем более не тождество. Эти две сферы психики часто проявляют себя в повседневной жизни как антагонисты, в частности, когда воля подавляет всплеск эмоций, а иногда, наоборот, становится очевидным, что сильная эмоция (например, аффект) подавила волю.

...

По этому поводу К. Н. Корнилов [1957], критикуя западных психологов, видевших в воле лишь стремление к удовольствию или избегание страдания, писал, что объяснять волевые процессы лишь чувствами никак нельзя. Чувства являются одним из стимулов воли, но сводить волевую деятельность человека только к переживаемым чувствам совершенно неправильно. В то же время К. Н. Корнилов отмечал, что один интеллект, без вовлечения чувств, далеко не всегда воздействует на волю.

...

В процессе регуляции поведения и деятельности эмоции и воля могут выступать в различных соотношениях. В одних случаях возникающие эмоции оказывают на поведение и деятельность дезорганизующее и демобилизующее влияние, и тогда воля (а точнее сила воли) выступает в роли регулятора, компенсируя отрицательные последствия возникшей эмоции. Это отчетливо проявляется при развитии у человека так называемых неблагоприятных психофизиологических состояний. Возникающее при утомлении чувство усталости и желание снизить интенсивность работы или вообще ее прекратить компенсируется волевым качеством терпеливости. Это же волевое качество проявляется и при других состояниях, например при монотонии, если ситуация требует продолжения работы. Состояния тревожности и сомнений, то, что называют "смятением души", преодолеваются с помощью волевого качества решительности, состояние страха - с помощью волевого качества смелости, состояние фрустрации - с помощью упорства и настойчивости, состояния эмоционального возбуждения (злости, радости) - с помощью выдержки.

...

В других случаях эмоции, наоборот, стимулируют деятельность (воодушевление, радость, в ряде случаев - злость), и тогда проявления волевого усилия не требуется. В этом случае высокая работоспособность достигается за счет гиперкомпенсаторной мобилизации энергетических ресурсов. Однако такая регуляция неэкономна, расточительна, всегда заключает в себе опасность переутомления. Но и волевая регуляция имеет свою "ахиллесову пяту" - чрезмерное волевое напряжение может привести к срыву высшей нервной деятельности. Поэтому П. В. Симонов считал, что личность должна оптимально сочетать сильную волю с определенным уровнем эмоциональности.

Нередко отсутствие эмоциональных проявлений приписывают сильной воле человека. Так, например, невозмутимость принимают за выдержку, самообладание, смелость. В действительности же, очевидно, невозмутимость может отражать низкую эмоциональную реактивность или же быть результатом адаптации человека к данной ситуации.

Большое значение в настоящее время придается разработке приемов произвольной регуляции эмоциональных состояний , поскольку они не подавляются простым желанием, а требуют для их снятия особой техники регуляции. Причем эти приемы могут использоваться как для устранения состояний, мешающих успешности деятельности, так и для возбуждения состояний, способствующих успеху. Методика, в которой используются эти два направления, названа психорегулирующей тренировкой (ПРТ). О. А. Черникова [1962] показала, что произвольное управление эмоциями отличается от управления познавательными процессами (мышлением, запоминанием и пр.). Следует, однако, отметить, что эти приемы не связаны с использованием волевых усилий и преодолением последствий неблагоприятных состояний, а основываются на вызове определенных представлений, образов. Поэтому они не могут считаться способами волевой регуляции (в том смысле, который я вкладываю в это понятие). В то же время разработка упомянутого направления способствует более четкому пониманию воли (произвольности) как управления, овладения собой.

6.6. Волевое усилие как один из механизмов волевой регуляции

Одними из первых о волевом усилии как специфическом механизме воли заговорили в начале XX в. Г. Мюнстерберг, Г. И. Челпанов, А. Ф. Лазурский. Г. Мюнстерберг, например, писал: "Если я стараюсь вспомнить название какой-нибудь птицы, которую я вижу, и оно в конце концов приходит мне на ум, я чувствую его появление как результат моего собственного волевого усилия" [1997, с. 182]. А. Ф. Лазурский рассматривал волевое усилие как особый психофизиологический процесс, связанный с реакцией человека на встречающееся препятствие. Он поставил вопрос: "Существует ли одно волевое усилие, могущее по произволу человека направляться в различные стороны, или же, наоборот, имеется несколько его разновидностей, родственных друг другу, но все-таки не тождественных между собой?" [2001б, с. 17]. К сожалению, на этот вопрос ответ не найден до сих пор, хотя известно, что в повседневной жизни человек сталкивается с проявлением волевых усилий в двух направлениях. С одной стороны, это усилия, задачей которых является подавление побуждений, препятствующих достижению цели. Эти побуждения связаны с возникающими в процессе деятельности неблагоприятными состояниями (страх, утомление, фрустрация), которые подталкивают человека к прекращению этой деятельности. С другой стороны, это волевые усилия, стимулирующие активность, направленную на достижение цели. Эти усилия имеют большое значение для проявления таких волевых качеств, как терпеливость, упорство, внимательность, настойчивость.

...

Что же такое представляет собой это волевое усилие? На этот счет в психологии существуют двоякого рода взгляды...

Согласно одному взгляду, волевое усилие есть совокупность двигательных (главным образом, мышечных) ощущений. При совершении каких бы то ни было мышечных движений приходится испытывать чувство напряжения, представляющее собой не что иное, как совокупность мышечных ощущений. Именно это мускульное напряжение и воспринимается нами как чувство усилия.

Но бывают такие волевые акты, при которых нет мышечного сокращения, а есть или задержка этого сокращения, или же другие более сложные психофизиологические обнаружения. Для объяснения этих явлений была выдвинута теория так называемого иннервационного чувства. Предполагали, что всякого рода нервный импульс, хотя бы он и не повел за собой мышечного сокращения, но остался бы чисто центральным мозговым процессом, все-таки сопровождается известным субъективным переживанием, напоминающим волевое усилие. В качестве доказательства приводились случаи, когда двигательное усилие испытывается нами, несмотря на то, что сами мышцы, на сокращение которых это двигательное усилие направлено, отсутствуют совершенно. Это бывает после ампутации, когда человек пытается двигать, например, пальцами отрезанной ноги, то, несмотря на отсутствие мышц, которые у него должны были бы сокращаться, он все-таки испытывает известное волевое напряжение. Однако более тщательные исследования Джемса показали, что в этих случаях обыкновенно человек сокращает попутно также и некоторые другие сохранившиеся у него мышцы, все равно как, например, при очень сильном напряжении рук мы невольно напрягаем также и некоторые другие мышцы тела. И вот мышечные ощущения, возникшие благодаря сокращению побочных мускулов, и принимались ошибочно за иннервационное чувство.

...До сих пор речь шла, главным образом, о тех волевых усилиях, которые направлены на совершение известных двигательных актов или на их задержку... Однако наряду с этим существует целый ряд волевых актов, направленных на течение представлений, чувствований и т. п. Здесь уже зачастую не бывает почти никаких движений или двигательных задержек, и тем не менее волевое напряжение может достигать больших размеров. Вот такого рода процессы и заставляют обратить внимание на другую теорию, до некоторой степени противоположную только что изложенной. Согласно этой второй теории, волевое усилие не сводится к каким бы то ни было двигательным актам, а, наоборот, является самостоятельным, совершенно своеобразным психофизиологическим процессом. В то время как первое объяснение ссылается главным образом на данные физиологии и биологии, второе объяснение основывается преимущественно на данных самонаблюдения - нисколько, впрочем, не исключая возможности того, что в основе непосредственно воспринимаемого нами чувства волевого усилия лежит какой-нибудь определенный мозговой процесс или совокупность таких процессов.

Обращаясь к данным самонаблюдения, приходится прежде всего отметить, что волевое усилие является чрезвычайно характерным элементом всякого вообще сознательного волевого акта. Кроме того, оно представляет собой нечто всегда однородное, на что бы ни было направлено это усилие, оно всегда нами переживается более или менее одинаково. Наконец, для нашего сознания оно является чем-то элементарным, неразложимым на дальнейшие, более простые элементы.

...Мне представляется, что как та, так и другая теория не могут быть приняты во всей их полноте. С одной стороны, мы видели, что было бы слишком односторонне сводить все волевые процессы только к движениям или их задержке, так как существует целый ряд волевых и притом очень напряженных актов, в которых психомоторные элементы крайне незначительны. С другой стороны, было бы неправильно, на мой взгляд, волевое усилие переоценивать, распространяя его на все наши психические переживания. По-моему, следует резко отличать волевой процесс с его центральным фактором, волевым усилием, от более общего понятия психической активности. Волевое усилие представляет собой одну из основных психических функций, занимающую в нашей душевной жизни свое определенное место наряду с чувствованиями и интеллектуальными процессами.

Лазурский А. Ф.

2001. С. 235-237, 238

М. Я. Басов [1922] рассматривал волевое усилие как субъективное выражение регулятивной функции воли, которую он отождествлял с вниманием. Он считал, что внимание и волевое усилие - это одно и то же, только обозначаемое разными терминами. Таким образом, М. Я. Басов косвенно присоединялся к первому из предположений А. Ф. Лазурского: механизм волевого усилия для всех случаев един.

К. Н. Корнилов считал волевое усилие основным признаком воли, поэтому дал следующее определение воли: это "психический процесс, который характеризуется своеобразным усилием и получает свое выражение в сознательных действиях и поступках человека, направленных на достижение поставленных целей" [1941, с. 266]. Признание центрального положения вопроса о волевом усилии в проблеме воли имеется в работах В. И. Селиванова, В. К. Калина и других. Однако встречается и другая точка зрения.

Ш. Н. Чхартишвили не считал волевое усилие признаком волевого поведения. По этому поводу он писал: "Многие исследователи понимают, что определение воли через признаки интеллекта является недоразумением и находят выход в привнесении в определение воли другой стороны поведения, а именно - момента усилия. Протекание волевых актов зачастую наталкивается на некоторое препятствие, преодоление которого требует внутреннего усилия, своего рода внутреннего напряжения. Этот момент усилия, или способность преодолевать препятствия, объявляется вторым признаком воли.

Однако внутреннее напряжение, - продолжал Ш. Н. Чхартишвили, - и способность преодолевать препятствия не чуждо и животному. Птицам требуется исключительное усилие, чтобы преодолеть бурю, свирепствующую в открытом море, и достичь конечной цели своего полета. Зверь, попавший в капкан, совершает колоссальное усилие для того, чтобы вырваться на свободу. Словом, способность совершать усилие, необходимое для преодоления препятствий, возникающих на жизненном пути, присуща всем живым существам, и нет ничего удивительного в том, что человек, приобретя способность сознания, сохранил и это свойство. Однако животное, несмотря на то, что оно в не меньшей мере обладает способностью совершать усилие и бороться с препятствиями, никто не считает существом, обладающим волей" [1967, с. 73]. По поводу последнего утверждения могу заметить - и напрасно. У животных безусловно есть зачатки волевого поведения, и одним из них является проявление ими волевого усилия, о чем писал и П. В. Симонов. Ошибка Ш. Н. Чхартишвили, мне представляется, состоит в том, что вместо отрицания волевого усилия как признака воли ему нужно было признать наличие зачатков воли и у животных.

Устранение волевого усилия из воли приводит Ш. Н. Чхартишвили к странным заключениям и в отношении поведения человека. Так, он писал: "Алкоголик или наркоман, находящийся в плену укоренившейся потребности в алкоголе или морфии, осознает эту потребность, осознает пути и средства, необходимые для приобретения крепкого напитка или морфия, и зачастую прибегает к максимальному усилию для преодоления препятствий, возникших на его пути к удовлетворению своей потребности. Однако было бы ошибкой считать проявляющиеся в подобных актах поведения осознанность потребности и напряженные усилия производными от воли явлениями и полагать, что чем сильнее и упорнее стремление к удовлетворению подобных неукротимых потребностей, тем сильнее воля. Потребность может активизировать работу сознания в определенном направлении и мобилизовать все силы, необходимые для преодоления препятствия. Но это может не быть действием воли. Поэтому нельзя считать, что в указанных признаках поведения проявляется специфическая особенность воли" [там же, с. 73-74].

Нельзя не видеть в этом утверждении отголосков идеологизированного подхода к оценке волевого поведения. Алкоголизм и наркомания считаются в обществе отрицательными наклонностями, поэтому кто эти наклонности не может перебороть, тот безвольный. Но, во-первых, надо спросить у самого алкоголика или наркомана, а хочет ли он их перебороть, а во-вторых, какая разница в проявлении усилия при решении школьником задачи и добывании алкоголиком спиртного? И в том и в другом случае поведение мотивировано, и в том и в другом случае мы наблюдаем произвольное управление усилием (ведь нельзя же полагать, что усилие это проявляется алкоголиком непроизвольно). Поэтому с точки зрения механизмов управления поведением разницы в этих случаях нет. Следовательно, и тот и другой проявляют силу воли при достижении намеченной цели.

В. А. Иванников пишет: "Признание усиления мотивации главной функцией воли отмечалось еще в работах прошлого века и сегодня содержится в работах самых разных авторов. Для объяснения этого феномена воли предлагались различные решения, но наибольшее распространение получила гипотеза о волевом усилии, исходящем от личности". И далее В. А. Иванников ставит вопрос: "Не является ли понятие волевого усилия остатком от постепенного наступления экспериментальных исследований на выяснение природы и механизмов побуждения личностной активности, остатком, не нашедшим пока еще своего объяснения и экспериментальных приемов исследования?... Попытки оправдать введение понятия волевого усилия, исходящего от личности, необходимостью признания собственной активности личности, не вытекающей из наличной ситуации, вряд ли являются состоятельными... Задача заключается не в том, чтобы ввести еще одно побуждающее начало, а в том, чтобы через имеющиеся механизмы найти возможность объяснения свободной самостоятельной активности личности" [1985, с. 50].

Развивая свои сомнения, В. А. Иванников пишет, что "наряду со сферой мотивации личность становится вторым источником побуждения к активности, причем в отличие от мотивов личность не только побуждает, но и тормозит активность. Возникающая при этом теоретическая неловкость, видимо, мало кого смущает, и в итоге получается, что побуждает и мотивационная сфера личности, и сама личность, произвольно создавая волевое усилие" [там же].

Мне представляется, что никакой неловкости, о которой говорит В. А. Иванников, в действительности нет и быть не может. Ведь возникшая у него неловкость основана на некорректном противопоставлении личности мотиву. Такое противопоставление появилось у автора, очевидно, потому, что за мотив он принял, вслед за А. Н. Леонтьевым, предмет удовлетворения потребности, который находится как бы за пределами личности. В действительности мотив есть личностное образование и одна из составляющих произвольного управления, т. е. воли в широком понимании, и поэтому противопоставлять мотив личности - это все равно, что противопоставлять часть целому. Личность управляет своим поведением как с помощью мотива, так и с помощью волевого усилия, между которыми, как отмечал В. И. Селиванов, действительно имеется качественное различие. Если мотив - это то, ради чего совершается действие, то волевое усилие - это то, посредством чего осуществляется действие в затрудненных условиях. Никто не действует, писал В. И. Селиванов (1974), ради волевого напряжения. Волевое усилие - лишь одно из необходимых средств реализации мотива.

Поэтому В. К. Калин справедливо подчеркивает, что если неверно отрывать мотив от воли или заменять волю мотивом, то столь же неверно и мотив подменять понятием "воля".

Вспомним, как вела себя Людмила в саду у Черномора в пушкинской поэме "Руслан и Людмила":

В унынье тяжком и глубоком

Она подходит - и в слезах

На воды шумные взглянула,

Ударила, рыдая, в грудь,

В волнах решилась утонуть -

Однако в воды не прыгнула

И дале продолжала путь.

...Но втайне думает она:

"Вдали от милого, в неволе,

Зачем мне жить на свете боле?

О ты, чья гибельная страсть

Меня терзает и лелеет,

Мне не страшна злодея власть:

Людмила умереть умеет!

Не нужно мне твоих шатров,

Ни скучных песен, ни пиров -

Не стану есть, не буду слушать,

Умру среди твоих садов!"

Подумала - и стала кушать.

А вот другой, уже реальный случай. В. Шпеер, министр вооружений гитлеровской Германии, писал в своих "Мемуарах" о днях, проведенных под арестом после поражения его государства во Второй мировой войне: "Подчас мне приходила мысль добровольно уйти из жизни... В Крансберге один из ученых-химиков рассказал нам, что если раскрошить сигару, затем растворить в воде и выпить эту смесь, то вполне возможен смертельный исход; я долгое время носил в кармане искрошенную сигару, но, как известно, между намерением и действием дистанция огромного размера" [1997, с. 669].

Это те случаи, когда "суждены нам благие порывы, но свершить ничего не дано". Для свершения требуется осуществить волевое усилие.

Филогенетической предпосылкой возникновения волевого усилия является способность животных к мобилизации усилий для того, чтобы преодолеть встречающиеся препятствия на пути к биологической цели. Это так называемое "преградное" поведение животных (П. В. Симонов [1971]). Если бы у них не было этого механизма, животные просто не выжили бы. Нельзя не отметить, что у животных имеется и механизм регуляции таких усилий, их дозирования (вспомним кошку, вспрыгивающую на предметы разной высоты). Но если у животных подобное использование усилий осуществляется непроизвольно, то человек приобретает способность пользоваться этими усилиями сознательно.

Локке [Locke, 1968] в своих экспериментах показал, что повышение трудности выбираемой цели приводило к более высоким достижениям; они были выше, когда уровень трудности цели был неопределенным или когда от испытуемого требовалось просто "работать как можно лучше". Автор справедливо полагает, что после принятия трудной цели испытуемые были вынуждены мобилизовывать все силы для достижения этой цели. Однако, как отмечают Кукла [Kukla, 1972] и Майер [Meyer, 1976], разработавшие модель "расчета усилий", максимальное увеличение усилий происходит при таком уровне сложности, который, по мнению субъекта, еще является преодолимым. Это тот предел, за которым уровень усилий резко падает.

В. И. Селиванов писал, что волевое усилие является одним из главных средств, с помощью которых личность осуществляет власть над своими побуждениями, избирательно пуская в действие одну мотивационную систему и затормаживая другую. Регуляция поведения и деятельности осуществляется не только опосредованно - через мотивы - но и прямо, через мобилизацию, т. е. через волевые усилия.

В. И. Селиванов, подчеркивая связь волевого усилия с необходимостью преодоления препятствий, трудностей, считал, что оно проявляется во всякой нормальной работе, а не только в экстремальных ситуациях, например при утомлении, как полагают некоторые психологи. Он утверждал, что "при таком взгляде на роль волевого усилия оно выглядит инструментом лишь неприятного и вредного для организма деспотического принуждения, когда работать уже нет мочи, а надо. Несомненно, такие ситуации могут иметь место в жизни человека, особенно в экстремальных условиях. Но это лишь исключение из правила" [1975, с. 20]. Действительно, волевое усилие используется человеком не только при изнеможении, но и на начальной стадии развития утомления (при так называемом компенсированном утомлении), когда человек поддерживает свою работоспособность на заданном уровне без деспотизма и ущерба для здоровья. Да и простое нажатие на динамометр - это тоже проявление волевого усилия. Другой вопрос - любая ли деятельность требует использования волевого усилия. В отличие от В. И. Селиванова, я полагаю, что не любая.

Как отмечает В. И. Селиванов, центральное место в диагностике воли (понимаемой им как мобилизация психических и физических возможностей) занимает измерение волевого усилия, которое в большей или меньшей мере присутствует в разных волевых действиях (о том, что действительно измеряется, - волевое усилие или что-то другое, речь пойдет в главе 13).

...

Имеется несколько определений волевого усилия. К. К. Платонов определял его как переживание усилия, являющееся обязательным субъективным компонентом волевого действия, Б. Н. Смирнов - как сознательное напряжение психических и физических возможностей, мобилизующих и организующих состояние и деятельность человека ради преодоления препятствий. Чаще всего под волевым усилием понимают сознательно и большей частью осознанно совершаемое внутреннее усилие над собой, являющееся толчком (импульсом) к выбору цели, к концентрации внимания на объекте, к началу и остановке движения и т. п.

В. К. Калин считает волевое усилие основным операциональным механизмом волевой регуляции. Он определяет волевое усилие как "однонаправленное регулирующее проявление сознания, приводящее к установлению или удержанию необходимого состояния функциональной организации психики" [1989а, с. 53].

С. И. Ожегов [1985] определяет усилие как напряжение сил. Именно в этом значении я понимаю и волевое усилие: это сознательное и преднамеренное напряжение физических и интеллектуальных сил человеком.

Исходя из такого понимания, я отличаю его от волевого импульса, осуществляющего запуск (инициацию) произвольных действий.

6.7. Природа волевого усилия

Природа волевого усилия до конца еще не раскрыта. Каковы физиологические механизмы возникновения волевого усилия, каким путем человек регулирует его интенсивность, т. е. энергию, - все это остается пока не выясненным до конца (что дает основание ряду психологов при объяснении волевых действий вообще обходиться без этого понятия или же не считать его главным механизмом волевой регуляции).

Например, В. А. Иванников не без оснований полагает, что до выяснения механизма волевого усилия еще далеко и что "само выделение волевого усилия во многом опирается на субъективные критерии, а не на объективные показатели. Ведь обычно, - пишет он, - о наличии волевого усилия судят по изменению результативности действий, а изменение результативности действий объясняют волевым усилием. Конечно, - заключает автор, - волевое усилие - это реальность, по крайней мере феноменологически. Однако надо найти объективные критерии его выделения и понять, что скрывается за волевым усилием" [1991, с. 123].

...

Что касается объективных критериев приложения человеком волевых усилий, то их долго искать не надо. Это и видимое воочию мышечное напряжение человека, находящее отражение в его мимике, во вздутых кровеносных сосудах, и увеличение суммарной электромиограммы в случае преодоления человеком физической усталости (в результате того, что мышечные волокна начинают работать не посменно, а одновременно), это и увеличение частоты сердечных сокращений. Даже "борьба мотивов" может явственно отражаться в физиологических показателях (в покраснении лица и обильном потоотделении на лбу). Короче говоря, поскольку волевое усилие отражает произвольную мобилизацию человека (и не только на усиление побуждения, но и на его торможение) , последняя (мобилизация) и приводит к изменению психического состояния и физиологических функций. Нечего и говорить, что подобных реакций лишь при изменении смысла действия (этим процессом В. А. Иванников подменяет волевое усилие) вызвать не удастся.

Волевые усилия наиболее отчетливо ощущаются человеком при физическом напряжении. Поэтому существует весьма распространенное мнение, что волевое усилие всегда проявляется в известном мышечном напряжении. О природе ощущений, испытываемых человеком при волевых усилиях, У. Джемс писал: "Различные степени усилия, действительно испытываемые нами, когда мы производим то же движение, но по отношению к предметам, оказывающим неодинаковую силу сопротивления, все обусловлены центростремительными токами, идущими от нашей груди, челюстей, брюшной полости и других частей тела, в которых происходят симпатические сокращения мышц, когда прилагаемое нами усилие велико" [1991, с. 316-317].

Н. Н. Ланге также указал на три момента, с которыми связано ощущение волевого усилия. Первое - это ощущение изменения дыхания: усиленное закрытие голосовой щели и давление брюшного пресса; второе - идеомоторное напряжение скелетных мышц, причем как тех, которые должны быть использованы в действии, так часто и тех, которые не имеют отношения к действию; третье - внутренняя речь, т. е. сокращение преимущественно мышц гортани.

Позже К. Н. Корнилов утверждал, что при волевом усилии всегда имеется мышечное напряжение. Даже при интеллектуальном волевом усилии (например, при попытке вспомнить что-то) человек наморщивает лоб, нахмуривает брови, а при рассматривании - напрягает мышцы глаз.

В то же время К. Н. Корнилов не отождествлял волевое усилие с мышечным напряжением. Так, он писал: "...Отождествлять волевое усилие с мышечным напряжением было бы совершенно неверно. Это значило бы лишить волевое усилие его особенного содержания" [1941, с. 327]. Специфичное же содержание волевого усилия он видел в особом состоянии внутреннего напряжения или активности человека.

Н. Ах [1935] сформулировал "закон трудности", согласно которому прилагаемое усилие автоматизировано и поэтому не нуждается в опосредующих психических процессах для того, чтобы приспосабливаться к повышающейся трудности препятствия. По этому поводу Ах писал: "Возникающее на пути деятельности препятствие является мотивом для повышения напряжения воли и для концентрации внимания в том смысле, что напряжение воли инстинктивно возрастает с увеличением трудностей. Таким образом, когда мы говорим о действии этого закона, речь идет о непосредственном приспособлении поведения к имеющейся ситуации для достижения поставленной цели или решения поставленной задачи. Реально существующая и осознанная человеком трудность непосредственно, т. е. без актуализации каких-либо дополнительных, переходных психических процессов, ведет к усилению напряжения воли, чтобы он мог достичь своей цели, несмотря на препятствия" [с. 346].

Чтобы понять сущность волевого усилия, необходимо уяснить, для чего оно нужно, каковы его функции. В. А. Иванников справедливо считает, что оно нужно для усиления побуждения в случае возникновения препятствий, трудностей на пути достижения цели, т. е. для увеличения энергии.

Поэтому, говоря о волевом усилии, В. И. Селиванов [1975] задавал следующие вопросы:

1. Что представляет собою та психическая энергия, которую человек мобилизует, чтобы преодолеть противоборствующие тенденции и осуществить преднамеренное действие?

2. Каким образом человек сознательно мобилизует эту энергию? Только ли косвенным путем, через мотивацию, или также и прямым путем - по импульсу сознания, без перестройки исходной мотивации?

3. Откуда личность берет побудительную силу, когда ясно сознает, что одних намерений и целей недостаточно, чтобы преодолеть встретившиеся трудности и осуществить действие?

В. И. Селиванов признавал, что ответы на эти вопросы могут быть лишь гипотетическими.

Решающим фактором в указанных им ситуациях В. И. Селиванов считал волевое усилие, придающее энергию тем намерениям, которые выражают доминирующую в данный момент сознательную напряженность личности, но нуждаются в энергии, способной затормозить мешающие делу побуждения. Эта энергия мобилизуется средствами внешней и внутренней стимуляции, имеющими главным образом вербальный характер. Прямой призыв (или самопризыв) не колебаться, а выполнять действие, санкционированное сознанием самой же личности, вызывает посредством волевого усилия тот заряд психической энергии, который необходим для успешного выполнения данного действия.

В. И. Селиванов писал далее, что волевой импульс в форме, например, словесного сигнала-самоприказа, вызвав в коре мозга "второсигнальное возбуждение", посредством нисходящих связей извлекает из ретикулярной формации определенный заряд энергии. Этот заряд коренным образом перестраивает сложившееся до этого силовое соотношение мотивов и обеспечивает победу тому из них, который санкционируется в данный момент сознанием человека.

Я полагаю, исходя из фактов, добытых физиологами, что одним из механизмов усиления побуждения является мышечное напряжение, и поэтому-то оно и сопровождает волевое усилие. Это мышечное напряжение усиливает возбуждение центров, из которых исходит волевой импульс начала и исполнения действия (считается, что тонизация коры головного мозга на 60 % обеспечивается за счет импульсации от мышц). Усиление же возбуждения коры головного мозга означает, что из упомянутых центров на рабочий орган посылается пусковой сигнал большей частоты, а следовательно, и большей силы, а это и приводит к мобилизации работающего органа (как известно, сила посылаемого из центров на периферию нервного возбуждения кодируется частотой нервных импульсов, идущих по нервам: чем больше частота импульсов, тем сильнее раздражается рабочий орган).

Волевое усилие выражается и в изменении дыхания, которое зависит от того, что человек натуживается. Последнее действие приводит либо к задержке дыхания, либо к резкому выдоху, сопровождаемому криком, или, в менее выраженной форме, - кряхтением. Кряхтит малыш, силящийся поднять тяжелую вещь, кряхтят немощные (недаром говорят: "Что кряхтишь, как старик"). В этом случае срабатывает висцеромоторный рефлекс (М. Р. Могендович [1957]): задержка дыхания и выдох увеличивают мышечную силу и быстроту реагирования по сравнению со вдохом. Объясняется это тем, что вегетативная нервная система тесно связана с двигательными центрами. Поэтому накапливающаяся при задержке дыхания углекислота возбуждает дыхательный центр, и это возбуждение передается и на двигательные центры. Кроме того, напряжение дыхательных мышц также приводит к усилению проприорецептивной импульсации в кору головного мозга.

В. В. Богословский [1973] характеризовал волевое усилие количеством энергии, затраченной на выполнение целенаправленного действия или удержание его, и связывал появление этого усилия с возникающими препятствиями, затруднениями. Препятствия, отражаясь в сознании, порождают состояние напряженности , освободиться от которого можно либо отказавшись от преодоления трудностей, а следовательно, и от достижения цели, либо преодолев их, используя волевое усилие.

Таким образом, все вышеизложенное можно резюмировать следующим образом.

Имеются как сторонники, так и противники точки зрения, что волевая регуляция (я подчеркиваю - волевая, а не произвольная) связана с использованием волевого усилия. Как отмечает В. К. Калин, за волевым усилием скрывается особая активность во внутреннем плане сознания, направленная на мобилизацию возможностей человека. И хотя природа этой активности нам еще не ясна, попытки заменить волевое усилие другими психологическими феноменами - изменением смысла действия, самоприказами и мышечным напряжением - кажутся мне недостаточно обоснованными. В то же время отрицать роль этих факторов, равно как и эмоций, в качестве стимуляторов волевого усилия тоже нет оснований. Очевидно, степень проявления волевого усилия зависит от того, в какой мере эти механизмы используются при преодолении человеком трудностей и препятствий. Однако непосредственный (базовый) механизм волевого усилия остается загадкой, хотя можно выделить ряд признаков, характеризующих такое усилие:

1) ощущение внутреннего напряжения;

2) направленность внимания на выполняемое действие;

3) напряжение мышц, не участвующих в выполняемом действии (в том числе и мимических);

4) вегетативные проявления, в том числе и видимые (вздутие кровеносных сосудов, потовыделение на лбу и на ладонях, покраснение лица или, наоборот, выраженная бледность).

Если подходить к рассмотрению обсуждаемого вопроса с энергетических позиций, то можно сказать, что волевое усилие - это концентрация энергии по месту и времени приложения.

Вместе с тем механизм данной концентрации, регуляции волевого усилия (его увеличения, ослабления) во многом остается еще загадочным, хотя механизм доминанты, очевидно, используется.

6.8. Самостимуляция как механизм актуализации волевого усилия

Волевое усилие возникает не спонтанно, а под влиянием самостимуляции, которая является психологическим механизмом волевой активности. Одним из первых на сознательную самостимуляцию волевых усилий обратил внимание В. И. Селиванов. В 1949 г. он выделил "субъективные" средства стимуляции волевых усилий (самоободрение, самоодобрение, самоприказ), описал основные особенности этих приемов и получил экспериментальные данные. Через самостимуляцию сознание человека вызывает волевое усилие и дает команду, где и как человеку действовать. Самостимуляция проявляется в разных формах в зависимости от индивидуального опыта человека и характера преодолеваемых трудностей. А. И. Высоцкий [1979] выявил четыре формы самостимуляции:

а) прямую (в виде фраз, слов, междометий);

б) косвенную (в виде образов, представлений);

в) абстрактную (в виде различных мыслей, выраженных во внутренней речи);

г) комбинированную (одновременное или поочередное применение указанных выше форм).

...

Конкретными приемами самостимуляции могут являться самоприказы, самоубеждение, самоодобрение, представление эмоционально положительно переживаемых ситуаций, воспоминания о своих прошлых успехах, примеры других людей, актуализация чувства долга, чувства собственного достоинства, чувства стыда, пробуждение самолюбия и пр.

Формирование самостимуляции определяется условиями, в которых формируется личность в целом. А. И. Высоцкий [1979] показал, что более успешно мобилизуются те школьники, которые испытывали значимые для развития личности внешние воздействия, побуждавшие к активной деятельности. Причиной этого, полагал А. И. Высоцкий, является интериоризация со временем внешних стимуляторов, особенно при положительном к ним отношении. Вместе с предметным содержанием этих воздействий интериоризируется и их побудительная функция. В результате, человек вырабатывает индивидуальный стиль волевой регуляции поведения. Таким образом, самостимуляция возникает как следствие интериоризации внешней стимуляции.

Самостимуляция, носящая на начальных этапах нередко диффузный характер, с опытом становится все более дифференцированной, что позволяет направлять ее в одних случаях на усиление выполняемой деятельности, в других - на борьбу с факторами, мешающими осуществлению этой деятельности.

6.9. Характеристики и виды волевого усилия

Волевое усилие может иметь различную степень выраженности как по интенсивности , так и по длительности . Эта степень и характеризует проявляемую тем или иным человеком силу воли.

Волевое усилие характеризуется и таким свойством, как лабильност ь (подвижность). Это свойство отчетливо проявляется в произвольном внимании и заключается в умении человека когда нужно - напрячь внимание, а когда можно - ослабить его интенсивность. Неумение расслаблять внимание приводит к быстрому психическому утомлению и, в конце концов, к невнимательности. То же можно сказать и о произвольном сокращении и расслаблении мышц.

Волевое усилие характеризуется также направленностью , в связи с чем различают такие его функции, как активация и торможение (запуск и остановку при наличии внешнего и внутреннего сопротивления, усиление и ослабление, ускорение и замедление). В различных ситуациях человек использует разные характеристики волевого усилия в разной степени: в одном случае прилагает максимум волевого усилия однократно, в другом - сохраняет волевое усилие определенной интенсивности длительное время, в третьем - тормозит реакции.

Виды волевых усилий. Волевое усилие может быть не только физическим , но и интеллектуальным . Приведу описание интеллектуального волевого усилия, сделанное знаменитым парапсихологом В. Мессингом: "Мне надо собрать все свои силы, напрячь все свои способности, сконцентрировать всю свою волю, как спортсмену перед прыжком, как молотобойцу перед ударом тяжелой кувалдой. Мой труд не легче труда молотобойца и спортсмена. И те, кто бывал на моих психологических опытах, иной раз видели капли пота, выступающие у меня на лбу" [Великие пророки, 1998, с. 198].

Интеллектуальные волевые усилия прилагаются человеком, например, тогда, когда он вчитывается в сложно написанный текст, пытаясь понять, что хотел сказать автор. К этому же виду волевых усилий можно отнести и напряжение внимания спортсмена на старте, когда он ждет сигнала к началу бега.

П. А. Рудик [1967] выделял следующие виды волевых усилий:

1. Волевые усилия при мышечных напряжениях.

2. Волевые усилия, связанные с преодолением утомления и чувства усталости.

3. Волевые усилия при напряжении внимания.

4. Волевые усилия, связанные с преодолением чувства страха.

5. Волевые усилия, связанные с соблюдением режима. Придерживаясь этого принципа классификации волевых усилий, надо было бы сказать и о волевом усилии, связанном с преодолением нерешительности, страха перед возможной неудачей и т. д.

Б. Н. Смирнов [2000] выделял мобилизующие и организующие волевые усилия. Мобилизующие волевые усилия содействуют преодолению препятствий при возникновении физических и психологических трудностей и реализуются при использовании приемов психической саморегуляции типа словесных воздействий: самоободрения, самоубеждения, самоприказа, самозапрещения и т. п. Все они, как писал упомянутый автор, являются приемами самомобилизации волевых усилий.

Организующие волевые усилия проявляются при технических, тактических и психологических трудностях в преодолении препятствий и реализуются путем употребления другой группы приемов психической саморегуляции. А именно используются различные виды произвольной направленности внимания на контроль за ситуацией и собственными действиями; противодействие отвлекающим внимание факторам (подавление непроизвольного внимания); идеомоторная подготовка; контроль за расслаблением мышц; регуляция дыхания; наблюдение за соперником; решение тактических задач и т. д. Основное назначение организующих волевых усилий - оптимизация психического состояния, координация движений и действий, экономное расходование сил.

При таком широком спектре функций, выполняемых организующим волевым усилием (сюда входит все, что не связано с мобилизацией), возникает сомнение: действительно ли выполнение всех этих контрольных действий связано с волевым напряжением , а не с волевым импульсом и простым привлечением внимания к решаемой задаче; не принимается ли за волевое усилие простая команда начать то или иное действие?

Глава 7. Волевые качества личности

7.1. Что такое волевые качества личности

Проявление воли (точнее было бы - силы воли, волевого усилия) в различных специфических ситуациях заставляет говорить о волевых качествах (свойствах) личности. При этом как само понятие "волевые качества", так и конкретный набор этих качеств остаются весьма неопределенными, что заставляет некоторых ученых сомневаться в действительном существовании этих качеств. Ярким примером этого могут служить главы о воле в ряде учебников (К. М. Гуревич [1956]; П. А. Рудик [1974]), в которых вообще не говорится ни о силе воли, ни о волевых качествах.

До сих пор имеются большие трудности в разведении или идентификации понятий, обозначающих волевую активность. Проявляет ли ребенок, требующий от родителей, чтобы ему непременно сейчас купили понравившуюся игрушку, настойчивость, упорство? Всегда ли дисциплинированность и инициативность характеризуют силу воли? Почему у психологов решительность непременно упоминается вместе со смелостью? Где грань между нравственным и волевым качеством? Все ли волевые качества нравственны? Эти и ряд других вопросов представляют не только теоретический, но и практический интерес, так как от их решения зависят методы диагностики волевых проявлений и педагогические методы развития конкретного волевого качества.

В одной из своих работ В. А. Иванников утверждает, что все волевые качества могут иметь различную основу и лишь феноменологически объединяются в единое целое - волю. "...Анализ показывает, - писал он, - что все эти качества выводятся из других источников и по крайней мере связаны не только с волей, а значит не могут претендовать на роль отличительных признаков воли" [1985, с. 49]. Кроме того, в одной ситуации человек демонстрирует волевые качества, а в другой ситуации проявляет их отсутствие. Поэтому В. А. Иванников говорит о так называемых волевых качествах, хотя и не отрицает, что они отражают психические реальности.

Однако через несколько лет В. А. Иванников изменил свою позицию. В работе В. А. Иванникова и Е. В. Эйдмана уже утверждалось, что имеются волевые качества как частные (ситуативные) характеристики волевого поведения и волевые качества как постоянные (инвариантные) характеристики волевого поведения, т. е. как личностные свойства. По этому поводу авторы писали: "...если у человека формируется устойчивое (пусть даже и ложное) представление о своей правоте во всех делах и суждениях, о своей способности разрешить любую ситуацию и справиться с любым делом, т. е. устойчивая высокая самооценка своих возможностей и высокий уровень притязания, то такой человек независимо от реального владения ситуацией будет часто проявлять в поведении настойчивость и другие волевые качества. Если же эти устойчивые образования подкреплены реальными возможностями человека, тогда можно говорить о волевых качествах не просто как о частных характеристиках поведения, а как о его инвариантах, т. е. личностных свойствах" [1990, с. 40].

Наличие ситуативных проявлений силы воли создает известные трудности в диагностике волевых качеств. Ведь о выраженности (наличии) какого-либо волевого качества мы судим с учетом того, как успешно человек справляется с трудностями. Но всегда ли эта успешность зависит только от волевых усилий? Если не всегда, то не подменяется ли тогда волевое качество как характеристика волевой регуляции характеристикой произвольного управления - мотивацией? И как выделить в этом случае вклад волевого усилия в преодоление какой-либо трудности? Например, смелый поступок может быть обусловлен как волевым качеством смелости, так и состоянием человека. Многие внешне героические поступки совершаются под влиянием аффекта, от безысходности ситуации, а не оттого, что человек смелый.

Имеет значение не только наличное состояние, но и оценка человеком значимости данной ситуации. В одном случае, несмотря на усталость, он будет проявлять силу воли, в другом, если посчитает, что ситуация не содержит в себе ничего важного для него, проявлять силу воли не будет.

А. И. Высоцкий, изучая проявление упорства (называемого им "настойчивостью"), выявил целый ряд внутренних причин, которые побуждали испытуемых продолжать решать поставленную в эксперименте задачу: наличие интереса; стремление быть не хуже других; стремление доказать себе, что можешь решить эту задачу; осмысленный подход к решению задачи (работа по определенной системе). Причем у разных испытуемых эти причины были различны. И тогда возникают вопросы, на которые автор, к сожалению, не дал ответа. Одинакова ли побудительная сила этих причин? Постоянно ли проявляется действие этих причин при решении трудных задач? Что побуждает испытуемых проявлять силу воли: мотив стремления к успеху (мотив достижения) как постоянная характеристика личности или ситуативный фактор - азарт соревнования с другими испытуемыми? А отсюда возникает главный вопрос - насколько характеристики данного волевого поведения зависели от волевого качества упорства? Для того чтобы это выяснить, требовалось уравнять влияние всех ситуативных факторов, а также измерить проявление упорства у одного и того же испытуемого несколько раз и в разных ситуациях.

Таким образом, необходимо дифференцировать ситуативные волевые проявления как характеристики данного волевого поступка или волевого поведения (ситуативное проявление силы воли) и волевые качества как свойства личности (т. е. как устойчивое специфичное проявление силы воли в схожих, однотипных ситуациях).

Среди психологов имеются существенные разногласия по поводу сущности, содержания, количества и классификации волевых качеств.

Начну с того, что говоря о волевых качествах личности, авторы тут же переходят на другое словосочетание: "качества воли" - невольно отождествляя волю с личностью. На первый взгляд ничего серьезного в такой подмене нет. Но на самом деле это создает определенные теоретические трудности.

Так, В. А. Иванников пишет, что "отнесение волевых качеств к воле без выделения ее сущности и отличительных признаков является малообоснованным, а подход к пониманию природы воли через эти свойства оказывается для нас закрытым" [1991, с. 49]. В другом издании этой же книги В. А. Иванников утверждает, что "стремление увидеть за волевыми качествами человека особое образование - волю - пока не подкреплено какими-либо существенными доказательствами. Наоборот, имеется много фактов, свидетельствующих о самостоятельности каждого волевого качества и независимости их формирования друг от друга... Эти факты заставляют сомневаться в наличии воли как интегрального образования всех волевых качеств" [1998, с. 135].

Действительно, если придерживаться узкого взгляда на волю, т. е. рассматривать ее как проявление волевых качеств (силы воли), то вроде бы получается, что понятие "воля" происходит от понятия "волевые качества" как родовое обозначение последних. Но тогда возникает вопрос: почему эти качества называются волевыми? В рамках такого подхода ответа мы не найдем. Следовательно, воля так называется не потому, что она отражает существование волевых качеств, а волевые качества называются так потому, что они отражают существование воли, поскольку эти качества проявляются произвольно, по желанию самого человека, по его приказу себе. Именно произвольность проявления силы воли (волевого усилия) объединяет все волевые качества в одну общность - силу воли.

Однако понимание воли как произвольного управления позволяет относить к разряду волевых качеств особенности произвольного поведения, а не только волевой регуляции (напомню, что лишь волевая регуляция имеет ту специфику, в которой используются значительные волевые усилия). Это создает трудности в классификации волевых качеств.

Очевидно не случайно в учебниках по психологии определение понятия "волевое качество", как правило, не дается. Мне удалось найти только два описательных, объяснительных и одно прямое определение этого понятия.

По мнению В. А. Крутецкого [1957], волевые черты характера (так автор называл волевые качества личности) выражаются в готовности, умении и привычке сознательно направлять свое поведение, свою деятельность в соответствии с конкретными принципами, преодолевая препятствия на пути к поставленным целям. При таком определении волевых черт характера они могут относиться как к воле в широком смысле (произвольности), так и к воле в узком смысле (волевой регуляции, силе воли). Специфика волевых качеств в этой формулировке не отражена.

В учебнике "Общая психология" [1986] волевые свойства личности трактуются как определенность и устойчивость типичных для личности способов осуществления волевых актов. Такая характеристика скорее подходит для стиля волевого поведения, чем для волевого качества.

Б. Н. Смирнов дал следующее определение: "Волевыми качествами личности называются конкретные проявления воли, обусловленные характером преодолеваемых препятствий" [1984, с. 95].

Это, в принципе удачное, определение нуждается все же в некоторой корректировке, прежде всего потому, что волевые качества отражают не столько произвольное управление, сколько волевую регуляцию, связанную с напряженными волевыми усилиями. Кроме того, конкретные проявления воли могут отражать не только качество, но и уровень волевых усилий. Последний же не определяет сущность каждого волевого качества, его специфического содержания. Поэтому, чтобы не было неоднозначного толкования данного Б. Н. Смирновым определения, я скорректировал его следующим образом: волевые качества - это особенности волевой регуляции, проявляющиеся в конкретных специфических условиях, обусловленных характером преодолеваемой трудности.

Здесь следует отметить, что специфика конкретных условий проявления силы воли обусловлена характером преодолеваемой трудности, а не видом деятельности. В связи с этим нельзя согласиться с немецким психологом В. Дойлем [1973], который утверждал, что решительность игрока и решительность скорохода (имеются в виду спортсмены) или прыгуна в воду - не одно и то же, и что между настойчивостью спринтера и настойчивостью пловца или конькобежца также имеются различия. С моей точки зрения, между спортсменами различных специализаций может быть разница только в степени выраженности этих волевых качеств, а не в их содержании.

А. Ц. Пуни полагал, что структура волевого качества соответствует структуре воли и включает интеллектуальные и моральные компоненты, а также умения преодолевать препятствия. О волевых качествах как способностях он предпочитал не говорить.

Полагаю, различное понимание сущности волевых качеств связано с тем, что разные авторы выделяют различные составляющие этих качеств. Любое качество, в том числе и волевое, я рассматриваю как фенотипическую характеристику наличных возможностей человека, как сплав врожденного и приобретенного (Е. П. Ильин [1981]). В качестве врожденного компонента выступает способность, обусловленная врожденными задатками (в частности - типологическими особенностями свойств нервной системы), а в качестве приобретенного в онтогенезе компонента - опыт человека: его умения и знания, связанные с самостимуляцией; сформированный мотив достижения, сформированная волевая установка не пасовать перед трудностями, становящаяся привычкой при их неоднократном успешном преодолении. Проявление каждого волевого качества зависит как от одного, так и от другого компонента, т. е. это и реализация способности к волевому усилию, и умение его проявлять.

7.2. Состав волевых качеств

Говоря о составе волевых качеств, я имею в виду их совокупность (их количество, различия и связи между ними). Разные авторы выделяют от 10 до 34 волевых свойств личности (Н. Ф. Добрынин [1964], В. К. Калин [1983], С. А. Петухов [1977], А. Ц. Пуни [1977], П. А. Рудик [1967], Р. Ассаджиоли [Assadgiolli, 1974]). На одной из конференций по воле было даже вынесено решение считать, что волевых качеств 20. Однако это не унифицировало перечень и определения волевых качеств в различных учебниках и учебных пособиях по психологии. Набор волевых качеств в них выглядит порой как случайный. Например, К. Н. Корнилов [1948б] относил к волевым качествам силу воли (!? - Е. И .), выдержку и самообладание, выносливость или настойчивость, решительность, самостоятельность и дисциплинированность. Х. Хекхаузен [2003] писал только об упорстве как поддержании устойчивости тенденции действия в процессе достижения цели. В отечественных книгах набор волевых качеств более широк. Чаще всего отмечаются такие качества, как целеустремленность, решительность, настойчивость, выдержка, самостоятельность, смелость, стойкость, самообладание и инициативность. К волевым качествам отнесены критичность, исполнительность, деловитость, прилежность и уверенность (В. И. Селиванов [1992]), что весьма сомнительно. В то же время ряд проявлений волевого усилия большой интенсивности (например, при выполнении спортивных упражнений силового, скоростного и точностного характера) до сих пор не получили своего наименования и поэтому не относятся к волевым качествам. Все это происходит потому, что в большинстве случаев как состав волевых качеств, так и их классификация определяются умозрительно, без экспериментального доказательства их самостоятельности и принадлежности именно к волевой регуляции.

Слабая дифференцированность волевых качеств отмечается даже в работах такого крупного специалиста по воле, как А. Ц. Пуни, который объединил эти качества попарно: решительность и смелость, настойчивость и упорство, самостоятельность и инициативность, выдержка и самообладание. В действительности это разные волевые проявления, что, например, показано М. С. Говоровым [1962] в отношении самостоятельности и инициативности. Он выделил три группы подростков: инициативных и самостоятельных, инициативных и несамостоятельных, самостоятельных и неинициативных. У А. Ц. Пуни только целеустремленность находится в одиночестве, хотя из ее описания не ясно, чем она отличается от настойчивости. Очевидно, это попарное объединение волевых качеств соответствует представлениям А. Ц. Пуни о том, что в целостных волевых проявлениях личности волевые качества функционируют не изолированно друг от друга, а во взаимной связи.
Таблица 7.1. Волевые особенности личности (по К. К. Платонову, 1984)
Наглядным примером запутанности вопроса о выделении и дифференциации волевых качеств является и приводимая ниже табл. 7.1.

Как видно из таблицы, к волевым особенностям К. К. Платонов почему-то приписывал внушаемость и податливость. Также слабо обосновано отнесение к волевым качествам дисциплинированности, самостоятельности, мужества, самоотверженности и принципиальности.

А. Ц. Пуни считал, что "у каждого человека волевые качества выступают как единая целостная система, но структура звеньев этой системы у разных людей неодинакова. Более того, у одного и того же человека в различных видах деятельности она изменяется. Поэтому совокупность волевых качеств [читай: волевую сферу личности. - Е. И. ] следует рассматривать как подвижную, динамическую систему, звенья которой могут по-разному соотноситься, связываться между собой" [1973, с. 152].

Та или иная совокупность волевых качеств, как полагал А. Ц. Пуни, определяется устойчивыми, объективными условиями конкретного вида деятельности. Ими детерминируются прежде всего ведущие волевые качества, с развитием которых связан успех преодоления препятствий, типичных для данного вида деятельности, а также волевые качества, которые подкрепляют, поддерживают ведущие. Исходя из этой концепции, А. Ц. Пуни выделял разные структуры волевой сферы (сочетания волевых качеств) для представителей разных видов спорта.

Однако априорно установленная необходимость проявления тех или иных волевых качеств в каком-то виде деятельности еще не означает, что эти качества действительно имеются у человека, осуществляющего данную деятельность. Для занятий спортивной гимнастикой, например, требуется смелость, однако оказалось, что даже среди мастеров спорта по гимнастике 20 % составляют лица с низким уровнем смелости (Н. Д. Скрябин [1976]). Следовательно, вопреки убежденности А. Ц. Пуни в том, что спортивная гимнастика развивает смелость, ее не так-то легко развить, даже если деятельность требует проявления этого качества.

В этих взглядах А. Ц. Пуни совершенно отчетливо виден деятельностный подход к личности, согласно которому все ее особенности формируются в процессе самой деятельности. Однако вопрос формирования волевой сферы, развития волевых качеств довольно сложен и едва ли на него можно дать однозначный ответ (см. главу 9). Достаточно указать на то, что проявление многих волевых качеств зависит от типологических особенностей свойств нервной системы, т. е. имеет генетическую основу.

7.3. Структура и общие характеристики волевых качеств

П. А. Рудик отмечал, что "...изучение структурных особенностей волевых качеств личности имеет своим следствием научное психологическое обоснование средств и методов воспитания этих качеств. Вне такого психологического изучения методика волевого воспитания приобретает грубо эмпирический характер и нередко приводит к результатам, противоположным тем целям, которые ставил перед собой воспитатель" [1962, с. 9]. Между тем изучению этого вопроса психологи не уделяют должного внимания. Как и любые качества личности, волевые качества имеют горизонтальную и вертикальную структуру.

Горизонтальную структуру образуют задатки, в роли которых выступают типологические особенности свойств нервной системы. Однако, признавая это, в ряде случаев психологи допускают ошибку в изложении данного вопроса. Дело в том, что эти авторы, полагаясь на авторитет И. П. Павлова, считают, как и он, что есть хорошие и плохие типологические особенности. К хорошим отнесены сильная нервная система, подвижность и уравновешенность нервных процессов, к плохим - противоположные типологические особенности. В соответствии с этим во многих учебниках до недавнего времени бездоказательно утверждалось, что хорошая успеваемость в учебе, высокие достижения в спорте и т. д. присущи только лицам с сильной, подвижной и уравновешенной нервной системой. Той же точки зрения придерживался А. П. Рудик, полагая, что "положительными волевыми качествами (смелость, решительность, стойкость и др.) обычно обладают спортсмены с сильной, уравновешенной и подвижной нервной системой, в то время как отрицательные волевые качества (нерешительность, слабоволие, страх [? - Е. И. ] и др.) имеют в своей основе структурные особенности слабой нервной системы" [1967, с. 182]. Это утверждение имеет мало общего с реальностью.

Установлено (Н. Д. Скрябин [1972б]), что низкая степень смелости (боязливость) зависит от определенного комплекса типологических особенностей: слабая нервная система, преобладание торможения по "внешнему" балансу, подвижность торможения. Среди представителей тех видов спорта, которые связаны с переживанием страха и отсутствием страховки (прыжки с парашютом, прыжки на лыжах с трамплина, прыжки в воду), почти нет спортсменов с этой типологической триадой.

Высокая степень решительности обусловливается подвижностью возбуждения и преобладанием возбуждения по "внешнему" и "внутреннему" балансу нервных процессов, а в опасной ситуации - и сильной нервной системой. Кроме того, высокая степень решительности отмечается у лиц с низким уровнем нейротизма (И. П. Петяйкин [1975а]).

Высокая степень терпеливости имеет связи с инертностью возбуждения, с преобладанием торможения по "внешнему" балансу и возбуждения по "внутреннему" балансу, с сильной нервной системой (М. Н. Ильина [1986]).

Таким образом, каждое волевое качество имеет свою психофизиологическую структуру , которая в одних компонентах способна совпадать у разных волевых качеств, а в других - расходиться. Например, люди, у которых отмечается высокая степень терпеливости, могут и не обладать высокой степенью решительности, так как два типологических признака из четырех у них противоположны тем, которые обусловливают высокую степень решительности. Даже сила нервной системы, которая некоторыми исследователями не совсем правомерно рассматривается как синоним силы воли, не связана с решительностью, проявляемой в обычной, неопасной ситуации.

Вертикальная структура . Все волевые качества имеют сходную вертикальную структуру. Это сходство состоит в том, что каждое волевое качество представляет собой как бы трехслойный пирог. Снизу лежат природные задатки - нейродинамические особенности; на них накладывается второй слой - волевое усилие, которое инициируется и стимулируется образующими третий слой социальными, личностными факторами: мотивационной сферой, прежде всего нравственными принципами человека (моральными компонентами воли, о которых говорил И. М. Сеченов). И от того, насколько у человека выражена сила потребности, желания, насколько он развит в нравственном отношении, во многом зависит степень выраженности каждого волевого качества.

При этом в каждом волевом качестве роль вертикальных компонентов может быть разной. Это отчетливо проявилось в исследовании Е. К. Фещенко [1999]. Он изучал степень выраженности ряда "родственных" волевых качеств (терпеливости, упорства и настойчивости) в зависимости от имеющихся у испытуемых типологических особенностей свойств нервной системы - с одной стороны, и потребности достижения - с другой стороны. Для всех этих качеств была характерна связь с типологическим комплексом терпеливости, о котором говорилось выше. Однако связь эта для каждого качества оказалась разной: более тесной - для качества терпеливости и менее тесной (слабой) - для качества настойчивости. В отношении связи этих волевых качеств с потребностью достижения выявилась обратная зависимость: наиболее тесной была связь с настойчивостью и слабой - с терпеливостью (графически эти зависимости показаны на рис. 7.1).

Таким образом, становится очевидным, что терпеливость в большей степени определяется природными задатками, типологическими особенностями свойств нервной системы (а по некоторым данным, и биохимическими характеристиками работы организма), а настойчивость - в большей мере мотивацией, в частности потребностью достижения. Упорство же занимает промежуточное положение, и для проявления этого волевого качества одинаково важно как то, так и другое.

В связи с различной психофизиологической структурой волевых качеств и их дифференцированным проявлением попытки определения выраженности силы воли как интегрального, а точнее суммарного показателя волевого развития, мне представляются недостаточно обоснованными, так же как и выделение типов волевой активности в качестве устойчивых характеристик личности, волевых компонентов характера (что имеет место в лаборатории В. И. Селиванова).

Например, в работе А. С. Зобова [1983] выделены следующие типы волевой активности: "гармонически развитые", т. е. проявляющие волевую активность как в умственной, так и физической деятельности; "практики", проявляющие высокую волевую активность только в физической деятельности; "теоретики", проявляющие волевую активность в основном в умственной деятельности, и люди "с ослабленным развитием воли", имеющие низкую активность в любой деятельности.

Очевидно, что выделение "практиков" и "теоретиков" основано на различном интересе учащихся к тем или иным предметам, на склонности к интеллектуальной или физической активности, т. е. на различной мотивации. Поэтому, выделяя эти типы произвольной активности, следовало бы говорить о широте и гармоничности интересов, а не о гармоничности развития воли.

Общие характеристики волевых качеств. Характеризуя волевые качества, В. И. Селиванов говорил о присущих им общих свойствах : широте, силе и устойчивости. Широта или узость волевого качества определяется через количество деятельностей, в которых оно отчетливо проявляется. Сила волевого качества - уровнем проявления волевого усилия, направленного на преодоление трудностей. Главным признаком устойчивости волевых качеств служит степень постоянства проявления волевого усилия в однотипных ситуациях. Соотношение этих свойств у разных людей может быть разным.

7.4. От чего зависит уровень проявления волевых качеств

Уровень проявления волевого качества, как уже говорилось, определяется не только константными факторами (способностью к волевому напряжению, которая, к сожалению, не измеряема, типологическими особенностями, устойчивыми свойствами личности), но и ситуативными (интенсивностью потребности, силой эмоции). Поэтому В. А. Иванников указывает на то, что часто трудно или невозможно определить, проявляется ли настойчивость или другое волевое качество как личностное (т. е. постоянно актуализируемое) качество или как следствие действия определенного мотива, уровня притязаний, самооценки или внешних обстоятельств.

Многокомпонентность структуры волевых качеств ставит вопрос о том, какую роль играет чисто волевой компонент (волевое усилие) в наблюдаемых нами волевых проявлениях. В частности, В. К. Калин полагает, что свойства нервной системы и темперамента оказывают влияние не на эффективность волевого регулирования, а на частоту возникновения ситуаций, требующих такого регулирования. "Поэтому определение уровня эффективности волевого регулирования вряд ли целесообразно проводить без предварительного изучения типологических свойств нервной системы, - пишет В. К. Калин. - В противном случае мы можем принять за проявление положительных или отрицательных качеств волевого регулирования совсем другие свойства (например, низкую эмоциональную возбудимость квалифицировать как хорошую выдержку и т. п.)" [1989б, с. 24].

Вопрос, поставленный В. К. Калиным, задевает самую больную точку в понимании механизмов эффективности волевого регулирования. Человека называют смелым, потому что он успешно справился с возникшим состоянием страха, и трусливым - потому что он плохо справился с этим состоянием. Отсюда первый причисляется к лицам с сильной волей, а второй - к лицам со слабой волей. Но может быть, воля здесь ни при чем? Может быть, в силу имеющихся типологических особенностей свойств нервной системы, у первого развивается менее выраженное состояние страха, а у второго - более выраженное? Тогда при одинаковом волевом напряжении первому легче справиться с этим состоянием, чем второму. В результате различная эмоциональная реактивность этих двух людей принимается нами за разную силу воли.

В настоящее время для окончательного ответа на этот вопрос не имеется достаточно данных. Приведу результаты исследования Н. Д. Скрябина [1974а] по выявлению физиологических сдвигов у смелых и трусливых при воздействии на них неожиданного сильного раздражителя, вызывавшего испуг, и при выполнении ими субъективно опасных физических упражнений, вызывавших состояние страха.

Испуг, как говорил К. Д. Ушинский, - это "внезапный страх". Он появляется при неожиданном сильном раздражителе, например при выстреле или при неожиданной потере точки опоры. И. М. Сеченов рассматривал испуг как инстинктивное явление, а защитные действия, возникающие под его влиянием, - как непроизвольные. И. П. Павлов тоже указывал на то, что испуг надо понимать как безусловный рефлекс, исходящий из подкорковых центров вследствие торможения коры головного мозга. Защитные реакции при этом проявляются в виде вздрагивания, шарахания в сторону, вскрикивания. Также наблюдается реакция вегетативной системы: изменение частоты и ритма сердечных сокращений, увеличение кожно-гальванической реакции (КГР). После резко возросшего уровня активации наступает тормозная реакция, приводящая к мышечному расслаблению, к замедлению простой сенсомоторной реакции, что показали еще в начале ХХ в. В. Вундт и В. В. Срезневский. Так как испуг - явление инстинктивное, уровень смелости человека не играет особой роли в его возникновении: испуг от сильного раздражителя случается у всех. Иначе обстоит дело с величиной реагирования у смелого и трусливого на неожиданный сильный раздражитель. Проведенное Н. Д. Скрябиным исследование показало, что неожиданный сильный звук типа выстрела вызывал значительно большее увеличение частоты пульса у лиц с низким уровнем смелости при наличии, кроме того, у ряда испытуемых аритмии сердечных сокращений - чего у лиц с высоким уровнем смелости не наблюдалось (рис. 7.2).

Характерно, что у женщин пульсовая реакция выражена в значительно большей степени, чем у мужчин, независимо от уровня смелости. Несмотря на то, что по высоте КГР особых различий между лицами с высоким и низким уровнем смелости не выявилось, длительность КГР оказалась больше у последних (рис. 7.3).

У лиц с низкой степенью смелости при неожиданном сильном звуке тремор увеличился больше, чем у лиц с высокой степенью смелости (рис. 7.4).

Существенные различия между лицами с разным уровнем смелости обнаружились в реагировании на тот же звук, когда он ожидался, т. е. когда возникал уже страх, а не испуг. Пульсовая реакция у тех и других изменилась (как в сторону увеличения, так и в сторону уменьшения частоты сердечных сокращений; последнее наблюдалось только у лиц с низким уровнем смелости). КГР при ожидании звука у лиц с высоким уровнем смелости повысилась весьма незначительно, в то время как у лиц с низким уровнем смелости - весьма существенно. Кроме того, у последних длительность этой опережающей звук реакции была большей (рис. 7.3). Наконец, у лиц с высоким уровнем смелости тремор при ожидаемом звуке хотя и повысился, но меньше, чем при неожиданном звуке. У лиц же с низким уровнем смелости при ожидаемом звуке тремор увеличился еще больше, чем при неожиданном.

Аналогичные результаты были получены при выполнении физических упражнений, вызывавших у испытуемых боязнь. У одних лиц с низким уровнем смелости частота сердечных сокращений повышалась, причем в значительно большей степени, чем у лиц с высоким уровнем смелости, у других - снижалась (чего не обнаруживалось у лиц с высоким уровнем смелости). Повторное выполнение упражнения лицами с высоким уровнем смелости приводило к снижению вегетативной реакции, в то время как у лиц с низким уровнем смелости реакция возрастала (Б. Н. Смирнов [1970], Н. Д. Скрябин [1974а]).

Исследование Б. Н. Смирнова, М. А. Брегмана и В. И. Киселёва [1970] тоже выявило, что у боязливых сдвиги ЧСС, тремора и времени реакции при выполнении опасного упражнения (падение с высоты 125 см спиной назад на руки страхующих) были бо?льшими, чем у смелых, а это свидетельствует о большей выраженности у них астенических переживаний. При повторных попытках у смелых возникало состояние стенического типа - "боевое возбуждение", по Б. М. Теплову, связанное с переживанием приятной взволнованности и даже с удовольствием от выполнения упражнения.

Таким образом, эти данные подкрепляют предположение о том, что разный уровень проявления волевых качеств может зависеть от разного уровня эмоциональной реактивности, обусловленного в свою очередь типологическими особенностями свойств нервной системы. У трусливых, имеющих иной, чем у смелых, комплекс типологических особенностей, эмоциональная реактивность выше, что приводит к большей степени переживания страха, который, естественно, подавить труднее. Эти данные не могут повлиять на оценку уровня проявления смелости, но заставляют усомниться в том, что полученная оценка имеет отношение к силе воли, а если идти в рассуждениях еще дальше, то встает вопрос - являются ли трусливые "слабовольными".

Однако данное мнение может быть справедливым только в отношении тех волевых качеств, с помощью которых преодолеваются эмоциональные состояния, мешающие достижению цели. Но перечень волевых качеств на них не заканчивается. Есть волевые качества, не связанные с преодолением эмоций.

К таким качествам относится терпеливость. Парадоксальность в этом случае состоит в том, что у лиц со слабой нервной системой усталость появляется позже, чем у лиц с сильной нервной системой (за счет более экономного расходования энергии, хотя, казалось бы, следовало ожидать обратного).

7.5. Насколько объективно оценочное суждение о волевых качествах

Среди психологов вообще и в особенности среди спортивных психологов распространен метод выявления уровня развития воли и волевых качеств путем наблюдения и самонаблюдения и оценки этого уровня в баллах. Естественно, возникает вопрос - насколько отражают эти оценки и самооценки реальный уровень развития волевой сферы. Поводом для сомнения послужили три обстоятельства: 1) несовпадение самооценок с оценками со стороны; 2) высокие корреляции между оценками различных волевых качеств, которые испытуемый дает другим, а также между оценками собственных волевых качеств и 3) частое несовпадение самооценок с уровнем волевых качеств, выявляемым экспериментальным путем.

Доказательством первого положения являются результаты исследования, проведенного Н. М. Сараевой [1979]. Они свидетельствуют о том, что оценки собственных волевых качеств у подростков выше, чем оценки тех же качеств, данные воспитателями. А. Высоцкий [1973] показал, что оценка своих волевых качеств у студентов совпала с оценкой этих качеств, данной товарищами по группе, только в 40 % случаев; завышенные самооценки отмечались в 21 % случаев, а заниженные - в 39 % случаев. Расхождения в собственной оценке своей силы воли и оценках силы воли, данных одноклассниками, зафиксированы и в работе В. Е. Гурина [1970б]: безвольными назвали себя 26 % старшеклассников, в то время как оценки со стороны выявили слабоволие только у 4 % учащихся.

Данные, доказывающие второе положение, имеются в работах Б. Н. Смирнова, Е. С. Махлах и И. А. Раппопорт, А. И. Высоцкого и др. Например, обобщенность поставленных тренерами оценок волевых качеств своих учеников обнаружена Б. Н. Смирновым [1986]. Так, оценка смелости имеет тесные корреляции с оценками выдержки и самообладания (0,771), инициативности и самостоятельности (0,766), настойчивости и упорства (0,528). В работе Е. С. Махлах и И. А. Раппопорт [1976] приводятся высокодостоверные корреляции между данными друг другу учащимися 9-го класса оценками таких волевых проявлений, как ответственность, целеустремленность, организованность, настойчивость, умение владеть собой и принципиальность. Наличие высокой корреляции между различными волевыми качествами выявил и А. И. Высоцкий [1974].

В исследовании В. И. Абраменко [1974] было показано, что количество взаимосвязей между волевыми качествами определяется уровнем развития волевой регуляции: чем он выше, тем теснее связи (у школьников со слабым уровнем развития волевой регуляции таких связей вообще не было). Правда, из работы не ясно, как объективно оценивался уровень развития волевой регуляции.

В исследовании Е. К. Фещенко выявлены высокодостоверные связи между оценками своей настойчивости, упорства и терпеливости во всех изученных возрастных группах - от первоклассников до студентов. Совпадает и возрастная динамика изменения оценок этих трех волевых качеств у себя: некоторое возрастание самооценок от 1-го к 5-му классу, а затем снижение к 8-9-м классам и небольшое их повышение в старших классах и у студентов (рис. 7.5). Заметим, что снижение уровня самооценок свидетельствует о повышении критичности старших подростков и юношей; это, по данным В. Е. Гурина [1970б], приводит даже к занижению оценки своих волевых качеств. 56 % старшеклассников заявили, что они не обладают достаточной силой воли.

Таким образом, если верить самооценкам школьников, то самыми волевыми оказываются учащиеся младших классов. Естественно, поверить в это трудно. Вероятно, более высокие самооценки у этих учащихся связаны не с большей силой воли, а со слабо развитой самокритичностью. При повышении самокритичности с возрастом уровень самооценок становится ниже и, очевидно, адекватнее.
Таблица 7.2. Коэффициенты корреляции оценок своего уровня мотивации достижения с оценками своих волевых качеств
Итак, исходя из анализа самооценок, получается, что если у субъекта имеется высокий уровень развития одного волевого качества, то и все остальные качества развиты у него хорошо, и наоборот, если у него имеется низкий уровень развития одного волевого качества, то и остальные волевые качества развиты у него плохо. Если это так, то можно говорить о волевых и безвольных людях, а также о решающей роли в проявлении любого волевого качества какого-то единого фактора, например морального компонента воли или мотивации достижения. Так, Е. К. Фещенко обнаружил тесные связи мотивации достижения у студентов со всеми тремя рассматриваемыми волевыми качествами, у 10-, 11-классников - с двумя качествами, а у 9-классников - только с настойчивостью (табл. 7.2).

Таким образом, допустимо говорить о том, что, во-первых, чем старше учащиеся, тем большую роль может играть мотивация достижения в проявлении ими волевых качеств, связанных с достижением цели, т. е. в проявлении целеустремленности; во-вторых, мотивация достижения, очевидно, имеет разное значение для проявления настойчивости, упорства и терпеливости. Это видно как по тесноте связей, так и по уровню значимости (р). Осторожность, с которой я высказываю эти предположения, обусловлена тем, что данные связи выявлены между субъективными показателями - оценками своих волевых качеств и своей потребности в достижении. Насколько адекватны эти самооценки, неизвестно, хотя наличие их связи с типологическими особенностями свойств нервной системы дает основание для оптимизма.
Таблица 7.3. Величина выраженности типологического комплекса терпеливости у лиц с высоким и низким уровнем самооценки волевых качеств
Еще одним общим фактором, определяющим обобщенный характер самооценок волевых качеств, как по моим данным, так и по данным Е. К. Фещенко, могут быть типологические особенности свойств нервной системы. Так, лица, высоко оценивающие у себя терпеливость, упорство и настойчивость, отличаются выраженным типологическим комплексом терпеливости (см. предыдущий параграф), в то время как у лиц, низко оценивших у себя настойчивость, упорство и терпеливость, величина, характеризующая выраженность этого комплекса, отрицательна, т. е. у них типологические особенности свойств нервной системы не способствуют проявлению терпеливости (табл. 7.3).

Правда, нельзя не отметить, что типологический комплекс терпеливости по-разному связан с самооценками различных волевых качеств: он больше выражен у лиц, дающих высокую оценку своей терпеливости, чем у лиц, высоко оценивающих свое упорство; а у последних - больше, чем у лиц, дающих высокую оценку своей настойчивости. И наоборот, антикомплекс терпеливости меньше выражен у лиц, дающих низкую оценку своей настойчивости, больше - у лиц, низко оценивающих свое упорство, и еще больше - у лиц, дающих низкую оценку своей терпеливости. Вероятнее всего это означает, что данный типологический комплекс больше всего обусловливает проявление терпеливости, меньше - упорства; и еще меньше - настойчивости. То, что этот типологический комплекс оказался одинаковым для всех трех волевых качеств, можно объяснить их "родством", так как все они связаны с терпением, проявляемым в различной форме.

Обратимся к третьему положению, вызывающему сомнение в объективности оценок своих волевых качеств, согласно которому результаты определения волевых качеств экспериментальным путем часто расходятся с данными, получаемыми путем оценки тех же волевых качеств, сделанной самим субъектом.
Таблица 7.4. Коэффициенты корреляции между объективным показателем терпеливости и оценками своих волевых качеств
Е. К. Фещенко не выявил корреляции у школьников младших и средних классов между оценками своей терпеливости и показателями этого волевого качества, полученными при удержании усилия на динамометре. Корреляция возникла только у старших школьников и у студентов, очевидно, в связи с повышением адекватности самооценок (табл. 7.4).

По данным Е. С. Махлах и И. А. Раппопорт [1976], объективный показатель терпеливости не обнаружил значимых связей и с оценками различных волевых проявлений, данными учащимися друг другу. В исследовании Т. И. Шульги [1994а] было показано, что развитие различных волевых качеств не всегда приводит к высокой корреляции между ними. Правда, в некоторых исследованиях такие связи выявляются, но их обилие настораживает. Так, Е. С. Махлах и И. А. Раппопорт обнаружили высокодостоверные связи между взаимооценками многих волевых качеств и оценкой настойчивости (упорства), определенной экспериментальным путем с помощью задач Кооса.

Аналогичные связи выявлены в работе Н. И. Александровой и Т. И. Шульги [1987] между оценкой настойчивости (упорства), определявшейся экспериментальным путем, и оценками решительности, самостоятельности, организованности, выдержки, целеустремленности и т. д.

Существенные расхождения имеются в возрастной динамике показателей волевых качеств, измеренных экспериментальным путем и методом самооценок. По данным, полученным с помощью самооценок, показатель терпеливости к старшим классам снижается, а по экспериментальным измерениям, именно в старших классах он резко возрастает (М. Н. Ильина [1974б]).

Все это ставит перед нами ряд вопросов. Первый: чем обусловлена выявляемая обобщенность оценок у себя различных волевых качеств субъектами? Ответ на него, очевидно, надо искать в том, что и силу воли в целом, и отдельные ее проявления как дети, так и взрослые представляют неадекватно и недифференцированно. В. А. Крутецкий [1957] приводил выдержки из высказываний старших школьников о волевых и безвольных людях. Один учащийся написал, что чуткость - это свойство слабовольных людей, а настоящий мужественный человек должен быть прямым, холодным, непреклонным, грубоватым и резким. Другой написал, что "мужество или смелость - это действие с риском для жизни, когда человек идет на самое опасное дело, все равно ради чего. Важно, что не боится. Глупая смелость лучше, чем умная трусость".

Д. Г. Ребизов [1973] отмечал, что у школьников 5-го класса имеются трудности в раскрытии большинства понятий, связанных с тем или иным волевым качеством. Многие 5-классники допускают грубые ошибки при раскрытии этих понятий, подменяют одно волевое качество другим. Лишь к 7-8-му классам возрастает количество правильных ответов (до 49-56 %).

По данным В. Е. Гурина [1970а], старшеклассники важнейшими волевыми качествами называли силу воли (34 %), мужество (32 %), настойчивость (30 %), целеустремленность (28 %), готовность к преодолению трудностей (14 %), т. е. обобщенные критерии силы воли. Конкретные же волевые качества - смелость, выдержку, решительность - называли только 2-10 % учащихся.

Второй вопрос: действительно ли корреляции между оценками разных волевых качеств у других или между оценками этих качеств у себя свидетельствуют об одинаковости оценивания субъектами разных волевых качеств?

Исходя из данных Е. К. Фещенко, на этот вопрос можно дать отрицательный ответ. Несмотря на наличие тесных корреляций между оценками своих волевых качеств, они оценивались школьниками по-разному. У школьников всех классов и у студентов среднегрупповая оценка своего упорства была выше, чем оценка терпеливости. В половине классов выше терпеливости оценивалась и настойчивость (только у юношей 10-11-го классов и у студентов терпеливость оценивалась выше, и, возможно, не случайно, так как все обследованные студенты были спортсменами, т. е. отчетливо представляли себе, что такое физическое утомление).

По данным Е. К. Фещенко, упорство чаще оценивалось выше, чем настойчивость. Причем чем старше были обследованные, тем отчетливее это проявлялось (рис. 7.6).

И это тоже нельзя считать случайностью. Проявить упорство легче, чем настойчивость, и по мере взросления понимание этого становится, очевидно, все отчетливее. Это, кстати, является основанием для разведения упорства и настойчивости как разных, хотя и "родственных" волевых качеств.

В другой работе (Е. П. Ильин, Нгуен Ки Тыонг [1999]) выявлено, что оценка уровня своих упорства и настойчивости связана со склонностью субъектов к тому или иному стилю руководства. "Автократами" то и другое волевое качество оценивается выше, чем "демократами", а последними - выше, чем "либералами". При этом если у "автократов" разницы между оценками уровня выраженности своего упорства и настойчивости практически не было, то у "демократов", и особенно у "либералов", оценка своего упорства оказалась выше, чем оценка своей настойчивости.

Эти данные тоже свидетельствуют о том, что упорство и настойчивость предстают в сознании субъектов как разные волевые проявления.

В пользу возможности дифференцированного оценивания субъектами своих волевых качеств говорит и факт отсутствия корреляции между оценкой своей физической смелости и оценками своих терпеливости, упорства и настойчивости. В то же время оценки своих настойчивости и упорства, в отличие от оценки своей терпеливости, оказались связанными с оценкой своей социальной смелости. И это тоже логично, так как и проявление настойчивости, и проявление упорства во многих ситуациях (например, при противодействии людей, стоящих выше рангом) требует проявления именно социальной смелости.

Отмечу, что достоверная связь между оценками своей физической и социальной смелости имела место, но она оказалась не столь высокой, как можно было ожидать.

Таким образом, создается впечатление, что хотя во многих случаях "родственные" волевые качества и дифференцируются внутри группы (например, в одной группе - терпеливость, упорство, настойчивость, а в другой группе - физическая и социальная смелость и, возможно, решительность, т. е. качества, характеризующие самообладание) по жизненным проявлениям этих качеств, однако в меньшей степени, чем дифференцируются группы волевых качеств между собой.

Обобщенность же оценивания в основном проявляется в отношении "родственных" волевых качеств за счет общей для них нейродинамической основы (комплекса типологических особенностей свойств нервной системы) и связи с одной и той же личностной особенностью (например, с мотивацией достижения). Отсюда и высокие корреляции между собственными оценками этих волевых качеств.

Этот вывод можно подкрепить и данными других авторов. Так, Е. С. Махлах и И. А. Раппопорт обнаружили высокие корреляции между взаимооценками целеустремленности, настойчивости, организованности, ответственности (все они зависимы друг от друга, а главным образом - от базового мотивационного фактора - целеустремленности). В исследовании Н. И. Александровой и Т. И. Шульги во всех возрастных группах школьников упорство оказалось связанным с дисциплинированностью, настойчивостью и организованностью, т. е. опять-таки со сходными волевыми проявлениями.
Таблица 7.5. Связь оценок своих волевых качеств со среднегодовым баллом школьной успеваемости
Подводя итог, можно констатировать, что в большинстве случаев оценки своих волевых проявлений " по жизненным показателям" (с помощью опросников) довольно объективны, хотя нельзя отрицать и вмешательство в них элемента субъективности и эффекта обобщенности. Это заключение в большей степени относится к школьникам старших классов и взрослым. Именно со старшего школьного возраста, когда начинает проявляться критичность в оценке собственных возможностей, обнаруживаются многие факты, которых не было в более раннем возрасте, в частности - совпадение у учащихся оценок своей настойчивости и упорства с оценкой этих волевых качеств, данной учителями, возникновение корреляции между успеваемостью и собственными оценками этих волевых качеств (Е. К. Фещенко; см. табл. 7.5).

Полученные в исследованиях данные позволяют сделать заключение и о степени объективности оценки волевых качеств сторонними наблюдателями. Как видно из результатов исследования Е. С. Махлах и И. А. Раппопорт, взаимооценки различных волевых проявлений оказались у учащихся весьма обобщенными, так как между всеми оценивавшимися проявлениями воли обнаружились тесные корреляции. Не случайно оценка каждого волевого проявления, данная учащимися, имела тесную связь с суммарной оценкой волевых качеств учащихся, данной учителями.

С другой стороны, суммарная оценка волевых качеств учащихся, данная учителями, не обнаружила связи с величиной волевого усилия, измерявшегося экспериментальным путем (удержание максимального усилия на динамометре). Причина этого, очевидно, в том, что волевые качества учащихся оценивались по проявлению ими интеллектуальных волевых усилий, а не физических. Учителя просто не наблюдают на уроках физических усилий учащихся. Поэтому и в работе Е. К. Фещенко не была выявлена корреляция между оценкой, данной учителями терпеливости учащихся, и оценкой у себя этого волевого качества учащимися.

Все это свидетельствует о том, что у учителей нет реального представления о данном волевом качестве.
Таблица 7.6. Проявление в учении волевых качеств учащимися с разным отношением к учению (в процентах от общего числа изученных учащихся)
Хорошей иллюстрацией необъективности и обобщенности оценок волевых качеств со стороны являются полученные А. И. Высоцким [1970] данные о проявлении в учении волевых качеств (в основном, по оценкам учителей) учащимися с разным отношением к учению (табл. 7.6).

В этих данных удивляет подавляющее преимущество в оценках проявления всех волевых качеств первой группой учащихся, хотя ряд волевых проявлений (смелость, решительность) не имеют прямого отношения к процессу обучения. Кроме того, еще неизвестно, кто более волевой - тот, кто ходит в школу без особого желания учиться, т. е. постоянно принуждает себя, или тот, кому в связи с интересом к учению и не требуется особого проявления волевых усилий.

7.6. Классификации волевых качеств

Как отмечает В. К. Калин [1983], возникло положение, о котором можно сказать: сколько авторов, столько и классификаций. Например, Ф. Н. Гоноболин [1973] разделил волевые качества на две группы, связанные с активностью и с торможением нежелательных действий и психических процессов. К качествам первой группы он относил решительность, смелость, настойчивость и самостоятельность; к качествам второй - выдержку (самообладание), выносливость, терпение, дисциплинированность и организованность. Правда, при этом Ф. Н. Гоноболин добавлял, что невозможно все волевые качества личности строго разделить на две группы в зависимости от преобладания процессов возбуждения и торможения. Иногда, подавляя одни действия, человек проявляет активность в других. И этим отличаются, с его точки зрения, дисциплинированность и организованность.

В. И. Селиванов объективным основанием для разграничения различных волевых качеств тоже считал динамику процессов возбуждения и торможения.

В связи с этим он делил волевые качества на вызывающие, усиливающие или ускоряющие активность, и на тормозящие, ослабляющие или замедляющие ее. К первой группе он относил инициативность, решительность, смелость, энергичность, храбрость; ко второй группе - выдержку, выносливость, терпеливость. Кроме того, он делил, исходя из сформировавшейся в общественном сознании традиции, волевые свойства личности на положительные и отрицательные. Однако многие названные им волевые свойства личности (выносливость, критичность, беспринципность, бесплановость, мнительность, импульсивность, пассивность) вряд ли можно отнести к таковым, а малодушие и целеустремленность являются собирательными волевыми терминами.

...

Р. Ассаджиоли (Assadgiolli, [1974]) выделял следующие волевые качества:

1) энергия - динамическая сила - интенсивность; это качество определяется трудностью достижения цели;

2) мастерство - контроль - дисциплина; это качество подчеркивает регулирование и контролирование волей других психических функций;

3) концентрация - сосредоточенность - внимание; это качество имеет особенное значение, когда объект воздействия и задача непривлекательны;

4) решительность - быстрота - проворность; проявляются в принятии решения;

5) настойчивость - стойкость - терпение;

6) инициатива - отвага - решимость на поступки; это склонность к риску;

7) организация - интеграция - синтез; воля выступает здесь как организующее звено объединения тех средств, которые необходимы для решения задачи.

В этой классификации обращает на себя внимание объединение качеств, не имеющих отношения к силе воли и порой несовместимых, в триады (например, последняя триада: мастерство - контроль - дисциплина). Налицо смешение волевых проявлений с функциями и процессами управления активностью человека.

Другой подход к классификации волевых качеств базируется на высказанной С. Л. Рубинштейном мысли о соответствии различных волевых качеств фазам волевого процесса. Так, проявление инициативности он относил к самому начальному этапу волевого действия, после чего проявляются самостоятельность и независимость, а на этапе принятия решения проявляется решительность, которую на этапе исполнения волевого действия сменяют энергичность и настойчивость.

Эту идею С. Л. Рубинштейна развил М. Брихцин [1989]. Он выделил 11 звеньев психического управления и каждому из них приписал проявление определенных волевых качеств. Правда, в разряд волевых свойств у него попали предусмотрительность, расторопность (ловкость), осмотрительность и другие характеристики личности, которые трудно отнести к собственно волевым проявлениям.

В. И. Селиванов не возражал против такого подхода, однако считал, что все волевые свойства личности проявляются на всех стадиях волевого действия, но степень выраженности их на разных стадиях неодинаковая. Это положение В. И. Селиванова не может не вызвать возражений. Штангисту при подъеме штанги или бегуну-спринтеру, например, не требуется проявлять смелость или настойчивость.

Противником такого подхода к классификации волевых качеств выступает В. В. Никандров. Его возражения сводятся к тому, что, во-первых, многие волевые качества проявляются не на одной, а на нескольких фазах, а иногда и на протяжении всего действия; во-вторых, при этом подходе учитывается лишь временной аспект воли, связанный с последовательностью событий, в то время как "воля есть целостное явление реальности" [1995, с. 59].

В. В. Никандров исходит в своей классификации волевых качеств из представления о наличии в проявлениях воли пространственно-временных и информационно-энергетических параметров. Пространственная характеристика заключается в направлении волевого действия на самого субъекта; временна?я - в ее процессуальности; энергетическая - в волевом усилии, при котором затрачивается энергия; информационная - в мотивах, цели, способе действий и достигнутом результате.

В соответствии с этим к пространственному параметру В. В. Никандров относит самостоятельность (независимость, целеустремленность, уверенность), к временно?му - настойчивость (упорство, терпение, упрямство, стойкость, твердость, принципиальность, последовательность), к энергетическому - решительность и самообладание (выдержка, контроль, смелость, отвага, мужество), к информационному - принципиальность.

Эта классификация тоже неидеальна, так как многие термины дублируют друг друга (стойкость - твердость, самостоятельность - независимость, самообладание - решительность, отвага - мужество), и, кроме того, во всех волевых качествах проявляется волевое усилие, а следовательно, и энергия, поэтому энергетический параметр должен быть отнесен ко всем качествам, а не только к решительности и самообладанию.

Среди спортивных психологов принято разделять волевые качества по степени их значимости для того или иного вида спорта. Чаще всего их делят на общие и основные. Первые имеют отношение ко всем видам спортивной деятельности, вторые определяют результативность в конкретном виде спорта. К общим волевым качествам П. А. Рудик [1962], Е. П. Щербаков [1986] отнесли целеустремленность, дисциплинированность и уверенность. А. Ц. Пуни и Б. Н. Смирнов считали общим волевым качеством только целеустремленность.

Основными качествами П. А. Рудик и Е. П. Щербаков назвали настойчивость, упорство, выдержку и самообладание, смелость и решительность, инициативность и самостоятельность.

Ф. Генов [1971] и А. Ц. Пуни [1977] разделили волевые качества на три группы: ведущие для данного вида спорта, ближайшие к ведущим и следующие за ними (поддерживающие).

Попытку в какой-то степени исправить создавшееся положение с дифференциацией и классификацией волевых качеств предприняли с помощью факторного анализа В. А. Иванников и Е. В. Эйдман [1990]. Их усилия были направлены на установление семантических связей между понятиями, характеризующими волевую активность человека. Для этого испытуемым предлагался набор из 16 волевых (по мнению авторов) качеств, наиболее часто встречающихся в различных классификациях, степень выраженности которых данный субъект оценивал у себя с помощью метода семантического дифференциала от 0 до 100 %. К сожалению, и в этом исследовании доказательством волевой модальности того или иного свойства личности являлось только установление статистической связи между разными свойствами, их определенная группировка после проведенной факторизации. Содержательная сторона каждого свойства авторами не рассматривалась, а принималась ими как нечто, не требующее доказательств. Между тем, остается сомнительным то, что как волевые определены такие нравственные качества, как обязательность, принципиальность, ответственность или самостоятельность и деловитость. Да и другие характеристики (спокойный, энергичный) скорее относятся к темпераменту, чем к воле. Неизвестно, были ли испытуемые хотя бы приблизительно ознакомлены с научным пониманием того или иного волевого качества. Не выяснялось и то, какой смысл вкладывают сами испытуемые в каждое предложенное им понятие. Ведь нет никаких гарантий того, что решительность, например, все понимают одинаково, если даже сами психологи определяют ее по-разному.

Не случайно набор этих качеств оказался в различных профессиональных группах разным. Ведь оценивались, по существу, не столько волевые, сколько профессионально важные качества (что отмечали и сами авторы). Поэтому у спортсменов наряду с истинно волевыми качествами (терпеливостью, настойчивостью, решительностью, целеустремленностью) в той же группе оказалась одаренность, а у торговых работников - обязательность и деловитость.

Трудно объяснимым и для самих авторов оказалось объединение в первом факторе нравственных и энергетических характеристик, хотя там же была и смелость, не всегда проявляемая по нравственному мотиву и, кроме того, вошедшая в третий фактор, характеризующий, как считали авторы, собственно волевую регуляцию.

Справедливости ради надо сказать: сами авторы рассматривали данное исследование как пилотажное, лишь намечающее пути эмпирической верификации существующих концепций волевых качеств, и считали, что полученные результаты требуют проверки в реальных и специфических условиях их проявления.

Другим путем в решении проблемы классификации волевых качеств пошел В. К. Калин [1989б]. Он, исходя из функций волевой регуляции, разделил волевые качества на базальные (первичные) и системные (вторичные). К первым В. К. Калин отнес энергичность, терпеливость, выдержку и смелость.

По мере накопления жизненного опыта базальные волевые качества постепенно "обрастают" знаниями и умениями, необходимыми для того, чтобы осуществлять волевую регуляцию различными способами, компенсирующими недостаточно эффективное проявление волевых усилий. Таким образом, низкий уровень развития каких-либо базальных качеств вынуждает образовывать более сложные системные (вторичные) волевые качества из элементов, выполняющих компенсаторные функции.

Системность вторичных волевых качеств связана, по мнению В. К. Калина, не только с включением в них ряда базальных волевых качеств как составных частей, но и с накоплением знаний и умений в волевой регуляции, использованием самых различных непосредственных и опосредованных способов регуляции, с широким включением функциональных проявлений, относящихся к интеллектуальной и эмоциональной сферам. Последнее, отмечает автор, позволяет ставить вопрос о разделении системных качеств на собственно волевые и охватывающие функциональные проявления разных сфер (волевой, эмоциональной и интеллектуальной). Примером системного собственно волевого качества может служить храбрость, включающая как составные части смелость, выдержку и энергичность.

К системным вторичным волевым качествам В. К. Калин относит также настойчивость, дисциплинированность, самостоятельность, целеустремленность, инициативность, организованность, включающие в себя функциональные проявления не только волевой сферы, но и других сторон психики. В этих качествах наиболее выражена, отмечает автор, личностная саморегуляция деятельности.

Высшим и наиболее сложным системным волевым качеством В. К. Калин считает самоуправление организацией психических функций , т. е. способность и умение легко (быстро и с наименьшими затратами) создавать и поддерживать такую функциональную организацию, которая наиболее адекватна целям и условиям предметной деятельности. Это системное качество связано с тем, насколько глубоко знает человек особенности и закономерности функционирования своей психики. Большое место в выработке этого умения занимает профилактика (исключение) случаев установления взаимодействия со средой через энергоемкие функции и минимизация энергозатрат на саму волевую регуляцию за счет подбора наиболее адекватных способов волевой регуляции.

Если под системностью понимать многокомпонентное строение волевых качеств, то, с моей точки зрения, базальные, по терминологии В. К. Калина, волевые качества тоже являются системными, так как включают в себя минимум три разноуровневых компонента: психологический (моральный), о котором говорил И. М. Сеченов, физиологический (волевое усилие) и нейродинамический (типологические особенности свойств нервной системы).

Не претендуя на создание еще одной классификации, в данной работе я выделил для рассмотрения два класса волевых качеств: собственно волевые ("простые") и морально-волевые ("сложные"). В свою очередь собственно волевые я разделил на две группы. Первая характеризует целеустремленность, длительность удержания побуждения, волевого усилия (терпеливость, упорство, настойчивость), вторая - самообладание (смелость, выдержку, решительность).

Глава 8. Характеристика отдельных волевых качеств

8.1. Волевые качества, связанные с целеустремленностью

В учебном пособии "Психология спорта высших достижений" [1979] целеустремленность определяется как сознание важнейших жизненных целей, их четкое и ясное представление, вера в эти цели, умение вникнуть в их сущность. Сходное определение дали Н. П. Гуменюк и В. В. Клименко: "Целеустремленность личности спортсмена характеризуется предвидением в сознании продукта своей деятельности, на который она направлена" [1987, с. 267]. При таком понимании целеустремленность является не волевым, а мотивационным свойством личности, ее направленностью. Более адекватное понимание целеустремленности дается в "Словаре русского языка" С. И. Ожегова [1985]: целеустремленного человека автор определяет не только как имеющего ясную и определенную цель, но и стремящегося к ее достижению .

Когда говорят об устремленности к чему-то, то при этом, как правило, имеют в виду наличие удаленной цели, хотя явно это и не обозначают. Однако для иллюстрации целеустремленности и силы воли приводят примеры, связанные именно с долговременностью достижения цели. Недаром А. С. Макаренко отмечал, что человек, определяющий свое поведение самой близкой перспективой, есть человек самый слабый.

Н. Д. Левитов [1958] считал, что целеустремленность может быть как близкой (направленной на ближайшие цели), так и перспективной (когда ставятся отдаленные, последовательно достигаемые цели). Близкое к этому определение дала и В. И. Жуковская - как "умение человека ставить ближайшие и отдаленные цели своей деятельности и жизни, подчинять им свое поведение" [1970, с. 334].

С моей точки зрения целеустремленность - это сознательная направленность личности на достижение ближайшей или отдаленной по времени цели . Целеустремленность может быть связана с увлеченностью своим делом, вследствие чего она поддерживается интересами, эмоциональной привлекательностью выполняемой деятельности; а отсутствие интереса связано с отсутствием целеустремленности, что прекрасно описано А. С. Пушкиным в поэме "Евгений Онегин":

Онегин дома заперся,

Зевая, за перо взялся,

Хотел писать - но труд упорный

Ему был тошен; ничего

Не вышло из пера его...

...И снова, преданный безделью,

Томясь душевной пустотой,

Уселся он - с похвальной целью

Себе присвоить ум чужой;

Отрядом книг уставил полку,

Читал, читал, а всё без толку:

Там скука, там обман иль бред;

В том совести, в том смысла нет;

На всех различные вериги;

И устарела старина,

И старым бредит новизна.

Как женщин, он оставил книги,

И полку с пыльной их семьей,

Задернул траурной тафтой.

Физиологическим механизмом целеустремленности является возникновение в мотивационной сфере человека стойкой инерционной доминанты, которая может управлять всем жизненным укладом человека, тормозя другие влечения и интересы. Вследствие этого целеустремленный человек не разменивается на мелочи, не тратит свое время и силы на второстепенные для него цели. Он ясно представляет себе то, к чему он стремится и за что борется. Такую целеустремленность называют одержимостью.

Целеустремленность присуща многим великим деятелям искусства и науки. Р. Роллан описывал, как исступленно работал Микеланджело над росписью Сикстинской капеллы. Ярким примером целеустремленности является творческая жизнь И. Е. Репина. К. И. Чуковский отмечал его удивительную силу воли, присущую ему настойчивость: "...когда к старости у него стала сохнуть правая рука и он не мог держать ею кисть, он сейчас же стал учиться писать левой, чтобы ни на минуту не оторваться от живописи. А когда от старческой слабости он уже не мог держать в руках палитру, он повесил ее, как камень, на шею при помощи особых ремней и работал с этим камнем с утра до ночи" [1969, с. 35]. Фанатичной целеустремленностью отличался И. П. Павлов, который позволил себе прекратить занятия наукой на длительное время только один раз - после женитьбы. Неслучайно он призывал молодежь, избравшую родом своих занятий науку, к страстности в ее изучении.

Однако практика показывает, что всегда на каком-то этапе достижения отдаленной или близкой цели возникают трудности, прежде всего субъективного порядка (утомление, пресыщение, разочарование при неудаче и т. п.), которые преодолеваются в основном волевым усилием. Поэтому целеустремленным может быть только тот, кто проявляет терпеливость, упорство и настойчивость.

И неслучайно в учебнике "Психология" [1984] целеустремленность определяется как проявление воли, характеризующееся ясностью целей и задач, планомерностью деятельности и конкретных действий, сосредоточенностью действий, мыслей и чувств на непреклонном стремлении к достижению поставленной цели. Целеустремленный человек ясно видит перспективную цель , сосредоточен на решении близких и далеких задач, мобилизует волевые усилия на преодоление всего, что мешает достижению намеченной цели.

В то же время не всякое проявление целеустремленности можно относить к волевой регуляции.

Терпеливость. В психологии в качестве волевого проявления чаще всего рассматривается терпение. Однако терпение проявляется во многих несходных ситуациях и потому получает различное наименование: выдержка, стойкость, упорство и т. д. Поэтому терпение и терпеливость нередко отождествляют, да и саму терпеливость понимают по-разному: о ней часто говорят как о длительности поддержания волевого усилия (В. К. Калин [1983]), о специальной выдержке (К. Л. Бабаян [1977]).

Я рассматриваю терпеливость как волевое качество, являющееся одним из видов проявления терпения. Выделяя это волевое качество (Е. П. Ильин [1980]), я руководствовался следующими соображениями. Во-первых, термин "терпеливость" постоянно употребляется тренерами для характеристики воли спортсменов, деятельность которых связана с выносливостью при нагрузках, при этом понятие "терпеливость" не отождествляется с понятием "выносливость". Во-вторых, терпеливость отражает специфическое проявление волевых усилий, направленных на преодоление состояний, препятствующих продолжению физической работы (утомление, недостаток кислорода в крови и т. п.).

В моем понимании терпеливость - это свойство человека длительное время терпеть с помощью волевого усилия неблагоприятные, в основном - физиологические состояния: усталость, гипоксию, голод, жажду, боль . Терпеливость проявляется и в ситуации ожидания желаемого (см. приводимую ниже цитату из Х. Хекхаузена; авторы экспериментов установили значимость ситуативных факторов для проявления терпения, но, к сожалению, не показали индивидуальные различия в обнаружении этого качества).

...

Особого рода препятствия создают конкурирующие тенденции действия, особенно если они возникают прямо на пути готовой к реализации интенции. Для изучения подобных явлений используется парадигма "отсрочки удовлетворения" (delay gratification), которая была разработана Мишелем [Mischel, 1974]. Эксперимент проводился следующим образом: детям было сказано, что они получат сладости только в том случае, если будут терпеливо дожидаться экспериментатора. Дети получали большее вознаграждение, если они дожидались прихода экспериментатора, и меньшее, если, не дождавшись, начинали звать его, пытаясь ускорить его приход [Mischel, Ebbsen, 1970]. В эксперименте ставился следующий вопрос: при каких условиях дети могут лучше противостоять напряжению, связанному с желанием как можно быстрее получить вознаграждение, и терпеливо дожидаться возвращения экспериментатора?

Первые результаты эксперимента показали, что если предмет вознаграждения отсутствует в поле зрения, то это помогает легче перенести напряжение, связанное с отсрочкой получения вознаграждения.

В последующем оказалось, что решающее значение имеет не физическое присутствие вознаграждения, а его когнитивная репрезентация. Способность ждать повышалась, если испытуемый пытался представить себе вознаграждение в виде картины, изображения [Mischel, Moore, Zeiss, 1976] или если его внимание было направлено на те аспекты награды, которые не были связаны с ее потреблением [Mischel, Baker, 1975]. При непищевых стимулах способность к ожиданию усиливалась, если награда постоянно находилась перед глазами [Yates, Mischel, 1979].

...Начиная с 5-летнего возраста у детей появляются метаволевые знания о том, какие контрольные стратегии распределения внимания и переработки информации следует применять для того, чтобы получать большее вознаграждение.

Хекхаузен Х.

Мотивация и деятельность. СПб., 2003. С. 316

Длительность волевой активности зависит от энергетики активности: чем больше энергетические ресурсы организма, тем дольше человек может сохранять волевое напряжение. В отличие от настойчивости, как отмечает В. К. Калин, при проявлении терпеливости мобилизация ресурсов осуществляется по механизмам инициативной регуляции.

Е. П. Щербаков [1986] утверждает, что введенное мною в теорию физического воспитания волевое качество "терпеливость" (почему только в теорию физического воспитания?) не отражает характера деятельности в физическом воспитании и спорте, поскольку, по Д. Н. Ушакову, терпеливый - это тот, кто не жалуясь, безропотно переносит, мирится и т. п. "Смысл "терпеть" не носит главного назначения в физическом воспитании и спорте", - пишет Е. П. Щербаков [там же, c. 22]. Поэтому данный термин, полагает этот автор, будет иметь место в системе принуждения, в деятельности без активного самовыражения. При усталости в спортивной деятельности главными являются активные действия, а не терпение, считает он. С его точки зрения, это важно в методологическом и идеологическом плане. Сосредоточение внимания на тягостях и физиологических ощущениях приводит, по мнению Е. П. Щербакова, к усугублению состояния. "В советской системе физического воспитания отсутствуют виды спорта, в которых основное назначение, как цель и как результат, было бы связано с болями, тягостями, страхом. Для материалиста, свободного раскрепощенного человека, волевое качество "терпеливость" не дает полного сознательного самовыражения собственного "я". Назначение советского спорта - воспитание не терпеливых исполнителей, а активных строителей коммунизма, способных воплощать в жизнь идеи КПСС, потребности своего общества", - заключает автор.

Странно, но Е. П. Щербаков не учел, что кроме выделенного им значения слова "терпеливый" есть и другое, при котором терпеливый описывается как обладающий настойчивостью, упорством и выдержкой ("Толковый словарь русского языка"). Именно ввиду наличия такого значения термин "терпеливость" повсеместно употреблялся в спортивной практике даже в советское время и именно в таком значении он отвечает сущности волевого проявления, которое должен обозначать. Терпеливость действительно связана с принуждением, но только с особым его видом - самопринуждением, которое и есть одна из форм активного самовыражения личности. Е. П. Щербакову нравится обозначать терпеливость как настойчивость. Но от этого идейность этого качества не повышается: настойчиво можно стремиться к осуществлению и неблаговидных целей.

Вообще, понимание волевых качеств и их места в спортивной деятельности у Е. П. Щербакова весьма своеобразное. Например, гибкость тела, управление мышцами, наблюдение за расходом энергии он связывает с проявлением самообладания, ловкость - с инициативностью, быстроту - с самообладанием, решительностью и настойчивостью, максимальное проявление силы - с решимостью. В качестве показателя решительности он почему-то рекомендует использовать теппинг-тест (количество движений за первые 5 с). В целом же волевое качество Е. П. Щербаков понимает как отражение элементов модели функциональной структуры воли, в которую у него входят мотивы, цель, состояние, действия и оценка.

Но вернемся к волевому качеству терпеливости.

Терпеливость начинает проявляться с того момента, когда человек встречается с внутренним препятствием физиологического характера (неблагоприятным состоянием), начинает испытывать какое-либо внутреннее затруднение и переживать это затруднение. Таким переживанием при физической или умственной работе является чувство усталости. Я остановлюсь на его рассмотрении более подробно в связи с тем, что оно служит важным показателем для определения волевого качества терпеливости. Ведь если это чувство необъективно, то становятся необъективными и все методики, использующие его для измерения терпеливости.

Некоторые исследователи с недоверием относятся к субъективным переживаниям человека, причем чаще в роли недоверчивых оказываются психологи, например В. Шевчук [Szewczuk, 1961] и А. Н. Шадрин [1982]. Между тем физиологи рассматривают усталость как объективное явление, связанное с возникающим состоянием утомления (А. А. Ухтомский [1927], Д. И. Шатенштейн [1939], В. В. Розенблат [1961], Р. А. Шабунин [1969]). А. А. Ухтомский писал по этому поводу: "Мы оказались бы в довольно карикатурном положении, если бы задались правилом пренебрегать "субъективными" проявлениями утомления и до тех пор не верить человеку, что он устал, пока он не даст нам доказательств в виде отрицательной плетизмограммы или в виде чрезмерного дыхательного коэффициента. Так называемые "субъективные" показатели столь же объективны, как и всякие другие, для того, кто умеет их понимать и расшифровывать. Физиолог, более чем кто-либо, знает, что за всяким субъективным переживанием кроется физико-химическое событие в организме" [1952, с. 134]. В. В. Розенблат, видный специалист по утомлению, отмечал, что хотя ощущение усталости и является, как всякое вообще ощущение, фактором субъективного мира, оно в основе своей имеет определенные физиологические сдвиги в мозгу, и в этом смысле так же объективно, как любое другое физиологическое явление.

C этим мнением совпадает и высказывание В. И. Рождественской и И. А. Левочкиной [1972], что полное игнорирование чувства усталости, с чем нередко приходится сталкиваться, неправильно; это обедняет результаты многих исследований.

Действительно, в ряде исследований показано, что появление чувства усталости отражает в большинстве случаев момент возникновения состояния утомления. Ощущение мышечного утомления вначале локализуется в области работающих мышц и часто сопровождается болевыми ощущениями. По мнению болгарского физиолога Д. Матеева, накопление неокисленных продуктов метаболизма, гипоксия и другие сдвиги, развивающиеся при утомлении во внутренней среде работающей мышцы, являются причиной того, что афферентные импульсы, порожденные мышечной работой, становятся при ее продолжении все более и более сильными. Эта увеличивающаяся по силе афферентация представляет собой физиологическую сторону чувства усталости, которое при продолжении работы становится все более выраженным и даже может перерасти в острую боль, заставляющую человека прекратить работу.

Э. А. Голубева и В. И. Рождественская выявили возрастание дельта-ритма электроэнцефалограммы по мере нарастания чувства усталости, а по данным Р. А. Шабунина появление чувства усталости совпадает по времени со следующими изменениями физиологических показателей: увеличением суммарной электромиограммы (что свидетельствует о включении за счет дополнительного волевого усилия в одновременное сокращение сразу многих мышечных волокон), увеличением частоты сердечных сокращений и изменением глубины дыхания. Сходные данные получены Г. И. Мызаном [1976]: при появлении чувства усталости у работавших наблюдалось кратковременное уменьшение частоты пульса и дыхания (парасимпатическая реакция на желание прекратить работу), вслед за которым оба эти показателя резко увеличились (симпатическая мобилизационная реакция, связанная с поддержанием работы на заданном уровне, несмотря на возникающие трудности). Это сопровождалось и усилением потоотделения (рис. 8.1).

По данным Е. В. Эйдмана [1986], величина волевого компонента при выполнении предельного физического усилия обнаруживает значимые связи с показателями кислородного долга (r = 0,45; р < 0,01) и мощности порога анаэробного обмена (ПАНО) (r = 0,42; р < 0,01), что свидетельствует о зависимости этой величины и от анаэробных возможностей человека, мобилизуемых с помощью волевого усилия.

Все эти данные показывают, что чувство усталости возникает не случайно, а является отражением физиологических сдвигов, свидетельствующих о попытке человека преодолеть с помощью волевого усилия возникшее затруднение в поддержании заданного уровня работоспособности. Следовательно, момент появления чувства усталости, при условии удержания испытуемым заданного усилия, может служить исходной точкой измерения времени терпения, по которому судят о волевом качестве терпеливости (в спортивной педагогике это время называют фазой компенсированного утомления). Это подтверждают следующие данные, полученные Г. И. Мызаном.

Совпадение объективных физиологических изменений с возникновением чувства усталости наблюдалось в группе спортсменов в 78 % случаев, в группе неспортсменов: при первом измерении - в 43 % случаев, а при повторном - в 65 % случаев. Это свидетельствует о том, что причиной такого совпадения или несовпадения является наличие или отсутствие у людей опыта в анализе своих мышечных ощущений. Естественно, у спортсменов этот опыт больше, поэтому и процент совпадений у них выше.

Существенные факты, доказывающие, что время терпения служит стабильной личностной характеристикой и вследствие этого может рассматриваться как показатель уровня проявления терпеливости, получены М. Н. Ильиной [1976]. Было выяснено, что, независимо от вида выполнявшихся физических упражнений, у конкретных субъектов время терпения, выраженное в процентах от общего времени выполнения упражнений, оставалось относительно постоянным. Это означает, что общее время выполнения упражнений, измеренное в секундах, при выполнении разных упражнений различно, а доля фазы компенсированного утомления (времени терпения) остается при этом постоянной (рис. 8.2).

У одних эта доля составляла 55-60 % от общего времени выполнения упражнений, у других - 35-40 %. Об относительном постоянстве данного показателя терпеливости свидетельствует и обнаруженная в том же исследовании достаточно высокая корреляция между значениями этого показателя при выполнении четырех различных физических упражнений. Стабильность проявления терпеливости получила подтверждение и в исследовании Г. И. Мызана, сравнивавшего время терпения в первой и второй попытках: коэффициент корреляции равнялся 0,771 - для спортсменов; и 0,842 - для спортсменок (во всех случаях р < 0,05-0,01).

Еще одним доказательством того, что время терпения является личностной волевой характеристикой, служат данные, полученные М. Н. Ильиной [1976] и В. Д. Гавриловым [1979] при исследовании корреляции между временем терпения при выполнении физической работы и временем терпения в пробе с задержкой дыхания (началом измерения времени терпения в последней пробе было появление у испытуемых желания сделать вдох). Коэффициенты корреляции оказались довольно высокими. Важно отметить, что желание сделать вдох, по данным А. И. Высоцкого, совпадает с моментом, когда в крови резко снижается содержание кислорода. Следовательно, терпение в данной пробе отражает борьбу человека с гипоксией, противоборство с помощью волевого напряжения рефлекторному акту вдоха.

Эти данные получили подтверждение и в исследовании Е. П. Щербакова [1986]. В процессе задержки дыхания у испытуемых с помощью оксигемографа и пневмографа регистрировались устойчивость оксигенации и сокращение диафрагмы и мышц грудной клетки. Волевой компонент, регистрация которого начиналась с момента падения содержания кислорода в крови, сокращения мышц грудной клетки и диафрагмы, обнаружил достаточно высокую и стабильную связь с общим временем задержки дыхания. Правда, из этих данных автор сделал довольно странные выводы, что, во-первых, по времени от начала задержки дыхания до сокращения мышц можно предсказать время окончания задержки, и во-вторых, поскольку это так, значит, волевой фактор проявляет себя не в процессе задержки, а до нее, в период подготовки к ней.

Доказательство правомочности таких заключений Е. П. Щербаков видит в следующих результатах. Испытуемые до задержки дыхания должны были оценить отношение к пробе и назвать время, в течение которого они смогут задерживать вдох. Было выявлено, что лица с положительным настроем на выполнение пробы имели более высокие показатели, чем лица с безразличным и отрицательным отношением (удивляться здесь нечему, вспомним рассуждения И. М. Сеченова о холодной и безличной воле: если не хочу терпеть, то и не буду). Поэтому и корреляция между ожидавшимся и показанным результатом оказалась положительной, правда, не очень высокой. Эти данные лишь подтвердили, что настрой, отношение к деятельности определяет степень мобилизации человека, приложения им волевых усилий (что отчетливо видно в ситуации соревнования).

При исследовании терпеливости (с использованием удержания усилия) групповым методом, и особенно методом соревнования, наблюдаются некоторые особенности. Чешские психологи П. Слепичка и А. Рихтецки [Slepicka, Richtecky, 1977] заметили, что при отрицательных взаимоотношениях между соревнующимися начало появления чувства усталости обозначается ими позже. Иногда это не преднамеренное стремление показать бо?льшую выносливость, а результат большего эмоционального возбуждения, которое может отодвигать появление усталости.

Сопоставление двух компонентов выносливости (времени до усталости и времени терпения) с типологическими особенностями нервной системы (М. Н. Ильина [1986]) подтверждает правомерность такого разделения. Так, время до появления чувства усталости больше у лиц со слабой нервной системой, а время терпения больше у лиц с сильной нервной системой. М. Н. Ильиной также установлено, что спортсмены, специализирующиеся в видах деятельности, требующих выносливости, обнаруживают большее время терпения в пробе со статическим усилием, чем специализирующиеся в скоростно-силовых видах спорта. Аналогичные данные получены В. П. Умновым [1984] при измерении терпеливости с помощью теста с задержкой дыхания. Можно предположить, что эти различия связаны не столько с фактором тренировки, сколько с естественным отбором лиц, обладающих высокоразвитым качеством терпеливости, в виды спортивной деятельности, требующей выносливости.

Это подтверждают и данные, полученные В. П. Умновым. Используя тест с задержкой дыхания, он показал на студентах, не занимающихся циклическими видами спорта (т. е. не тренирующихся на выносливость), что лица с большей терпеливостью имели и лучшие результаты в лыжных гонках.

Упорство и упрямство. Изучению упорства как самостоятельного волевого качества психологи уделили значительно меньше внимания, чем изучению настойчивости, по той причине, что упорство и настойчивость часто рассматриваются как одно и то же проявление силы воли. Больше говорят об упрямстве как негативном проявлении упорства.

П. А. Рудик определял упорство как волю к победе. Он акцентировал важную для понимания упорства как особого волевого качества характеристику: упорный человек не пасует перед неудачей.

Мною упорство понимается как стремление достичь "здесь и сейчас", т. е. одномоментно, желаемого или необходимого, в том числе и успеха в деятельности, вопреки имеющимся трудностям и неудачам . Оно носит характер приложения волевого усилия для достижения конкретной и близкой (оперативной) цели, например когда ученик пытается решить трудную математическую задачу, или когда юный музыкант разучивает гаммы, или когда спортсмен осваивает новый элемент техники спортивного упражнения, и т. п. Про упорство говорят тогда, когда у человека что-то не получается и он пытается это сделать еще и еще раз, но, как говорится, за один присест. Упорство часто характеризует волевые усилия при решении интеллектуальных задач, а не только двигательных.

...

Х. Хекхаузен [2003] понимал упорство как устойчивость тенденции действия (намерения) и выделял несколько уровней его проявления. На первом уровне своего выражения упорство проявляется в способности незавершенной тенденции действия напоминать о себе, если актуальная ситуация не отвлекает внимание на что-то иное и если не имеют место более сильные тенденции. На более высоком уровне упорство проявляется в том, что тенденция действия, будучи незавершенной, способна погасить сильные возбуждающие стимулы, исходящие из окружения. Наконец, третий уровень проявления упорства характеризуется тем, что человек может сохранить временное преимущество имеющейся тенденции действия перед вновь появляющейся более сильной тенденцией. Не правда ли, все это напоминает сохранение мотива (намерения) по механизму доминанты? Это сходство усиливает и ссылка Хекхаузена на динамическую теорию действия Аткинсона и Берча [Atkinson, Birch, 1970], основная идея которой состоит в том, что в определенный момент многие незавершенные тенденции борются за доступ к действию, но только одна из них в конце концов будет определять действие, а именно та, которая получает подкрепление из внешней ситуации (по А. А. Ухтомскому, это свойство доминанты подкрепляться сторонними раздражителями обозначается как эффект суммации возбуждения). Хекхаузен причислил к этим подкрепляющим "толкающую силу" внешним стимулам и внутренние: воображение и мышление.

То, о чем говорил Хекхаузен, в отечественной психологии принято обозначать как помехоустойчивость (включая и эмоциональную устойчивость). Характерно, что при описании упорства Хекхаузен ни разу не упоминал о необходимости использовать волевое усилие.

По данным Г. Н. Рыбка [2006], упорство тесно связано с мотивом достижения успеха (коэффициенты корреляции для различных выборок численностью 215, 219 и 231 человек равны 0,194, 0,229 и 0,312 при р < 0,004 и р < 0,001).

Упрямство . При рассмотрении упрямства, с моей точки зрения, допускаются две ошибки. Во-первых, нередко упрямство рассматривается как проявление слабоволия. С. Л. Рубинштейн, например, писал, что "хотя в упрямстве как будто проявляются упорство и настойчивость, все же упрямство и сила воли - нетождественные явления" [1946, с. 605]. С этим трудно согласиться. Упрямство - это тоже волевое проявление, но, в отношении его целесообразности в данной ситуации, имеющее негативную направленность или кажущееся таковым (правда, не с точки зрения самого субъекта). Решения, требования и просьбы при упрямстве носят формальный характер, поскольку они выдвигаются человеком вопреки разумным доводам, советам, указаниям других людей.

...

Правда, нельзя не отметить, что упрямство оценивается как негативное волевое проявление не всегда справедливо. Целесообразность прикладываемых для достижения цели усилий - весьма относительна. Многие, наверное, знают притчу о двух лягушках, попавших в банку со сметаной. Одна лягушка, убедившись, что выбраться невозможно, прекратила сопротивление и погибла. Другая продолжала прыгать и биться, хотя все ее движения казались бессмысленными. Но от ударов лапками сметана загустела, превратившись в плотный комок масла, - и лягушка, опершись на него, выбралась из банки. Так что не всегда упрямство означает бесполезность прилагаемых усилий.

Вторая ошибка - упрямство рассматривается как негативное проявление настойчивости, в то время как в действительности оно является "бессмысленным" или эгоистичным проявлением упорства. Упрямство противопоставлял настойчивости С. Л. Рубинштейн, когда писал: от настойчивости оно отличается своей объективной необоснованностью, и субъект упрямствует в своем решении только потому, что это решение исходит от него (этому соответствует пословица: "Вся рота идет не в ногу, только я один в ногу").

К. К. Платонов тоже определял упрямство как нецеленаправленную настойчивость, которая зависит иногда от инертности нервных процессов, но чаще является чертой характера.

Причины проявления упрямства различны. В детстве упрямство может быть формой протеста, выражающей недовольство необоснованным подавлением развивающейся самостоятельности, инициативности ребенка. В более позднем возрасте упрямство может явиться следствием стремления к самоутверждению.

Возникновению упрямства у детей и подростков способствуют неблагоприятные условия жизни и воспитания: игнорирование их существенных потребностей, грубое обращение или, наоборот, потакание их капризам и необоснованным требованиям. Не всегда умея разумно проявить свою самостоятельность, подросток становится неуступчивым по мелочам, начинает отстаивать неразумные решения. Упрямство чаще всего проявляется у эмоционально возбудимых и интеллектуально ограниченных людей.

Упрямство может закрепиться и стать устойчивым отрицательным свойством личности. Преодолеть упрямство трудно, особенно если человек сам этого не хочет.

С. Л. Рубинштейн к волевым проявлениям относил и негативизм. Он проявляется в "немотивированном" волевом противодействии всему тому, что исходит от других людей. С. Л. Рубинштейн полагал, что негативизм характеризует не силу, а слабость воли. Но почему же тогда он проявляется в волевом противодействии? Негативизм чаще всего встречается у детей (например, ребенок не хочет попробовать незнакомый ему фрукт), у подростков и у взрослых истерических субъектов.

Настойчивость. Важность настойчивости для характеристики поведения человека признана давно. Еще Мак-Дауголл считал настойчивость одним из объективных качеств целенаправленного поведения. Многие видные зарубежные психологи обращались к изучению этого феномена (К. Левин, [Levin, 1922], Дж. Аткинсон и Г. Литвин [Atkinson, Litwin, 1960], Р. Крутчер [Crutcher, 1934], Д. Райанс [Rayans, 1939], А. Кремер [Kremer, 1942], Н. Физер [Feather, 1962] и др.). Однако в понимании сущности этого волевого качества имеется ряд спорных моментов.

В отечественной психологии, как и в зарубежной, настойчивость часто подменяется другим волевым качеством - упорством, а для большинства психологов настойчивость и упорство - это одно и то же. Поэтому во многих определениях не указывается, о какой цели - отдаленной или сиюминутной - идет речь. Примером этому может служить определение настойчивости в "Психологическом словаре" [1983]: настойчивость характеризуется как волевое качество, направленное на то, чтобы неуклонно, вопреки трудностям и препятствиям, добиваться осуществления цели.

Исследование этого волевого проявления, обозначенного английским словом persistence , стало для зарубежных психологов самостоятельным направлением изучения мотивации, при этом понятию "воля" в американской психологии, например, вообще не нашлось места. Термин "persistence" имеет довольно широкое семантическое поле и помимо настойчивости включает в себя упорство, терпение, стойкость, последовательность и т. д. Это привело к тому, что фактически под общим названием стали изучаться если и не совсем разные, то по крайней мере не совсем тождественные, с моей точки зрения, волевые проявления: настойчивость, упорство, терпеливость.

Действительно, в одних случаях феномен настойчивости исследовался с помощью сложных интеллектуальных и подчас нерешаемых задач, в других случаях - с помощью тестов на физическую выносливость. Поэтому, очевидно, не случайно корреляции между результатами одного субъекта по различным тестам настойчивости получались низкими, практически незначимыми.

Настойчивость по В. К. Калину - это эмоционально-волевое качество, в котором эмоциональные и волевые компоненты на разных этапах деятельности могут быть представлены по-разному. При проявлении настойчивости имеет место выраженная сосредоточенность усилий человека на объекте, сознание обращено к предметному плану деятельности, который имеет отчетливую жизненную значимость. В поведении человека проявляется эмоциональная привязанность к цели деятельности. Мобилизация ресурсов происходит с широким использованием механизма эмоций. Замечу, что все это можно отнести не только к настойчивости, но и к таким волевым качествам, как упорство и терпеливость.

В "Психологическом словаре" [1983] настойчивость определяется как качество личности, заключающееся в умении добиваться поставленной цели, преодолевая при этом внешние и внутренние препятствия. Настойчивость характеризуется упорным стремлением достичь желаемого. Но и в этом определении не указано, о какой цели идет речь - о ближней или отдаленной по времени. А это при выделении настойчивости в качестве самостоятельного волевого качества имеет принципиальное значение.

Однако другими авторами настойчивость связывается прежде всего с преодолением трудностей при достижении отдаленной по времени цели. С. Л. Рубинштейн писал: "Некоторые люди вносят сразу большой напор в свои действия, но скоро "выдыхаются"; они способны лишь на короткий наскок и очень быстро сдают. Ценность такой энергии, которая умеет брать препятствия лишь с налета и спадает, как только встречает противодействие, требующее длительных усилий, невелика. Подлинно ценным качеством она становится, лишь соединяясь с настойчивостью. Настойчивость проявляется в неослабности энергии в течение длительного периода [курсив мой. - Е. И. ], невзирая на трудности и препятствия". И далее С. Л. Рубинштейн продолжал: "Ненастойчивость обычно проявляют люди, не способные гореть тем делом, которое они делают, или легко воспламеняющиеся, но быстро охлаждающиеся. Когда порыв, который человек вносит в борьбу за достижение поставленной им цели, накален страстью и озарен чувством, он выливается в энтузиазм" [1999, с. 607].

В учебнике "Психология" [1984] настойчивость (вместе с упорством) определяется как проявление воли, характеризующееся длительным сохранением (нередко и повышением) энергии и активности в борьбе за достижение цели, в преодолении многих (в том числе неожиданно возникающих) препятствий.

В. В. Богословский [1973] определял настойчивость как волевое свойство личности, которое проявляется в способности длительное время направлять и контролировать поведение в соответствии с намеченной целью.

...

...

Я определяю настойчивость как систематическое проявление силы воли по реализации долговременной мотивационной установки, как стремление человека достичь отдаленной по времени цели, несмотря на возникающие препятствия и трудности .

Проявление настойчивости в значительной мере зависит от: 1) степени уверенности человека в достижимости цели; 2) мотивации достижения (стремления к успеху); [5] 3) уровня притязаний; [6] 4) наличия волевых установок на преодоление затруднений. Роль последних в успешности учения отмечалась А. И. Самошиным [1967]. Реализуется настойчивость через многократное проявление упорства и терпеливости, следовательно, наличие у человека этих волевых качеств обусловливает в значительной степени и его настойчивость.

Конечно, на пути достижения отдаленной по времени цели человек может терпеть и отдельные неудачи. В связи с этим нельзя не коснуться вопроса о наличии у людей фрустрационного порога. Он характеризует быстроту возникновения фрустрационного состояния человека при неоднократно испытываемой неудаче. Кроме того, что разные люди обладают разным фрустрационным порогом (у одного состояние фрустрации наступает после двух-трех неудач, у другого - при большем их количестве), они и реагируют на фрустрацию различно. При импунитивной форме реагирования человек опускает руки, считая себя не способным преодолеть возникшие трудности. При экстрапунитивном реагировании на неудачи человек считает их причинами внешние факторы, случай, и наоборот, стремится доказать, что он может справиться с возникшими трудностями, т. е. усиливает проявление своей настойчивости.

8.2. Волевые качества, характеризующие самообладание

П. А. Рудик определял самообладание как способность не теряться в трудных и неожиданных обстоятельствах, управлять своими действиями, проявляя при этом рассудительность и сдерживая отрицательные эмоции.

По П. И. Иванову, самообладание - это власть человека над самим собой. Конкретизируя это определение, автор отмечал, что самообладание предполагает наличие сильной воли, выражающейся в подавлении таких состояний человека, которые препятствуют достижению поставленных целей. При этом в состав подавляемых состояний у автора попали не только страх, гнев, но и усталость, боль. Кроме того, самообладание означает подавление привычки, стремления, рефлекса. Таким путем под самообладание можно подвести любое проявление силы воли и сделать эти понятия синонимичными.

Не очень конкретно высказывался по поводу этой характеристики силы воли и К. К. Платонов [1984], который определял самообладание как форму психической саморегуляции через сознательное управление психическими процессами и волевое воздействие на них. Более адекватное определение самообладания дано, с моей точки зрения, в "Словаре по этике" [1983], где это волевое проявление понимается как моральное качество, выражающееся в способности и привычке человека контролировать чувственную сторону своей психики (эмоции, чувства, желания, привычки, склонности) и подчинять свою деятельность решению сознательно поставленных перед собой задач и требованиям человеческого общежития. Отсутствие же самообладания приводит к трусости, бестактности, грубости, распущенности.

Ф. Н. Гоноболин и В. В. Богословский сводили самообладание к выдержке. Это, конечно, лучше, чем считать, что выдержка и самообладание - рядоположные волевые проявления, как отмечается в публикациях многих авторов и во многих учебниках по психологии (например, в учебном пособии Н. П. Гуменюка и В. В. Клименко [1987]), но все же самообладание - это не только выдержка.

П. А. Рудик отмечал, что человек с самообладанием не теряется в минуты опасности, не поддается панике, сохраняя ясность ума и сообразительность.

Я считаю, что самообладание является собирательной волевой характеристикой, которая включает в себя выдержку, смелость и отчасти решительность, т. е. те волевые качества, которые связаны с подавлением отрицательных эмоций, вызывающих нежелательные для человека побуждения. Самообладание связано с самоконтролем и саморегуляцией эмоционального поведения, с самоограничением эмоционального реагирования и зависит, как отмечал С. Л. Рубинштейн, от соотношения между аффектом и интеллектом.

Выдержка. В бытовом сознании это качество отражается как хладнокровие, отсутствие горячности в поведении при возникновении конфликта. Нельзя не отметить, что это понимание более конкретно и содержательно, чем научные определения этого качества, даваемые в различных публикациях.

По В. И. Селиванову, "выдержка - это способность и умение сознательно затормаживать импульсы, мешающие осуществлению цели. Выдержка в поведении человека проявляется в разных формах: в задержке моторной импульсивности; в сдерживании и подавлении ненужных в данный момент чувств, мыслей и привычек; в общем замедлении или ослаблении психических процессов и др... Выдержка является основой формирования самообладания - способности в любой ситуации владеть собой, контролировать свое поведение. Без выдержки нет дисциплинированности, организованности, самостоятельности и мужества как высшего проявления воли" [1992, с. 138].

В "Словаре по этике" [1983] выдержка определяется как моральное качество, в котором находят конкретное проявление определенные стороны самообладания. Выдержка включает в себя умение человека осуществлять контроль над своими чувствами, подчинять свои действия поставленной цели, несмотря на возникающие препятствия и непредвиденные обстоятельства (настойчивость); способность преодолевать трудности, подавлять в себе малодушное желание отказаться от намеченных задач (упорство); верность избранным идеалам и принципам вопреки тяготам и лишениям, пассивному и активному противодействию и принуждению со стороны открытых врагов (стойкость); умение подавлять в себе раздражение, пессимистические или, наоборот, авантюристические настроения при столкновении с сопротивлением окружающих. В данном понимании выдержки отсутствует ее специфичность.

У П. А. Рудика [1967] выдержка по существу означает терпеливость, так как этот автор определял ее как способность переносить большие напряжения, преодолевать чувство усталости, превозмогать боль.

Более адекватно, с моей точки зрения, выдержка охарактеризована В. К. Калиным [1983] и в учебном пособии "Психология спорта высших достижений" [1979].

В. К. Калин определяет выдержку как способность волевым усилием быстро затормаживать (замедлять, ослаблять) излишнюю активированность, сдерживать и подавлять ненужные в данный момент чувства, мысли и привычки.

В упомянутом учебном пособии выдержка и самообладание характеризуются как способность осознанно владеть собой, своими эмоциями, мыслями, действиями.

Мною выдержка понимается как устойчивое проявление способности подавлять импульсивные, малообдуманные эмоциональные реакции, не поддаваться искушению, т. е. подавлять сильные влечения, желания . Это качество выражается в устойчивом проявлении в случае необходимости состояния сдержанности, внешней невозмутимости, несмотря на сильное желание отомстить обидчику, ответить грубостью на грубость; выдержка также обнаруживается в подавлении желания съесть то, что запретили врачи, закурить, когда рядом курят другие, если принято решение бросить курить, и т. п. По сути в этом качестве проявляется тормозная функция воли.

Выдержку нельзя смешивать с эмоциональной невозбудимостью, внутренней невозмутимостью, бесчувственностью.

На первый взгляд может показаться, что к выдержке следует отнести и терпеливость, о которой речь шла выше. Недаром при задержке дыхания экспериментатор говорит испытуемому: "Терпи, сколько выдержишь". Однако это все же разные волевые проявления. Как правильно отметил В. К. Калин, выдержка связана с подавлением спонтанно возникшей активности, с торможением действия. Терпеливость же, наоборот, связана с волевым поддержанием активности, с мобилизацией энергии для выполнения действия.

Несдержанность свидетельствует об отсутствии у человека выдержки. Проявляется в агрессивном поведении.

Агрессивное поведение (от лат. аggressio - нападение) традиционно понимается как агрессия. Последняя как политический термин обозначает вооруженное нападение одного государства на другое и захват чужих территорий или насильственную смену власти. Отсюда в психологии агрессивное поведение чаще всего оценивается негативно, как нанесение физического или морального вреда какому-то лицу.

Прежде чем перейти к рассмотрению агрессивного поведения как проявления несдержанности, замечу, что в последние десятилетия отношение к агрессивному поведению стало претерпевать изменения. Все чаще говорят не только о негативном характере агрессии, но и о позитивном агрессивном поведении . И для этого действительно есть веские основания. Напомню, что понятие "агрессия" переводится с латинского как нападение, атака. Атака же означает быстрое и решительное наступление в споре, в игре и т. п. Отсюда говорят об атакующем стиле ведения дискуссии, спортивного поединка. Нападать на противную сторону в споре, навязывать ей свою волю, предъявляя свои аргументы, это означает осуществлять агрессивное поведение, так как тем самым ущемляются интересы другой стороны. Всякий убежденный в своей правоте человек, ввязывающийся в спор или вступающий в дискуссию, поневоле становится "агрессором". При этом нередко для такого поведения требуется проявлять социальную смелость, принципиальность, так как спор с начальством в агрессивной манере может иметь неприятные последствия.

С другой стороны, любой запрет и наказание оказываются ущемлением интересов субъекта, т. е. в какой-то степени насилием. Следовательно, запрещающий и наказывающий ребенка родитель или педагог совершают по отношению к нему акт агрессии (зарубежные психологи говорят в этом случае об инструментальной агрессии, т. е. агрессии, используемой как средство достижения цели). Но разве можно эту агрессию назвать негативной? Она ведь направлена на благо ребенка, а не во вред ему. При этом нередко родитель усилием воли подавляет в себе чувство жалости к ребенку ради пользы дела, проявляет упорство и настойчивость в своих требованиях.

Таким образом, из приведенных примеров видно, что позитивное, а порой и негативное агрессивное поведение нуждается, как правило, в проявлении человеком ряда волевых качеств: смелости, решительности, настойчивости. В то же время негативное агрессивное поведение может рассматриваться и как отсутствие силы воли, а именно отсутствие сдержанности, самообладания. Зарубежные психологи признают, что фрустрация не всегда приводит к агрессивному поведению, так как у человека существуют механизмы торможения, препятствующие осуществлению агрессивных намерений. Одним из таких механизмов служит трусливость человека. Так, при наличии достоверной связи между суммарными показателями агрессивности и конфликтности (выраженностью восьми конфликтных свойств личности) данная связь у трусливых менее тесная, чем у нетрусливых. Это говорит о том, что высокая конфликтность может и не приводить к агрессивному поведению у трусливых или вызывать косвенную агрессию, а не прямую.

Долготерпение (стоицизм). Это волевое проявление психологами не выделяется ни как разновидность выдержки, ни как самостоятельное волевое качество. Однако в его существовании вряд ли приходится сомневаться. По крайней мере, поэты используют это понятие (у Л. А. Мея одно из стихотворений начинается словами: "О Господи, пошли долготерпенье!") и описывают его (вспомним русскую народную песню "Когда я на почте служил ямщиком": герой этого повествования, описывая свои страдания после смерти любимой девушки, восклицает: "Налейте, налейте скорее вина, / Рассказывать больше нет мочи!"). Вот эта способность человека долго переносить без срывов страдание, душевную муку, жизненные невзгоды, быть стойким и является сущностью долготерпения или стоицизма.

...

...

Смелость. Как в быту, так и в психологии смелость определяется многими синонимичными понятиями: бесстрашие, неустрашимость, отвага, героизм, мужество, храбрость, лихость, удаль, доблесть.

К. К. Платонов родовым понятием считал бесстрашие и выделял три его формы: смелость, храбрость и отважность. Смелый человек, по мнению К. К. Платонова, тот, который выполняет задание, несмотря на то, что знает о его опасности. Храбрость связана с эмоциональным переживанием боевого возбуждения, упоения опасностью. Храброму опасность нравится. А отважным можно быть только достигая общественно значимой цели. Страх у отважного вытеснен чувством долга. Я полагаю, что эти формы проявления смелости не относятся к личностным особенностям человека, а отражают его различные состояния и различную значимость целей для самого человека и для общества.

Отсутствие у человека смелости также характеризуется многими понятиями: робость, боязливость, осмотрительность, пугливость, трусость. Как будет показано ниже, семантика некоторых из них искажает суть волевого качества смелости. В чем же эта суть состоит?

В "Словаре по этике" [1983] смелость определяется как способность человека преодолевать в себе чувство страха, неуверенности в успехе, опасения перед трудностями и неблагоприятными для него последствиями. Далее там говорится, что смелость предполагает:

* решительные действия во имя достижения поставленной цели;

* верность избранным идеалам и принципам вопреки враждебным обстоятельствам и давлению со стороны других людей;

* откровенное выражение своего собственного мнения, особенно когда оно противоречит устоявшимся или санкционированным властью взглядам; непримиримость в отношении всякого зла и несправедливости.

Нетрудно заметить, что эти три пункта относятся к так называемой социальной смелости . Поэтому неудивительно, что по мысли автора статьи конкретными выражениями смелости наряду с подвигом являются также почин и инициатива.

Там же отмечается, что смелость тесно связана с такими моральными качествами, как мужество, стойкость, принципиальность, самообладание, инициативность. Нравственная оценка смелых поступков зависит от их конкретного социального содержания. Они положительно оцениваются, когда направлены на осуществление справедливых и гуманных целей. В противном случае акты смелости могут быть проявлением отчаяния, бравады, показного фрондерства, анархистского бунтарства, нигилизма и авантюризма.

Противоположна смелости трусость . Она рассматривается в словаре как отрицательное моральное качество, как проявление малодушия и характеризует поведение человека, который оказывается не в состоянии совершить поступки, соответствующие моральным требованиям (или, наоборот, воздержаться от аморальных действий), из-за неспособности преодолеть страх перед природными или общественными силами.

Такое понимание, а главное - отношение к трусости не может не вызвать удивления и сожаления. Выходит, каждый человек обязан преодолевать страх, а неспособность его преодолеть становится для человека клеймом, превращается, с точки зрения авторов словаря, в нежелание преодолеть этот страх. Действительно, трусливое поведение может быть проявлением расчетливости, когда в его основе лежит опасение навлечь на себя неблагоприятные последствия (чей-либо гнев, боязнь потерять имеющиеся блага или общественное положение). Но оно же может быть, как отмечает сам автор статьи, и подсознательным выражением стихийного страха перед неведомым. За что же здесь клеймить человека?

Думается, что рассматривать любое проявление трусости как отрицательное в социальном аспекте, так же как любое проявление смелости - как подвиг, неправомерно.

П. А. Рудик определял смелость как способность активно действовать для достижения цели в опасных и трудных ситуациях, сознавая возможность тяжелых для себя последствий, например возможность получить травму.

В учебном пособии "Психология спорта высших достижений" [1979] о смелости говорится, что это способность правильно действовать в опасных ситуациях, продуманно идти на риск.

По В. К. Калину, смелость - это способность при возникновении опасной ситуации (для жизни, здоровья, престижа) сохранять устойчивость организации психических функций , выражающуюся в отсутствии снижения качества деятельности.

Обращает на себя внимание, что в последних трех определениях о переживании страха, боязни речь не идет. Очевидно, это не случайно, так как, например, В. К. Калин отмечает, что у смелого редко возникает боязнь или испуг. Смелость проявляется, писал он, в способности блокировать в зародыше эти эмоции. Он полагал, что блокировать эмоцию и подавить уже развившуюся - это не одно и то же. Во втором случае проявляется выдержка. Страх у смелых и трусливых, по мнению В. К. Калина, имеет разную детерминацию. У первых это скорее связано с мотивационными факторами (например, с личной значимостью возможной потери), а у вторых - с определенным комплексом типологических особенностей нервной системы (замечу в связи с этим, что данные особенности сами не могут вызвать то или иное состояние; они лишь облегчают или затрудняют его возникновение). Смелый, но недостаточно выдержанный человек, предполагает В. К. Калин [1983], не всегда сможет преодолеть испуг.

Здесь нужно внести некоторую ясность. Первое. Если нет переживания страха, то с чем тогда бороться, что преодолевать? Второе. Страх и испуг - несколько разные состояния по своему генезису. Испуг , как уже говорилось ранее, - это неожиданный страх (реакция человека - вегетативная и двигательная - на неожиданный сильный раздражитель), и потому он не управляем сознанием и волей человека. Страх как защитная биологическая реакция организма возникает при оценке человеком наличной или предстоящей ситуации как опасной для здоровья или престижа и является эмоциональным отражением необходимости избежать опасности [К. К. Платонов]. Страх должен возникать у всякого нормального, разумного человека при объективно или субъективно опасной для него ситуации; поэтому бесстрашных, в истинном значении этого слова, людей нет. Совершенно прав был персонаж одной из отечественных кинокомедий, когда отказываясь, как разумный человек, лезть к тиграм в клетку, говорил: "Я не трус, но я боюсь".

...

...

Показателен в этом отношении описанный В. Франклом случай, имевший место во время Первой мировой войны: "Военный врач, еврей, сидел в окопе со своим приятелем-неевреем, полковником-аристократом, когда начался сильный обстрел. Полковник поддразнил приятеля, сказав: "Боитесь ведь, а? Еще одно доказательство превосходства арийской расы над семитской". - "Конечно, боюсь, - ответил врач, - но что касается превосходства, то если бы вы, мой дорогой полковник, боялись так, как я, вы бы давно уже удрали"" [1990, с. 78-79]. Отсюда В. Франкл сделал вывод, что значимы не наши страхи и не наша тревожность, а то, как мы к ним относимся.

Подтверждением этому может служить и мнение французского врача А. Бомбара, который ради эксперимента на выживаемость в одиночестве пересек Атлантический океан в спасательной шлюпке. Он пришел к выводу, что главной причиной гибели людей в море является чувство обреченности, страх перед стихией. "Жертвы легендарных кораблекрушений, погибшие преждевременно, я знаю, вас погубила не жажда. Раскачиваясь на волнах под жалостные крики чаек, вы умерли от страха!" - писал А. Бомбар [1959, с. 14]. Таким образом, страх часто парализует волю, т. е. способность сопротивляться обстоятельствам.

В то же время относить страх к отрицательным волевым качествам, что имеет место у П. А. Рудика, нет никаких оснований, так как страх - это эмоциональное состояние, а не волевое качество "трусливость".

Чего чаще всего боятся . А. С. Зобов разделил все опасности, вызывающие страх, на три группы: 1) реальные, объективно угрожающие здоровью и благополучию личности; 2) мнимые, объективно не угрожающие личности, но воспринимаемые ею как угроза благополучию; 3) престижные, угрожающие поколебать авторитет личности в группе.

По данным А. С. Зобова, в дошкольном возрасте преобладают мнимые (выдуманные) страхи над реальными, в дальнейшем значимость мнимых опасностей снижается, а реальных - возрастает.

Среди реальных страхов в дошкольные годы первое место занимает боязнь воды. Второе место занимает страх, вызванный угрозой нападения животных, третье - боязнь сорваться с большой высоты и боязнь попасть в дорожно-транспортное происшествие.

Школьниками младших и средних классов чаще всего отмечаются реальные опасности, затем - мнимые. Имеют место и престижные опасности. Из реальных страхов преобладают боязнь воды и высоты, боязнь животных, опасение за здоровье родных и близких. Среди мнимых страхов - боязнь темноты, медицинских процедур, недовольства взрослых. Из престижных страхов называются боязнь получения плохой отметки, выступления перед большой аудиторией и др.

В старшем школьном и студенческом возрасте на первое место выходят престижные опасности, затем реальные и только потом - мнимые. Из престижных опасностей больше всего боятся неудачи на экзаменах и контрольных, одиночества, безразличия со стороны товарищей, выступления перед большой аудиторией.

Среди реальных страхов преобладают тревога за здоровье или потерю родных и близких, страх перед хулиганами, бандитами, страх перед большой высотой, страх войны и др.

Мнимые опасности связаны с насекомыми, мышами, крысами, медицинскими процедурами. Отмечается боязнь покойников, вида крови, новой обстановки, темноты. Девушки упоминают мнимые опасности в 6 раз чаще, чем юноши.
Таблица 8.1. Состав слов, обозначающих переживание страха
Переживание человеком страха описывается многими словами (табл. 8.1).

Следует различать приобретенные страхи, возникающие в конкретной ситуации, и склонность к страхам, легкость их возникновения как свойство личности. Первые формы страхов могут быть выражением закрепившейся связи отрицательной эмоции с вызвавшей ее ситуацией, например с перенесенной аварией, травмой и т. п. Вторые формы страхов не связаны с конкретной ситуацией и характеризуются низким порогом возникновения чувства страха у данного человека при любой субъективно опасной для него ситуации. Эти страхи могут иметь как социальные корни (запуганный, затюканный человек - это тот, кто стал робким, пугливым из-за постоянных угроз и наказаний), так и природные, биологические. Именно наличие склонности к страхам, легкость их возникновения и как следствие этого выраженность защитных реакций позволяют относить человека к разряду трусливых.

...

...

Страх имеет две формы проявления - астеническую и стеническую. Первая возникает в пассивно-оборонительных реакциях, например в ступоре, и в активно-оборонительных реакциях - в мобилизации своих возможностей для предупреждения опасной ситуации или ухода (убегания) от нее. Последнее в крайнем своем выражении проявляется в панике. Стеническая форма страха - это "упоение страхом", о котором писал А. С. Пушкин: "Все, все, что гибелью грозит, / Для сердца смертного таит / Неизъяснимы наслажденья" ("Пир во время чумы"). Это наслаждение страхом наблюдается и у детей, находящихся в "комнате ужасов" или слушающих страшные сказки. По поводу детских страхов много написано А. И. Захаровым [1995].

С этих позиций трудно согласиться с пониманием К. К. Платоновым храбрости как формы "бесстрашия, при которой страх не переживается, будучи вытесненным стенической эмоциональной реакцией, "упоением опасностью"" [1984, с. 164]. Скорее к страху здесь примешивается переживание отчаяния, лихачества, бесшабашности: "будь что будет", "пропадать, так с музыкой". Это проявление удали , лихой, отчаянной, безудержной и безрассудной смелости, когда человек поступает, как говорят в народе, напропалую, наудалую.

...

Смелость требует разумного, здравого отношения к действительности.

По данным А. С. Зобова [1983], на эффективность действий в ситуациях угрозы оказывает влияние эмоциональная реактивность : чем она выше, тем в большей мере снижается эффективность. При обучении плаванию негативное влияние высокой эмоциональной реактивности резко проявилось при освоении субъектами глубокой части бассейна. Негативное влияние высокой эмоциональной реактивности усугубляется факторами новизны, неожиданности и внезапности воздействия опасного раздражителя. Эти данные показывают, что проявление того или иного уровня смелости определяется минимум двумя параметрами: степенью выраженности страха и степенью проявления волевого усилия для его преодоления. Какой из этих двух факторов имеет главное значение, сказать трудно. Вероятно, у разных людей соотношение между этими факторами может быть разным.

Смелость состоит не в бесстрашии как отсутствии страха, не в отсутствии боязни идти на риск, как пишет В. И. Жуковская [1970], а в способности человека управлять своим поведением, несмотря на возникший страх. Чем меньшее дезорганизующее влияние будет оказывать страх на качество действий и деятельности человека, тем выше будет уровень проявляемой смелости. Поэтому я определяю смелость как способность человека подавлять защитные реакции при возникновении страха, боязни и качественно осуществлять свои намерения в объективно или субъективно опасных для жизни, здоровья и престижа ситуациях.

Вследствие этого смелость - одно из проявлений самообладания.

...

...

...

Я не случайно выделил в этом определении слово "качественно". Можно начать что-то делать, несмотря на страх, но делать это с опаской, проявляя защитные реакции, что ухудшает качество работы. В отдельных случаях, начав что-то делать, человек может вообще потерять самообладание. Одна из девушек, известная мне как трусливая, вынуждена была под угрозами преподавателя прыгнуть в воду с 5-метровой вышки, чтобы получить зачет. Однако, не долетев до воды, она потеряла от страха сознание - и из воды ее пришлось вытаскивать.

Таким образом, смелость как волевое проявление состоит не в отсутствии страха, а в способности управлять собой, своими действиями и поступками при наличии страха.

Псевдосмелость. Бывает, что человек храбрится , т. е. принимает бодрый вид, стремясь казаться себе храбрым, на самом деле таковым не являясь. От истинной смелости надо также отличать бравирование как пренебрежение опасностью ради показной храбрости. Примером такой показной псевдосмелости служит собака из басни И. А. Крылова "Слон и Моська": "Вот то-то мне и духу придает, / Что я, совсем без драки, / Могу попасть в большие забияки". И действительно, народ думает: "Ай, Моська! знать, она сильна, / Что лает на слона".

Решительность. Говоря о решительности, надо сразу подчеркнуть, что она не синоним смелости, как об этом пишется во многих учебниках и словарях: "смело - значит уверенно, без колебаний" или "вне смелости не может быть решительности" (В. И. Жуковская [1970, с. 335]). Разводя эти два понятия, я не утверждаю, что решительность никак не связана со смелостью. Безусловно, в ряде волевых актов при наличии опасности они проявляются одновременно. Не случайно поэтому и ряд слов обозначает и то, и другое. Например, "расхрабриться" значит набраться смелости и решиться на что-либо; "отважиться" - осмелиться, решиться; "боевой" означает и смелый, и решительный. И все же решительность и смелость - это два самостоятельных волевых качества. Поэтому неправильно определять решительность и смелость одинаково, как это сделали в своем учебном пособии Н. П. Гуменюк и В. В. Клименко: "...решительность и смелость характеризуются способностью в ограниченные промежутки времени принимать правильные решения и действовать вопреки явным опасностям, которые стоят на пути достижения цели" [1985, с. 268]. Решительность, проявляемая вне опасной ситуации, не требует смелости (например, при выборе варианта удовлетворения потребности: купить - не купить, что купить и т. п.).

...

Разными авторами решительность понимается по-разному. К. Н. Корнилов [1957], а вслед за ним Ф. Н. Гоноболин [1973] и В. И. Селиванов [1992] определяли решительность как отсутствие излишних (ненужных) колебаний и сомнений при борьбе мотивов, своевременное и, когда это нужно, быстрое принятие решений и смелое проведение их в жизнь. Необходимой особенностью решительности К. Н. Корнилов считал энергичный переход от выбора действий и средств к выполнению действия. Для такого перехода существенной предпосылкой является смелость, полагал К. Н. Корнилов, так как выбирая, человек рискует.

В понимании К. Н. Корниловым решительности имеются очевидные противоречия. С одной стороны, он подчеркивал, что решительность - это не безрассудная смелость; идя на риск, человек тщательно обдумывает и подготавливает необходимые действия. С другой стороны, он утверждал, что решительный умеет в случаях, когда это необходимо, действовать быстро, невзирая ни на какую опасность . Но разве это не является свидетельством безрассудности? Кроме того, в последнем случае речь идет скорее уже о смелости, а не о решительности. Наконец, отделяя от решительности торопливость, импульсивность в принятии решений, К. Н. Корнилов считал, что они вызваны именно нерешительностью человека, и объяснял это следующим: принятие решения часто является настолько сложным и мучительным процессом, что человек стремится поскорее освободиться от него. Но раз человек мучается с принятием решения, значит, он обдумывает его. При чем же здесь импульсивность как необдуманность поступков?

К. К. Платонов и Г. Г. Голубев определяют решительность как способность быстро оценивать обстоятельства и принимать решения, причем, приняв их, уже не колебаться, а действовать. В некоторых учебниках решительность характеризуется как качество или умение, которое помогает без колебаний принимать обдуманные решения в сложных ситуациях и неукоснительно их выполнять . По А. Ц. Пуни, решительность - это проявление воли, характеризующееся своевременностью и обдуманностью решений, своевременностью и обдуманностью их реализации в практических действиях, отсутствием боязни принять на себя ответственность за решение и его исполнение.

В "Психологическом словаре" [1983] подчеркивается другая сторона решительности. Там это волевое качество понимается как способность человека самостоятельно принимать ответственные решения и неуклонно реализовать их в деятельности. Отмечается, что решительность особо ярко проявляется в сложных ситуациях, когда поступок связан с известным риском и необходимостью выбора из нескольких альтернатив . Решительность, по мнению автора статьи, предполагает наличие у человека способности смело брать на себя ответственность за принятое решение, своевременно предпринимать необходимые действия, выполнять эти действия быстро или задерживать их выполнение.

В. К. Калин считает решительность системным, вторичным волевым качеством. В отличие от храбрости решительность, с его точки зрения, характеризуется меньшей включенностью неисполнительной части действия. Функциональное проявление решительности состоит в преодолении (подавлении) эмоций, связанных с привлекательными, но отвергаемыми альтернативными вариантами - с одной стороны (функция базального качества выдержки), и в блокировании эмоций, выражающих неуверенность в успешности реализации выбранного варианта действий - с другой стороны (функция смелости).

Как видно из вышеизложенного, общим для всех определений является следующее: отнесение решительности к принятию решения, указание на время принятия решения и на значимость ситуации. В то же время ряд вносимых в разные определения нюансов требует критического рассмотрения. Первое, на что хотелось бы обратить внимание - это принятие решения без колебаний и сомнений (В. И. Жуковская [1970] и др.). Хотя это и имеет место в отдельных случаях, однако вряд ли может характеризовать решительность как устойчивую волевую черту личности. Без колебаний, быстро человек принимает решение, например, при твердой убежденности в правильности своего поступка или при наличии достаточной информации о ситуации, когда у него имеется полная уверенность в осуществлении задуманного. Но это ситуативное проявление решительности. Кроме того, действия солдата, без колебаний и сомнений выполняющего приказ командира, или импульсивное поведение ребенка отнюдь не свидетельствуют об их решительности. Решительность как волевая характеристика личности чаще всего проявляется при неуверенности в правильности принимаемого решения , когда от этого решения многое зависит как для самого человека, так и для других людей. В основе решительности лежит волевое усилие, направленное на преодоление имеющихся сомнений, прекращение колебаний. А это значит, что проявление решительности связано с обдуманностью принимаемого решения.

В связи с этим более правильное, по моему мнению, определение решительности дано В. В. Богословским, который характеризует ее как волевое свойство личности, проявляющееся в быстром и продуманном выборе цели и способов ее достижения. Он подчеркивал, что понимание решительности как легкого и свободного выбора цели - ошибочно. На самом деле решительный человек тоже может испытывать сложную, мучительную внутреннюю борьбу, при которой сталкиваются противоположные желания.

Второй момент, требующий обсуждения, - это своевременность принимаемого решения. Мне представляется это тоже довольно шатким критерием решительности. Дело в том, что такой критерий может характеризовать решительность только тогда, когда ограничено время на принятие решения (такое бывает в спорте, например, при выполнении прыгунами-легкоатлетами своих прыжков, где на соревнованиях для подготовки к прыжку отводится ограниченное время, или при выполнении баскетболистами штрафных бросков, где правилами на это отведено 5 с). Там же, где этого ограничения нет, своевременность принятия решения не является характеристикой решительности. Кроме того, и в случаях, когда спортсмены укладываются в отведенное правилами время, затраченное каждым из них время на принятие решения о готовности выполнить действие значительно различается. Например, одни баскетболисты готовятся к выполнению штрафных бросков 2-2,5 с, а другие - 4-4,5 с (М. Н. Ильина [1975]). Такие же различия найдены и у городошников при подготовке к броску биты (В. И. Ржевский [1976]), и у прыгунов в воду при подготовке к прыжку (И. П. Петяйкин [1979]). Таким образом, все спортсмены осуществляли принятие решения своевременно, но это не определяло их различия по уровню проявления решительности.

Третий момент, на котором следует остановиться, - это отсутствие при решительности боязни принять на себя ответственность за принимаемое решение в связи с его правильностью или неправильностью. Эта характеристика описывает тоже лишь один из частных случаев проявления решительности, например когда из многих альтернатив с неясными последствиями нужно выбрать одну (почему-то только этот вариант и рассматривается, когда речь идет о решительности). Однако во многих случаях решительность проявляется в безальтернативной ситуации, когда человек точно знает, что необходимо сделать. Весь вопрос в таком случае заключается в том, чтобы решиться на само действие, поступок, т. е. перебороть, например, страх. Кроме того, определение правильности или неправильности принятого решения всегда относительно, иначе, например, не было бы такого количества разводов: ведь когда молодые подают заявление в ЗАГС, у них, как правило, нет и тени сомнения в правильности принятого решения.

...

Учитывая вышеизложенное, я полагаю, что со всеми случаями проявления решительности будет согласовываться следующее ее определение: решительность - это такое волевое качество, которое характеризуется минимальным временем принятия решения в значимой для человека ситуации, т. е. в ситуации, когда принятие неудачного решения может привести к неприятным последствиям для самого человека и его окружения.

Решительность проявляется в двух ситуациях принятия решения: делать - не делать и готов - не готов (когда заведомо известно, что делать надо).

Следует подчеркнуть, что в ряде публикаций за показатели решительности принимаются психологические феномены, которые, с моей точки зрения, не имеют отношения к этому волевому качеству, в частности - время решения оперативных задач или правильность оценки ситуации. Это время зависит не столько от силы воли, сколько от интеллекта и компетентности человека.

Для того чтобы доказать, что время принятия решения в значимой ситуации является устойчивой личностной характеристикой, И. П. Петяйкин [1978] прокоррелировал этот показатель решительности при выполнении трех различных тестов и получил достоверные связи (на уровне значимости р = 0,05-0,01). Это значит, что если в одной ситуации какие-либо субъекты проявляют большую решительность, чем другие, то и в других ситуациях они будут действовать так же, т. е. тратить меньше времени на принятие решения. Подтверждением того, что решительность, определяемая по времени принятия решения, является постоянной характеристикой личности, служит обнаруженная И. П. Петяйкиным [1975а] связь этого волевого качества с нейротизмом и типологическими особенностями свойств нервной системы, т. е. с природными задатками.

Изучение соотношений между смелостью и решительностью (И. П. Петяйкин [1975б]) не подтвердило бытующее мнение, что смелый всегда решителен. Это особенно отчетливо проявляется в спортивной деятельности, и не случайно в исследовании В. А. Иванникова и Е. В. Эйдемана [1990] именно спортсмены в своих представлениях провели различие между этими волевыми качествами. По данным И. П. Петяйкина, при выполнении теста "лабиринт", где опасная ситуация отсутствовала, боязливые принимали решение о том, какой сделать ход, даже несколько быстрее, чем смелые. При выполнении же теста "падение спиной назад" время колебаний было меньшим у смелых. Таким образом, корреляции между волевыми качествами смелости и решительности обнаруживаются только в опасной ситуации (чем ниже уровень смелости, тем меньше решительность), причем они выражены в большей степени у лиц женского пола. Однако и в этих случаях встречаются исключения, когда многие боязливые в опасной ситуации становятся решительными при необходимости выполнять задание. Для них длительное переживание опасности и страха мучительно, поэтому они действуют по принципу: "лучше любой исход, чем бесконечное переживание опасности". Так, одна спортсменка, чемпионка СССР по прыжкам с 10-метровой вышки, проявляла решительность при прыжках только потому, что ей было страшно и она хотела скорее избавиться от этого переживания.

В неопасной ситуации связи решительности со смелостью нет: решительными могут быть и боязливые, а нерешительными - смелые.
8.3. Характеристики волевого поведения (сложные морально-волевые качества)
Итак, судя по приведенным данным, мнение ряда психологов (А. Ф. Лазурский, К. Н. Корнилов, В. А. Крутецкий, К. К. Платонов, В. В. Богословский), состоящее в том, что решительность не тождественна смелости, оправдалось.

Реальное волевое поведение человека часто определяется сочетанием многих личностных качеств, и не только волевых, но и нравственных (моральных). Поэтому при характеристике волевого поведения появляются синтетические (вторичные, по В. К. Калину) качества личности, которые напрямую к волевым не отнесешь: самоотверженность, принципиальность, мужество и другие. Часто их называют морально-волевыми качествами личности.

...

С одной стороны, нравственно-волевое поведение характеризуется тем, что оно связано с нравственными причинами. В этом плане примечательны слова, сказанные И. М. Сеченовым: "Ни обыденная жизнь, ни история народов не представляют ни единого случая, где одна холодная, безличная воля могла бы совершить какой-нибудь нравственный подвиг. Рядом с ней всегда стоит, определяя ее, какой-нибудь нравственный мотив, в форме ли страстной мысли или чувства... Другими словами, безличной, холодной воли мы не знаем" [1953, c. 181]. С другой стороны, в нравственно-волевом поведении может проявляться сразу несколько волевых качеств. Иначе говоря, это поведение обусловлено не только нравственностью, но и сочетанием волевых качеств.

...

Самостоятельность и инициативность. К. Н. Корнилов определял самостоятельность как отсутствие у человека боязни самому принимать решения, способность не поддаваться попыткам склонить его к невыполнению принятого решения, не поддаваться чужому влиянию, если оно расходится с его взглядами и убеждениями. Нетрудно заметить, что под это понятие подведены несходные в принципе явления. Одно дело - стремиться самостоятельно принимать решения, проявлять инициативу и т. п., т. е. проявлять поленезависимость, другое дело - проявлять стойкость в своих убеждениях, стремлениях, т. е., скорее, проявлять принципиальность.

В. И. Селиванов понимал самостоятельность как "подчинение своего поведения собственным убеждениям и умение без помощи других осуществлять свои действия и поступки... Самостоятельность, - писал он, - предполагает упорство, стойкость в преодолении трудностей. Но она, как и настойчивость, противоположна упрямству..." [1992, с. 141]. Такое понимание самостоятельности вызывает ряд вопросов. Если самостоятельность - умение, то почему оно рассматривается как волевое свойство личности? И почему самостоятельность противоположна упрямству? Когда маленький ребенок говорит "Я сам!" и упорствует в попытке сделать то, что ему хочется, но не получается, - разве он не проявляет самостоятельность?

Самостоятельность - это желание и способность осуществлять какую-либо деятельность без посторонней помощи . Она проявляется в самостоятельном принятии решений, осуществлении намеченного, самоконтроле, во взятии на себя ответственности за дела и поступки. Самостоятельность как волевая черта личности присуща уже дошкольникам, однако мотивы ее проявления у детей разного возраста различны. Младшие дети используют ее как средство достижения частных целей. У подростков самостоятельные поступки и действия совершаются для того, чтобы подчеркнуть свое право на самостоятельность. При этом подростки проявляют позицию максимализма: стремятся утвердить свою самостоятельность более, чем это реально осуществимо. У старших школьников мотивом проявления самостоятельности служит стремление испытать себя, проверить свои возможности.

Однако от детей требуется, особенно при поступлении в школу, не самостоятельность вообще (она может выражаться и в своеволии, нарушении дисциплины, тем более что многие дети понимают ее как бесконтрольность), а организованная самостоятельность, направленная на решение педагогических задач, в частности на преодоление психологического барьера, связанного с робостью, неуверенностью в своих силах.

Частный случай проявления самостоятельности - инициативность .

Инициатива (от лат. initiare - начинать) выражается в почине , т. е. в таких действиях отдельных людей или групп, которые послужили началом нового движения, изменения форм деятельности или уклада жизни. Стремление к инициативе, ставшее свойством человека, определяющим и направляющим его поступки, превращается в инициативность, предприимчивость. В моральном плане она характеризуется социальной смелостью, отсутствием боязни взять на себя ответственность за предлагаемое действие (недаром, имея в виду проявление человеком инициативности, говорят: "взял на себя смелость"). Поэтому инициативность, являющаяся, в принципе, мотивационным качеством, может рассматриваться и как волевая характеристика поведения человека.

Н. П. Гуменюк и В. В. Клименко [1987] пишут, что инициативность возникает при преодолении трудностей нетрадиционными средствами и методами. Такое понимание инициативности представляется мне излишне зауженным, так как она может проявляться не только при наличии трудностей и с использованием не обязательно нетрадиционных средств и методов.

Инициативность делает человека активным, энергичным, ищущим и творчески подходящим к своей работе.

Дисциплинированность и организованность. В. И. Селиванов рассматривал дисциплинированность как сложное свойство личности, которое отражает "способность и умение подчинять свое поведение нормам общественной морали и правилам общежития" [1992, с. 142]. Что такое правила общежития, автор не расшифровал, но думается, что это не только взаимоотношения с другими людьми, но и управление самим собой, подчинение своего поведения и деятельности необходимости, подчас вопреки своим желаниям (самодисциплина).

Дисциплинированное поведение предполагает соблюдение заведенного порядка, выдержанность (подавление своих побуждений, возникших не вовремя, в неподходящий момент). Следовательно, дисциплинированность имеет моральную окраску и отражает отношение человека к общепринятым нормам поведения. В проявлении дисциплинированности может быть выражен и интеллектуальный компонент, когда решение принимается рационально, на основе отработанных правил разрешения ситуации морального выбора.

Благодаря дисциплине поведение людей принимает упорядоченный характер, что обеспечивает совместную деятельность людей и функционирование социальных организаций.

Различают: а) внутреннюю дисциплину, или самодисциплину; б) дисциплину из соображений выгоды; и в) дисциплину по принуждению. Внутренняя дисциплина предполагает глубокое усвоение (интериоризацию) человеком норм, регулирующих поведение людей, формирование у него чувства ответственности, чувства долга. Такая дисциплина не требует принудительных мер и внешних санкций. Это дисциплина, основанная на убежденности в том, что так поступать или делать необходимо. Вследствие этого человек испытывает потребность следовать нормам поведения , а в случае их несоблюдения испытывает угрызения совести, чувство вины, теряет самоуважение.

Дисциплина из соображений выгоды и по принуждению опирается на внешние санкции - положительные и отрицательные. Человек действует дисциплинированно в расчете на поощрение или стремясь избежать наказания. Это дисциплина-послушание.

Дисциплинированное поведение приводит к формированию дисциплинированности как черты личности, в основе которой лежит стремление и умение управлять своим поведением в соответствии с поставленными задачами. Психологической основой дисциплинированности является умение подавлять свои желания, подчинять свое поведение необходимости. В своей высшей форме развития дисциплинированность становится привычкой (К. К. Платонов).

Чрезмерно жесткая дисциплина приводит к ригидности поведения. Человек утрачивает творческую инициативу, а группа - необходимую гибкость поведения.

Организованность. Ряд авторов рассматривают организованность как самостоятельное волевое качество (Ф. Н. Гоноболин, Н. Д. Левитов, В. И. Селиванов, В. К. Калин). Н. Д. Левитов писал, что организованный человек умеет подчинять свою деятельность определенным принципам, вносить порядок в свои желания. Такой человек, с его точки зрения, должен обладать выдержкой и самоконтролем, он не идет ни на какие соблазны, отвлекающие от дела. Организованность связана и с дисциплинированностью, с планированием своих действий и продумыванием того, какие средства нужны для достижения цели. Учитывая все это, можно считать удачным определение организованности, данное В. К. Калиным: он охарактеризовал ее как умение и способность личности к такому упорядочиванию своих действий, которое обеспечивает максимальную эффективность деятельности. В процессе этого упорядочивания часто приходится неоднократно проявлять различные волевые качества.

...

В. И. Селиванов (см. вышеприведенную цитату) полагал, что организованность - это одно из наиболее существенных проявлений дисциплинированности. Но на соотношение организованности и дисциплинированности можно посмотреть и по-другому: именно дисциплинированность как волевое проявление позволяет человеку быть организованным, т. е рационально использовать свое время.

Старательность (усердие) и энергичность. Старательность - это стремление выполнить какую-нибудь работу, задание хорошо и добросовестно. С одной стороны, в старательности явно прослеживается мотивационный и нравственный момент: желание человека выполнять работу, желание показать себя, желание не осрамиться, честно относиться к порученному делу и т. п. С другой стороны, в старательности присутствует и волевой момент: человек сосредоточивается на работе, прилагает волевые усилия, преодолевает встречающиеся трудности. Вспомним, что происходит с первоклассником, старательно пишущим палочки, крючочки и т. п.: от старания у него возникает мышечное напряжение, принимающее подчас генерализованный характер, свидетельством чему может быть высунутый язык.

Энергичность . В. К. Калин выделил еще одно мобилизационное волевое качество - энергичность - и характеризовал его как способность волевым усилием быстро поднимать активность до необходимого уровня, вплоть до самого высокого. К сожалению, экспериментальному изучению это качество не подвергнуто, поэтому остается неясным, каковы его реальные психофизиологические основания, как измерять это качество и т. д.

Героизм и мужество. Единого понимания героизма и мужества нет. Героизм (от греч. heros - герой) и его деятельное выражение - подвиг - это преодоление особо сложных препятствий, требующее от человека предельного напряжения воли. Результатом совершенного подвига является достижение, превосходящее по своим масштабам результаты обычных действий . Героизм имеет разные оттенки. Одно дело - героизм, проявляемый в безвыходной ситуации, о котором К. Д. Ушинский писал, что и несмелый человек может совершить смелый поступок, если на это его толкают обстоятельства, другое дело - героизм, проявляемый без принуждения обстоятельствами, как самопожертвование. По этому поводу писатель Б. Агапов писал: "Мне не очень нравится героизм, по поводу которого можно спросить: "Слава героям, но кто виноват?" Русские ученые, ища способы борьбы с чумой, прививали себе эту страшную болезнь и лечили ее разработанными ими методами. Некоторые умирали. Это был героизм не вынужденный из-за катастрофы, а решенный добровольно, после размышлений, т. е. свободный от анестезии аффекта. Это есть истинно человеческий героизм, героизм самопожертвования".

...

...

Один из первых русских психологов Г. Е. Шумков [1911] писал, что героем называют человека, который проявил какой-либо вид мужества (храбрость, смелость, отвагу, самообладание, терпение и т. д.), достойного того, чтобы проявленный подвиг был передан потомству в поучение и назидание. Отсюда очевидно, что во-первых, мужество связано с общественной значимостью совершенного, с нравственностью человека, и во-вторых, оно имеет различные проявления.

Н. Д. Левитов считал мужество (наряду с настойчивостью и выносливостью к лишениям, неблагоприятным условиям) одним из выражений стойкости и определял его как подчинение делу самых дорогих личных интересов. Думается, что этого слишком мало, чтобы говорить о стойкой воле и нравственном характере волевого поведения человека.

П. А. Рудик тоже рассматривал мужество как одно из проявлений стойкости, но определял его как отсутствие страха перед препятствием и опасностями.

...

В "Словаре по этике" [1983] мужество определяется как моральное качество, характеризующее поведение и моральный облик человека, которому присущи смелость, стойкость, выдержка, самообладание, самоотверженность, чувство собственного достоинства. Мужество выражается в способности человека действовать решительно и наиболее целесообразно в опасной и сложной обстановке, в умении мобилизовать все свои силы на достижение цели и в готовности пойти в случае необходимости на самопожертвование. Это смелость новатора, признание собственных ошибок, несмотря на потерю престижа, открытая и принципиальная критика, невзирая на лица и возможные неприятности, стойкое перенесение тяжелой болезни, утраты близких.

На основании вышесказанного можно рассматривать мужество как обобщенное понятие, характеризующее такое нравственно-волевое поведение, результатом которого является достижение, превосходящее по своим масштабам результаты обычных действий и достойное того, чтобы проявленный подвиг мог служить другим людям в поучение и назидание . Мужество имеет различные формы проявления в виде храбрости, героизма, стойкости, выдержки, самоотверженности и самопожертвования, принципиальности.

Самоотверженность. В "Словаре по этике" самоотверженность определяется как моральное качество, характеризующееся такими действиями, которые представляют собой акт самопожертвования - добровольного принесения в жертву своих интересов, а иногда даже жизни, ради интересов других людей. Проявляется это качество в исключительных (экстремальных) обстоятельствах, когда от человека требуется превышение меры своих обязанностей, осуществляемых им в повседневной жизни и в обычных взаимоотношениях между людьми, или когда необходимо предельное волевое напряжение для перенесения возникших лишений. Выражением самопожертвования является героизм.

Принципиальность. О принципиальности (от лат. principium - основание, первоначало) К. К. Платонов писал, что это свойство личности служит отражением идейности человека. Принципиальным считается человек, твердо (строго) и осознанно придерживающийся каких-то принципов, т. е. взглядов, идей, убеждений, определяющих норму его поведения, и последовательно проводящий эти принципы, идеи в жизнь. Базой для такой твердости взглядов и убеждений может быть как уверенность в своей правоте, в справедливости того или иного заведенного порядка, так и большая ригидность сформированных у человека социальных установок, нравственных принципов. Проявление принципиальности приобретает характер волевого поступка в том случае, когда отстаивание своих принципов грозит человеку какими-то осложнениями, неприятностями. Отступление в этом случае от своих убеждений ради корысти, получения выгоды, избегания неприятностей говорит о беспринципности человека. Выражением беспринципности является конформизм как разновидность приспособленчества.

От принципиальности следует отличать упрямство и принципиальничание. В последнем случае человек проявляет излишнюю принципиальность по незначительному поводу.

Таким образом, все перечисленные так называемые волевые качества служат по существу обобщающими характеристиками волевого поведения , в котором трудно разграничить проявления, с одной стороны, различных волевых качеств, а с другой стороны, волевых и нравственных качеств. Это характеристики, синтезирующие и то и другое.

К понятиям, обозначающим сложные мотивационно-волевые качества, следует отнести целеустремленность и самообладание, которые, как мы видели, тоже могут проявляться через различные волевые качества.

Изложенное выше показывает, что вряд ли правомерно давать обобщенную характеристику силы воли человека (волевой - неволевой). Экспериментально доказано, что проявление одних волевых качеств не предполагает наличие других и не влечет за собой их проявления. Так, при сопоставлении проявлений терпеливости и настойчивости был сделан вывод, что эти качества могут находиться даже во взаимоисключающих отношениях.

Изучение волевых качеств имеет огромное значение для многих видов деятельности. Необходимо строить прогноз об успешности волевого регулирования деятельности, исходя из специфики условий этой деятельности, предъявляющих требования к конкретным волевым проявлениям. Кроме того, необходимо учитывать степень сформированности у данного человека установок, имеющих общественную направленность. Не случайно в условиях командной борьбы тренеры заявляют в команду часто не самого сильного спортсмена, а "командника", более успешно выступающего за команду, чем в личных соревнованиях.

Таким образом, решение проблемы силы воли связано с многоплановыми исследованиями: должны учитываться и социальные, и психологические, и психофизиологические факторы. Для разных волевых проявлений значимость этих факторов может быть различной. Настойчивость, например, больше всего определяется социальными факторами, устойчивостью мотивационной установки. В проявлении смелости в повседневной жизни большая роль принадлежит психофизиологическим факторам, в том числе типологическим особенностям свойств нервной системы. Только комплексный подход позволит прогнозировать проявление личностью волевых усилий в определенных ситуациях. Естественно, чем точнее будет прогнозироваться развитие волевой сферы человека, тем большей будет уверенность в надежности его деятельности.

Глава 9. Возрастные и половые особенности произвольной активности

По поводу онтогенетического развития произвольного управления С. Л. Рубинштейн писал: "Уже первое, направленное на определенный объект, осмысленное действие ребенка, разрешающего какую-нибудь "задачу", является примитивным "волевым" актом. Но от этого примитивного акта до высших форм волевого избирательного действия еще очень далеко. Равно несостоятельно как то представление, будто у ребенка в раннем детстве, в 2-4 года, воля уже созрела, так и то, встречающееся в литературе, утверждение, будто воля, как и разум, является новообразованием подростков. В действительности волевые действия появляются у ребенка очень рано; совершенно неправильно изображать хотя бы трехлетнего ребенка как чисто инстинктивное существо, у которого нет и зачатков воли. В действительности развитие воли, начинаясь в раннем возрасте, проходит длинный путь. На каждой ступени этого развития воля имеет свои качественные особенности" [1999, с. 608].

Нельзя не подчеркнуть, что онтогенетическое развитие произвольной активности тесно связано с формированием личности в целом и усложнением мотивации, о чем речь пойдет далее.

9.1. О происхождении произвольных реакций в онтогенезе

Имеются две противоположные точки зрения по вопросу о происхождении произвольных реакций у ребенка. И. М. Сеченов полагал, что произвольные движения не даны человеку готовыми от рождения, а проходят сложные этапы развития, начиная с момента рождения. Беспорядочные движения превращаются в заученные, но еще непроизвольные, и лишь когда на основе возникающих ощущений у человека формируются представления и возникают сложные ассоциации, появляются произвольные движения.

...

В. Вундт [1912] считал произвольные движения первичными, а непроизвольные - вторичными, возникающими на базе первых в результате автоматизации.

И. П. Павлов, рассматривая этот вопрос, подчеркивал, что ни врожденность, ни приобретенность произвольных движений не доказаны. Однако он считал более вероятным, что произвольные движения приобретаются. Обучение произвольным движениям - это налаживание связей между чувствительными и двигательными корковыми клетками двигательного анализатора, полагал И. П. Павлов.

Р. Мейн [Mayne, 1951] полагал, что движения тела становятся произвольными лишь после того, как они выучены; тогда они включают в себя предварительную установку, действие обратной связи и предвидение.

В пользу второй точки зрения, казалось бы, свидетельствует и факт появления произвольных движений рук у младенцев только в возрасте 4-5 месяцев (Н. Ф. Шемякин [1941]; А. Пейпер [1962]; А. Н. Давыдова [1956]; Я. З. Неверович [1965]; мои наблюдения), когда ребенок тянется к привлекающей его игрушке, берет ее в руки. Однако здесь возникает вопрос: является ли это следствием образования условных рефлексов, выученности этих движений или результатом позднего созревания нервного субстрата, обеспечивающего осуществление произвольных движений? Ведь имеются сведения, что пирамидные клетки двигательной зоны коры, регулирующие произвольные движения, созревают именно в 4-5 месяцев после рождения ребенка. Если верно последнее, то произвольные движения по своему физиологическому механизму первичны в такой же степени, как и непроизвольные. Однако в произвольных движениях, как и в произвольных действиях, связанных с психическими процессами (восприятием, вниманием, памятью), присутствует и психический компонент - мотивация, представление (вторичный образ объекта, предвидимого результата) - который появляется по мере развития ассоциативных зон коры головного мозга. Поэтому возникновение первых произвольных актов связано с созреванием и развитием всей коры больших полушарий, а не только пирамидных клеток, которые являются лишь эффекторной частью двигательного анализатора.

9.2. Возрастные особенности произвольного управления

Раннее детство . Развитие произвольного поведения маленького ребенка связано с осуществлением им познавательных действий и с подражанием взрослым. Манипуляции с вещами приводят к установлению ребенком важного для него факта: после определенных действий могут происходить определенные события. Теперь ребенок осуществляет эти действия ради того, чтобы произошли эти события, т. е. намеренно, целесообразно.

Боря (1 год) 84 раза приподнимал и отпускал крышку металлического кофейника. Под действием пружины крышка падала, каждый раз издавая громкий щелчок. Ребенок вздрагивал и снова приподнимал крышку, как будто бы проверяя связь своего движения с падением крышки и звуком.

Костя (1 год, 1 месяц) ударял чайной ложкой по стакану и всякий раз прислушивался к звону стекла, следовавшему за его действием. Однажды он стукнул ложкой по стакану, но звона не услышал. На лице ребенка отразилось удивление. Он еще раз ударил ложкой. Раздался глухой звук. Снова удивление (звона не было, потому что он прикрыл стакан рукой). Именно это удивление показывает, что ребенок преднамеренно стучал ложкой по стакану, чтобы вызвать звук.

До 2-летнего возраста дети не могут воспроизвести знакомое им действие без реального предмета действия (например, не имея ложки, показать, как ею пользуются). Поэтому существенным шагом в развитии произвольности является формирование способности к представлению отсутствующих предметов , благодаря чему поведение ребенка определяется не только наличной ситуацией, но и представляемой (Л. И. Божович [1960]). Вследствие этого растет время удержания заданной ребенку цели действия, что создает предпосылки для самостоятельной постановки цели в более старшем возрасте.

В 3 года действие без реального предмета могут сделать 94 % детей.

В период от 2 до 3 лет закладываются основы регулирующей функции речи. Большое значение для формирования волевых действий у ребенка имеет выработка прочной и действенной реакции на два главных словесных сигнала взрослых: на слово "надо", требующее действия даже вопреки желанию ребенка, и на слово "нельзя", запрещающее действие, желаемое ребенком.

Однако побуждение и торможение действий в этом возрасте в основном регулируются все-таки реальными внешними стимулами.

С. Л. Рубинштейн отмечал, что было бы неправильно считать маленьких детей не способными к самообладанию и изображать их маленькими дикарями, которые живут не поддающимися обузданию инстинктами и импульсивными влечениями. Уже на 3-м году жизни дети обнаруживают самообладание. Оно проявляется в отказе от чего-нибудь приятного, а также в решимости сделать что-нибудь неприятное, если это необходимо. Примерно к этому же времени (3-4 года) ребенок начинает понимать, что не всегда можно делать то, что хочется. Это значит, что дети способны к самоограничению. В то же время делать выбор (например, между двумя игрушками) им еще трудно.

К 3 годам, а иногда и раньше, у детей проявляется выраженное стремление к самостоятельности. "Я сам", - требует малыш, бурно протестуя против вмешательства и помощи родителей.

Маленькому ребенку гораздо труднее подчиниться требованию не делать чтото, чем приказу делать что-то другое. Поэтому взрослым выгоднее выражать свои требования не в негативной, а в позитивной форме: "Ты уже большая девочка, покажи, как ты это умеешь делать".

Дети 3 лет проявляют выдержку и терпение, если это предвещает им удовольствие.

С. Л. Рубинштейн писал, что настойчивость наблюдается уже в младенчестве. Правда, он определял настойчивость как многократное повторение одного и того же эмоционально привлекательного акта. Я полагаю, что истинная настойчивость проявляется у детей значительно позже, доказательством чему служат целеустремленные занятия детей 6-8 лет спортом, музыкой.

Преддошкольный возраст . Поскольку игровая активность - основная у дошкольников, исполнение ребенком какой-нибудь игровой роли служит сильным стимулирующим волевое усилие фактором. Т. О. Гиневская показала, что если ребенку предложить прыгнуть до черты на полу, то длина прыжка оказывается значительно меньшей, чем тогда, когда тот же прыжок ребенок выполняет, изображая зайку-попрыгунчика или прыгуна-спортсмена. Чем старше становятся дошкольники, тем меньше разница между проявлением волевого усилия в ролевой и безролевой ситуациях. По данным З. М. Мануйленко [1948], дети 3-4 лет могут, выполняя задание взрослого, выдержать неподвижную позу в среднем 18 с, но, взяв на себя роль часового, сохраняют неподвижность почти в 5 раз дольше.

С. Е. Кулачковская [1970] отмечала, что способность детей сдерживать свое импульсивное поведение возрастает в период от 4 до 6 лет втрое.

С 4 лет развивается контроль за своими действиями. На 4-5-м годах жизни у детей обнаруживается послушание, обусловленное пробуждающимся чувством обязанности и, в случае невыполнения какой-либо обязанности, чувством вины перед взрослыми. В конце преддошкольного возраста ребенок делает в волевом развитии большой шаг вперед: он начинает брать на себя выполнение задания и действовать из сознания необходимости довести дело до конца. Шестилетние дети могут проявить инициативу при выборе цели, самостоятельность, упорство, но в основном тогда, когда их действия сопровождаются эмоциями радости, удивления или огорчения.

У детей старшего дошкольного возраста слова "надо", "можно", "нельзя" становятся основой и для саморегуляции, когда мысленно произносятся самим ребенком. Это - первое самостоятельное проявление ребенком силы воли.

Однако для дошкольников характерно и негативное проявление силы воли, выражающееся в упрямстве, негативизме и капризах (своеволии). А. П. Ларин [1958] показал, что упрямство возникает как при резком ограничении свободы ребенка, его самостоятельности (как самозащита со стороны ребенка), так и при полной его безнадзорности (он привыкает действовать лишь по своему желанию).

Младший школьный возраст . Поступление в школу знаменует новый этап в развитии волевой сферы личности ребенка. Под влиянием предъявляемых к нему требований начинается усиленное развитие выдержки (сдержанности) и терпения как основы дисциплинированного поведения, которое к концу первого года становится привычным для ребенка.

Исследования Е. И. Игнатьева [1960], В. И. Селиванова [1949] и других показали: у школьников 1-3-го классов заметно растет умение проявлять волевые усилия, что наглядно выражается в их умственной деятельности. Начинают формироваться произвольные умственные действия: намеренное запоминание и припоминание учебного материала, произвольное внимание, направленное и устойчивое наблюдение, упорство в решении мыслительных задач.

Если в 1-м и 2-м классах школьники совершают волевые действия главным образом по указанию взрослых, в том числе и учителя, то уже в 3-м классе они приобретают способность совершать волевые акты в соответствии с собственными мотивами. При необходимости воздержаться от какого-либо действия дети сами создают условия, исключающие привлекательные действия, например отворачиваются, чтобы не посмотреть на интересные картинки, запрещенные для рассматривания (Ш. Н. Чхартишвили [1963]), или берутся за другое дело. Самостимуляция в этом возрасте используется достаточно широко, но в подавляющем большинстве случаев она диффузная, не подкреплена нравственными принципами. Школьник может проявить настойчивость в учебной деятельности, при занятиях физкультурой, но только при наличии интереса к этому. С. И. Хохлов [1970], например, показал, что школьники со слабым уровнем развития воли проявляют высокую и достаточно устойчивую активность в изучении предметов только при наличии интереса к ним, а при изучении нелюбимых предметов высокая и устойчивая активность обнаруживалась только у школьников с высоким уровнем развития воли. У детей в этом возрасте еще не развиты волевые механизмы достаточной силы, способные побороть влияние мешающих делу сильных эмоций, внешних воздействий. Часто школьники младших классов проявляют волевую активность лишь для того, чтобы быть хорошими исполнителями воли других (А. И. Высоцкий), и прежде всего для того, чтобы заслужить расположение к себе взрослых, в том числе и учителя.

У младших школьников в определенной мере развита и самостоятельность . Однако их самостоятельность проистекает чаще всего от импульсивности вследствие возникающих у детей эмоций и желаний, а не в результате критического осмысления ситуации и своей роли в ней.

Нарастающее стремление к самостоятельности и развитие самосознания нередко толкают школьников младших классов на намеренное неподчинение общим правилам. Такое поведение они считают выражением своей взрослости и независимости. Часто, защищая свои решения, суждения и поступки, школьники проявляют упрямство. Даже зная, что они не правы, дети горячо отстаивают свое мнение. Проявление упрямства младшие школьники расценивают как проявление ими упорства, настойчивости. Поводом для проявления упрямства в учебной деятельности служит конфликт между учащимся и учителем по поводу "несправедливо выставленной отметки". Чаще всего это происходит в том случае, когда учитель не мотивирует выставление той или иной отметки или, постоянно порицая ученика, не замечает его усилий, не поощряет его. В этом случае упрямство возникает как протест и проявляется в нежелании отвечать урок или подчиняться требованиям учителя.

Нельзя не отметить и проявление уже в 3-м классе высокого уровня такого волевого качества, как решительность , которое в определенной мере может быть связано со все еще достаточно высокой в этом возрасте импульсивностью.

Проявление смелости младшими школьниками во многом зависит от того, находится ли ребенок в группе сверстников или выказывает смелость самостоятельно. Как известно, родителям, пытающимся обучать плаванию своих детей, очень часто не удается завести детей на глубину и заставить их лечь на воду. Однако при обучении плаванию первоклассников на уроках физкультуры все дети смело прыгали в глубокую воду, независимо от того, имелись у них типологические особенности, предрасполагавшие к проявлению боязливости, или нет. У взрослых же (студентов), по данным Ю. И. Шувалова [1988], влияние группы не сказывается на проявлении смелости: при обучении плаванию на занятиях по физкультуре была обнаружена четкая зависимость между типологическим комплексом трусливости и несмелым поведением студентов в начальном периоде обучения.

У младших школьников возрастает выдержка (сдержанность) , умение сдерживать свои чувства. Выдержка проявляется сначала в подчинении требованиям взрослых. Возникает и закрепляется она именно в младшем школьном возрасте, когда правила поведения в школе начинают регламентировать поведение детей.

В. Ф. Иванова, изучавшая выдержку у школьников младших классов, отмечает, что если первоклассники имеют еще поверхностные, отрывочные представления о выдержке, слабо осознают свои возможности в ее проявлении и, стремясь быть выдержанными, руководствуются связанными с ближайшей перспективой мотивами, то ко второму классу у них увеличивается способность сдерживать свои побуждения, расширяются представления о выдержке, мотивы сдержанного поведения в какой-то мере становятся связанными уже с отдаленной перспективой. Второклассники применяют и некоторые приемы самостимуляции: самоободрение, воспоминания о героях прочитанных книг. У учащихся третьих классов многие элементы сдержанного поведения автоматизируются, оно проявляется уже в нескольких видах деятельности.

Девочки более сдержанны, чем мальчики, у которых импульсивность сильнее (Е. И. Игнатьев, В. И. Селиванов). Авторы объясняют это особым положением девочек в семье, где они выполняют ряд домашних поручений по организации быта и имеют больше ограничений, что способствует воспитанию у них сдержанности. В то же время школьники младших классов еще не умеют владеть собой и сдерживать резкость тона, развязность поведения или эмоциональную возбужденность, вызванные случайными обстоятельствами. Отсутствие выдержки проявляется и в преобладании непроизвольного внимания над произвольным, что приводит к легкой отвлекаемости детей от учебных заданий, т. е. к непреднамеренному нарушению учащимися младших классов дисциплины.

С. А. Петухов [1977] показал, что третьеклассники проявляют инициативность в игре и учении лучше, чем в труде. Упорство у младших школьников развито еще слабо, даже у третьеклассников (А. В. Полтев [1955]). Мальчики способны проявить упорство в подвижных играх, физической работе, но у них может не хватать его при выполнении домашнего задания или для того, чтобы дисциплинированно вести себя на уроках (В. И. Селиванов).

Волевой мобилизации младших школьников в учебной деятельности способствует ряд обстоятельств.

Связь задания с потребностями и интересами школьников . Проявление школьниками младших классов волевой активности во многом определяется их интересом к заданию, поскольку "надо" еще не служит основой мотивации их деятельности. Поэтому проявление ими упорства и настойчивости во многом зависит от того, насколько учителю удалось включить выполняемое задание в мотивационную сферу личности учащихся, сделать его значимым для них.

Обозримость школьником цели. Разрешимость задачи для младшего школьника часто определяется тем, видит ли он, где конец задания. По этому поводу В. К. Котырло пишет: "Открытость целей в наибольшей мере обеспечивается таким ограничением объема работы, которое создает возможность обозрения всего пути к цели. Обозначение каких-либо вех на этом пути, указание точной конечной цели при наличии промежуточных вех и четкое определение отдельных шагов к решению являются необходимыми условиями придания деятельности школьника целенаправленности. И наоборот, размытость границ ви?дения, неочерченность задачи становятся препятствием для ее решения" [1971, с. 184].

Оптимальная сложность задания. Слишком легкие задания расхолаживают учащегося, а слишком трудные могут привести к снижению уровня волевых усилий или вообще к отказу от выполнения задания ("все равно не сделать"). Задание оптимальной сложности, с одной стороны, должно быть доступным, а с другой стороны, должно дразнить самолюбие ученика ("ну-ка попробуй, выполни это задание!"). Такое задание обеспечивает переживание учащимся успеха, что, в свою очередь, активизирует дальнейшие усилия.

Наличие инструкции о способах выполнения задания. Учитель должен рассказать учащимся, как и в какой последовательности надо выполнять задание, какими средствами необходимо при этом пользоваться. В противном случае учащиеся начнут выполнять задание механически, бездумно и после нескольких неудачных попыток потеряют веру в свои силы.

Демонстрация учащимся их продвижения к цели. Учитель должен так организовать учебную деятельность младшего школьника, чтобы он видел свое продвижение к цели, а главное - осознал, что это продвижение является результатом его собственных усилий.

Подростковый возраст . В этом возрасте, как отмечал А. И. Высоцкий [1979], происходит коренная перестройка структуры волевой активности. В отличие от школьников младших классов подростки значительно чаще регулируют свое поведение на основе внутренней стимуляции (самостимуляции). В то же время волевая сфера подростков весьма противоречива. Это связано с тем, что при значительно возросшей общей активности подростка механизмы его волевой активности еще недостаточно сформированы. Внешние же стимуляторы (воспитательные воздействия и пр.) в силу критичности подростков, их стремления к независимости воспринимаются иначе, чем в младшем школьном возрасте, и поэтому не всегда вызывают соответствующую волевую активность. Снижается дисциплинированность, усиливается проявление упрямства; отчасти это связано с тем, что вследствие утверждения своего Я, права на собственное мнение, на свою точку зрения советы взрослых воспринимаются критически. Настойчивость проявляется только в интересной работе.

Приходящийся на этот возраст процесс полового созревания существенно изменяет нейродинамику (увеличивает подвижность нервных процессов, сдвигает баланс в сторону возбуждения), что тоже приводит к изменению волевой сферы. Преобладание возбуждения над торможением затрудняет применение запрещающих санкций, основанных на соображениях морали, снижается выдержка, самообладание.

Возрастает смелость (которая в этот период вообще достигает наибольшего проявления). Под влиянием патриотических чувств подростки могут совершить даже героический поступок, что неоднократно наблюдалось во время Великой Отечественной войны. В то же время, как показали В. И. Камышова и И. К. Петров [1986], подростки 12-14 лет переоценивают уровень развития у себя волевых качеств, особенно терпеливости и энергичности (по В. К. Калину). У школьников 12 лет наблюдается дисгармония в развитии основных волевых качеств, но уже в 13 лет появляется некоторая гармония. Пятнадцатилетние подростки в целом адекватно оценивают развитие у себя основных волевых качеств: самооценка и оценка со стороны группы совпадают. Но эти подростки склонны к переоценке настойчивости, самостоятельности, целеустремленности.

Старший школьный возраст . У старшеклассников механизм самостимуляции является определяющим в выражении ими волевой активности. Самостимуляция не только лучше осмысливается, но и более дифференцированно используется при преодолении трудностей, она становится главным компонентом в психологической структуре волевой активности учащихся (А. И. Высоцкий). Старшеклассники могут проявлять достаточно высокую настойчивость в достижении поставленной ими цели, резко увеличивается способность к терпению, например при физической работе на фоне усталости (поэтому старшеклассников можно заставлять работать достаточно долго и на фоне утомления, в то время как требовать того же от младших школьников опасно). Однако у девочек в старших классах резко снижается смелость, что создает определенные трудности в их физическом воспитании.

В старших классах усиленно формируется моральный компонент воли. Воля проявляется школьниками под влиянием идеи, значимой для общества, товарищей. Часто волевая активность у старшеклассника приобретает характер целеустремленности.

В свете изложенного, очевидно, нуждается в корректировке сложившееся представление о слабом развитии воли у детей. Вряд ли это справедливо в отношении величины волевого усилия ребенка: для преодоления трудности он, как и взрослый, может приложить максимум волевого усилия. Доказательств же того, что максимум волевого усилия ребенка меньше такового у взрослых, пока нет, ведь о таких психологических категориях, как волевое усилие, сила мотива, степень выраженности способности, можно лишь судить (по косвенным признакам), но нельзя их измерить. Если же рассматривать другие компоненты волевой регуляции - сознательный характер управления волевым усилием, моральный компонент воли и т. д., - то здесь, несомненно, следует признать бульшую развитость этих компонентов у взрослых, чем у детей. Таким образом, подход к оценке степени развитости воли как в возрастном, так и в индивидуальном аспекте должен быть дифференцированным, исходя из многокомпонентной структуры воли. По мере развития психики ребенка волевая регуляция меняется.

9.3. Возрастные изменения волевых качеств
Рис. 9.1. Изменение с возрастом компонентов выносливости: а - данные для лиц мужского пола; б - данные для лиц женского пола
Возрастные изменения волевого качества терпеливости изучены М. Н. Ильиной [1974]. От 7 до 16 лет включительно терпеливость увеличилась: у девочек - на 96 %, у мальчиков - на 130 %. Однако основной прирост терпеливости пришелся на возраст 15-16 лет (рис. 9.1).

Этот факт можно объяснить тем, что именно в данном возрасте увеличиваются сила нервной системы и инертность нервных процессов, обусловливающих, помимо мотивации, проявление терпеливости.

Е. В. Эйдман [1986], используя пробу с задержкой дыхания, не выявил существенных возрастных изменений терпеливости. Возможно, это связано с небольшим числом испытуемых школьников, а возможно, - со специфичностью дыхательной пробы. В то же время в его исследовании отчетливо проявилось то обстоятельство, что младшие школьники поддерживают волевое усилие при опоре на внешнюю стимуляцию (соревнование), в то время как старшие школьники используют внутренние побуждения (воображаемое соревнование, самопреодоление).
Рис. 9.2. Возрастные изменения числа лиц с высокой и низкой степенью смелости: а - лица мужского пола, б - лица женского пола
Н. Д. Скрябин [1974б] изучил изменение с возрастом (от 9 до 26 лет) волевого качества смелости. У представителей мужского пола число лиц с высокой степенью смелости увеличивается постепенно с 11-12 лет до 15-16 лет. Соответственно за этот период число лиц с низкой степенью смелости уменьшилось с 35,5 % до 11 %. Однако затем число лиц с высокой степенью смелости уменьшается, а число лиц с низкой степенью смелости возрастает до уровня 9-, 10-летних мальчиков, т. е. до 38 % (рис. 9.2).

У девочек наблюдается схожая динамика, но количество лиц с высоким уровнем смелости среди них меньше, а максимум таких лиц наблюдается в возрасте 13-14 лет. Лиц с низкой степенью смелости среди представительниц женского пола во всех возрастных группах больше, чем среди лиц мужского пола, исключая возраст 9-10 лет, причем за этот период число таких лиц женского пола увеличивается с 27,5 % до 51 %. Таким образом, наибольшая смелость проявляется мальчиками и девочками в период полового созревания.

...

Указанные особенности возрастной динамики смелости можно объяснить гормональными изменениями и связанным с этим изменением типологических особенностей свойств нервной системы. Так, в период полового созревания увеличивается сила нервной системы и преобладание возбуждения над торможением по "внешнему" балансу, которые способствуют проявлению высокой степени смелости.
Рис. 9.3. Возрастные изменения степени решительности
Возрастные изменения решительности изучены И. П. Петяйкиным [1976]. Наибольшее время принятия решения (по которому судили о решительности) отмечалось у детей обоего пола в 7-, 8-летнем возрасте. Затем в возрасте 9 лет это время резко уменьшается и с небольшими колебаниями удерживается на одном уровне до 13 лет. После этого (в возрасте 14-17 лет) время принятия решения увеличивается, что свидетельствует о снижении решительности (рис. 9.3).

Начиная с 14-летнего возраста решительность девочек значительно меньше, чем выраженность того же качества у мальчиков, и это различие тем больше, чем субъективно опаснее действия, предлагаемые для исполнения. Характерным является количество отказов выполнять физическое упражнение (падение спиной назад) у мальчиков и девочек в различном возрасте. У мальчиков не было отказов во всех возрастных группах, кроме одной (небольшое число отказов было только у детей 8-9 лет); у девочек же не было отказов только в возрастной группе 10-11 лет.

Все приведенные выше исследования возрастной динамики волевых качеств выполнены с использованием экспериментальных методов. Данные методы показали, что имеет место разновременность (гетерохронность) возрастной динамики волевых качеств. Так, смелость ярче всего проявляется в период полового созревания, особенно у лиц мужского пола; терпеливость увеличивается после периода полового созревания - в 15-16 лет; наибольшая решительность проявляется в 8-11 лет. Отмечается и разнонаправленность этих изменений: в то время как в период полового созревания и сразу после него терпеливость возрастает, смелость и решительность уменьшаются.

Неравномерность развития различных волевых проявлений на каждом возрастном этапе показана и в других исследованиях (С. Я. Лайзане [1980]).

Глава 10. Безвольное поведение

10.1. Различные проявления безволия

Противоположным волевому является безвольное поведение. При обычной его характеристике наблюдаются те же недостатки, что и при характеристике волевого поведения. Так, за безволие принимают как нежелание ("явно выраженное отрицательное отношение к преодолению трудностей" - В. И. Селиванов [1976, с. 49]), так и неспособность проявить силу воли ("неумение подавлять в себе отдельные желания, настроения и чувства" - А. В. Веденов [1957]). Чаще всего безволие описывается как выражение отрицательных морально-волевых качеств или как некая характеристика воли в целом. В советское время проблема воли и, в частности, безволия оказалась сильно идеологизированной. Безволие превратилось в клеймо, стало показателем безыдейности, аморальности человека. И это наложило отпечаток на понимание воли и безволия отечественными психологами.

Примером такой идеологизации является характеристика безвольного поведения как малодушия . В "Словаре по этике" [1983] малодушие определяется как отрицательное моральное качество, характеризующееся слабостью воли личности и выражающееся в неспособности человека отстоять и провести в жизнь нравственные принципы , в которые он верит, по причине опасения за личные интересы, из-за боязни навлечь на себя неблагоприятные последствия, из страха перед трудностями или из-за неверия в собственные силы. С точки зрения автора статьи это проявление беспринципности, попустительство злу, потеря чувства ответственности за свои поступки и утрата веры в силу нравственных принципов, сопровождающаяся чувством бессилия. Конечно, все это может иметь место, но не всякое малодушие этим определяется.

К. Н. Корнилов [1948б] к проявлениям безволия относил внушаемость и негативизм человека. Негативизм он рассматривал как немотивированную, необоснованную склонность действовать наперекор другим людям, хотя разумные соображения не дают оснований для этого. Внушаемость же является недостатком воли, поскольку человек не умеет критически отнестись к тому, что ему советуют, предлагают сделать. Упомянутый автор писал: "Как внушаемый, так и негативист обнаруживают слабость воли, так как ни тот, ни другой не умеют подчинять свои действия доводам разума, сознательным мотивам поведения" [1948б, с. 331]. На подобном же основании К. Н. Корнилов считал безволием и упрямство. Упрямый, писал он, не владеет своей волей, так как она не подчинена его разуму. Воля упрямого - неразумная воля. Но, в противовес такой точке зрения, следует отметить, что разумность доводов - довольно шаткий критерий, чтобы выносить приговор человеку как безвольному. Одному разумным кажется одно, другому - другое. Тогда, с точки зрения спорящего, при несогласии оппонентов с его доводами все они становятся безвольными.

Между тем Ю. Е. Рыжкин [1986] отметил, что, с одной стороны, "безвольные" ученики и спортсмены в некоторых ситуациях проявляют исключительную волю и самостоятельность, не поддаваясь внешнему воздействию других людей, а с другой стороны, спортсмены, у которых высочайшее развитие определенных волевых качеств не вызывает сомнения, в ряде ситуаций оказываются легковнушаемыми. "При соревновательном поединке с неизвестным соперником, - писал Ю. Е. Рыжкин, - если к тому же поединок протекает в равной борьбе и конечный его результат неизвестен, у спортсмена нередко возникает состояние неуверенности в своих силах, он затрудняется в выборе средств и способов дальнейшего ведения поединка и вполне сознательно ориентируется на других людей, принимая их внушающие воздействия. Человек легко воспринимает воздействие других людей не столько потому, что он неволевой, а в силу того, что сами объективно складывающиеся условия взаимодействия принуждают его поступать именно таким образом. Эта тенденция свойственна спортсменам как с высокой личной внушаемостью, так и трудновнушаемым и волевым. Видимо, в конкретных условиях деятельности и общения требуется особое сочетание определенных волевых качеств и внушаемости" [там же, с. 48].

Поэтому соотношение между силой воли и внушаемостью сложное, и по внушаемости человека в определенной ситуации делать заключение о его "безволии" опасно.

...

К. К. Платонов и Г. Г. Голубев [1973] считали, что безволие проявляется в том случае, когда у субъекта преобладают мотивы, не соответствующие общей цели деятельности, сознательно поставленной субъектом перед собой. Нельзя не отметить несколько своеобразное понимание безволия этими авторами. Они писали, что выбор высших, социальных мотивов и решений свидетельствует о проявлении воли, а выбор низших, биологических и особенно противоречащих основной цели деятельности - о безволии. Безволие, - продолжали авторы, - проявляется всегда, когда при оценке мотивов предпочтение отдается мотиву "хочется" (или "не хочется"), а не мотиву "надо". Таким образом, к оценке безволия авторы подошли с социальной и односторонней (командно-административной) позиции. Не случайно и упрямство расценивалось ими как безволие на том основании, что оно является необоснованной настойчивостью. По критерию необоснованности в разряд проявлений безволия у авторов попало и любопытство, как необоснованная любознательность.

С таким пониманием безволия согласиться трудно. Во-первых, удовлетворение "низших" (биологических) потребностей может быть также связано с проявлением силы воли, а во-вторых, не всякая "высшая" цель социально позитивна, и иногда отказ от ее достижения как раз и становится проявлением силы воли.

...

В отличие от вышеуказанных авторов, связывающих безволие или слабоволие с отдельными личностными проявлениями, В. А. Комогоркин [1979; 1984] рассматривал слабоволие как общую характеристику личности: если слабоволен, то во всем. По этому поводу он писал: "Анализ известных источников показывает, что слабоволие преимущественно рассматривается в связи с развитием отдельных волевых качеств, не охватывая волевой активности личности в целом. Подобный подход, по нашему мнению, не способствует в должной мере выяснению изучаемого явления" [1984, с. 66].

Мне представляется, напротив, что подход к волевой сфере личности с чересчур обобщенных, "холистических" позиций как раз и будет ошибочным. Нет "вообще" безвольных и "вообще" волевых людей; каждый человек в чем-то "волевой", а в чем-то "безвольный", как уже показано ранее (параграф 5.7). Кроме того, если исходить из понимания воли не как силы воли, а как произвольного управления, то безвольных людей, т. е. не обладающих произвольным способом управления, вообще быть не может. Безволие же (точнее было бы говорить "безвольное поведение"), как отмечал и сам В. А. Комогоркин, в большинстве случаев связано с мотивацией, т. е. с подготовительным этапом волевого акта. "Безвольные" действуют непродуманно, нерешительно при выборе цели, или, наоборот, самоуверенно, импульсивно. У них слабо выражена способность выбора путей и средств достижения цели. Таким образом, заключал упомянутый автор, у всех слабовольных отмечается отсутствие активной работы сознания на стадии планирования действий. А отсутствие или недостаточная ясность средств, необходимых для достижения намеченного, как указывал П. А. Рудик, "приводит к тому, что волевой акт не выполняется или выполняется безотчетно, без достаточного контроля со стороны сознания" [1976, с. 84].

В этом высказывании П. А. Рудика - его понимание проблемы безволия. Он полагал, что у человека со слабой нервной системой в сложных ситуациях нередко возникают срывы нервных процессов. Они закрепляются и образуют стойкие отрицательные волевые качества, рефлекторно проявляющиеся при наступлении условий, напоминающих те, при которых эти срывы впервые возникли. Подобные представления - отголосок попыток интерпретировать произвольность, волю и волевые проявления (качества) как условно-рефлекторный процесс. С таким пониманием воли и волевых качеств трудно согласиться. Принимая решение преодолевать или не преодолевать ту или иную трудность, человек раздумывает, а не реагирует как автомат, при помощи механизма условных рефлексов. Кроме того, весьма спорен вопрос о том, можно ли говорить об отрицательных волевых качествах. Волевое качество либо есть, либо его нет (а точнее - оно выражено настолько слабо, что такого уровня его развития недостаточно для преодоления данного затруднения). Единственное "отрицательное" волевое проявление - упрямство - скорее характеризует личность (например, ее эгоистичность), нежели скрывающееся за ним упорство.

Лень - противоположность таких качеств человека, как трудолюбие, усердие. Синонимичными этому понятию являются слова "праздность", "тунеядство". В различных словарях, как отмечает Т. В. Понарядова [1996], лень (леность) определяется сходным образом: в словаре древнерусского языка - как нерадение, беспечность; в словаре русского языка XI-XVII вв. - как отсутствие желания; в словаре В. И. Даля - как неохота работать, отвращение от труда, от дела, занятий, как наклонность к праздности, тунеядству; Д. Н. Ушаков рассматривал лень как отсутствие желания выполнять работу, а С. И. Ожегов писал, что лень - это отсутствие желания действовать, работать, любовь к безделью. Сходные определения лени даются и в зарубежных словарях. Так, Оксфордский толковый словарь английского языка Хорнби трактует лень как нежелание работать или быть активным, делать как можно меньше, не затрачивать много энергии, показывать недостаточные усилия.

В "Психологическом словаре для родителей" лень определяется как "немотивированное уклонение ребенка от поручений" [С. Степанов, 1996, с. 53]. [7] Там же говорится о ленивых детях, которые "не выполняют доступных их возрасту действий самообслуживания, не помогают родителям по хозяйству и т. п. В школьном возрасте лень проявляется в пассивном отношении к учебе, когда ребенок выполнению учебных заданий предпочитает игры, прогулки или даже бесцельное времяпрепровождение. В дальнейшем он стремится уклониться от трудовой деятельности, так как он не привык трудиться и считает любую работу неприятным занятием".

Важно отметить, что в этих определениях лени можно выделить два аспекта: как мотивационное состояние и как свойство личности (любовь к безделью, наклонность к праздности, тунеядству).

Д. А. Богданова дала расширенное определение лени: "Лень - это реакция личности на несоответствие требований ситуации, деятельности субъективному смыслу этих требований, ситуаций, своей роли в ситуации, внешне проявляющаяся как отказ или уклонение от этой деятельности, взаимодействия с ситуацией, а внутренне - как переживание невозможности установить требуемое соответствие вследствие нарушения или недостаточной информированности механизмов саморегуляции" [2004, с. 457-458]. Это определение слишком сложное, а главное - под него можно подвести любой отказ от деятельности, обусловленный плохой информированностью человека о ее сути.

Е. Л. Михайлова [2005] выделяет три компонента лени (в отношении учебной деятельности):

1) мотивационный компонент: отсутствие мотивации или слабая мотивация к учебной деятельности;

2) поведенческий компонент: невыполнение необходимой деятельности;

3) эмоциональный компонент: равнодушие или положительные эмоции по поводу невыполнения требований в учебной деятельности.

Различное отношение к лени . Можно выделить четыре подхода к лени: отрицательный, положительный (защитный механизм), как к болезни и как к мифу.

C давних пор отношение к лени было сугубо отрицательным. Так, с появлением христианства лень была отнесена к греху. В Средневековье лень рассматривалась как зло, а в последующие столетия - как отрицательная черта характера. Одни считают, что это недостаток, с которым нужно бороться, другие рассматривают лень как незначительную слабость, которую время от времени можно себе позволить.

Есть и такие, которые считают лень двигателем прогресса, без которой не было бы никаких открытий (см., например, "Полезная лень" [2002]). Лень, проявляемая в некоторые моменты жизни, полагают некоторые авторы, необходима для отдыха. Поэтому М. Берендеева [2004] считает, что лень является защитной реакцией организма, когда человек много работает. Организм сам начинает отказываться от работы. Такой ленью страдают "трудоголики". М. Берендеева приводит и другую причину появления лени: когда на человека оказывается сильное давление (со стороны родителей, начальника), угнетающее его волю, желание. В этом случае лень служит защитой от психотравмирующих факторов.

Д. А. Богданова [2005] выявила, что подростки двояко относятся к лени: одни считают ее символом свободы и умиротворенного счастья, другие - искушением, слабостью, приводящими к гибели личности, а третьи - повседневной неизбежностью, не требующей ни вмешательств, ни поощрений. Для ряда подростков лень - это способ расслабления, омрачаемый муками совести.

В медицине лень рассматривается как многообразное заболевание с не до конца выясненной этиологией. Выделяют три ее разновидности:

1. Лень здоровая; она эпизодически поражает все население. Основной симптом - спячка, длящаяся от 12 часов и больше.

2. Лень нездоровая, которая может перетекать из здоровой лени, но может возникать и как самостоятельное заболевание. Страдающий нездоровой ленью полностью неадекватен окружающей действительности. Поведение такого больного приобретает циклически-агрессивный характер. Этот вид лени практически не поддается лечению.

3. Лень хроническая; это конечная стадия нездоровой лени. У больных выражено стремление заставлять что-то делать других; велика страсть к сочинительству.

Наконец, существует точка зрения, что лень - это миф (М. Левин [2006]). М. Левин утверждает, что человеку не присуще такое качество, как лень. Те, кого называют лентяями, страдают от дисфункции нейроразвития, такими как нарушение памяти, речи, внимания, моторики. М. Левин выделяет восемь общих форм нарушения нейроразвития, которые отрицательно сказываются на активности человека: языковые дисфункции, дезорганизованность, недостаточный уровень умственной энергии, чрезмерная общительность, слабость управления продуктивной деятельностью, недостаточное развитие памяти, неэффективность моторных действий, недостаточные способности восприятия и генерирования идей. Кроме того, Левин отмечает и роль родителей и педагогов, которые должны приучать детей к постоянному труду.

Природа лени как качества личности. Причиной лени обычно считается неправильное воспитание, когда у ребенка не формируется положительное отношение к труду, а наоборот, вырабатывается потребительское отношение. Лень может развиваться и тогда, когда на ребенка возлагаются непосильные обязанности. Ребенок убеждается, что с работой ему все равно не справиться, и поэтому либо стремится ее избежать, либо делает ее кое-как. Тот же результат будет, если цель ребенку не ясна.

Однако, как уже говорилось выше (М. Левин), лень может быть обусловлена дисфункциями в развитии психических процессов, т. е. не только внешними, социальными факторами, но и внутренними. По мнению И. И. Дудкина [1991], лень обусловлена и биологическими факторами.

Изучение этого вопроса психологами явно отстает от запросов педагогики и психологии развития. Можно указать лишь на одну монографию, посвященную проблеме лени (Т. В. Понарядова [1996]). Автор выявила, что провоцировать и углублять лень может высокий уровень личностной и ситуативной тревожности.

Ю. С. Ошемкова [2004] полагает, что лень у молодых людей является следствием отсутствия экзистенциальной мотивации. Автор пришла к выводу, что бытующее представление о лени как слабом развитии волевой сферы человека может быть расширено и понято как приверженность одним и тем же стереотипам в отсутствие изменений и развития. Такая интерпретация лени, по мнению Ю. С. Ошемковой, позволяет непосредственно противопоставить ее понятию самореализации: реализует себя не тот, кто постоянно делает одно и то же, а лишь тот, кто непрерывно развивается, движется вперед, что возможно только при наличии экзистенциальной мотивации. Отсюда борьба с ленью должна решаться путем психотерапии аутентификации, в ходе которой психолог помогает молодому человеку освободиться от навязываемых ему обществом стереотипов и обрести подлинную экзистенциальную мотивацию - раскрыть неповторимость своей личности.

По данным Е. Л. Михайловой [2005], ленивые студенты отличались от трудолюбивых низким уровнем развития волевой регуляции (им сложнее довести начатое дело до конца, у них хуже сформировано умение планировать, распределять нагрузку), низким желанием учиться.

Н. Боровская [2007], разделив учащихся по самооценке и экспертной оценке учителей на ленивых и неленивых, обнаружила различия между ними. Для ленивых, по сравнению с неленивыми, более характерны следующие тенденции: низкая самооценка настойчивости; выраженное стремление к избеганию неудачи; низкая саморегуляция в учебной деятельности; слабая нервная система; преобладание торможения по "внутреннему" балансу (последняя типологическая особенность свидетельствует о слабо выраженной потребности в активности); более низкая учебная мотивация (направленность на знания и отметку). Соответственно, для неленивых более характерны: высокая самооценка настойчивости; высокий мотив достижения; высокая саморегуляция в учебной деятельности; большая сила нервной системы; преобладание возбуждения по "внутреннему" балансу (что свидетельствует о высокой потребности в активности); более высокая учебная мотивация (направленность на знания и отметку) и мотивация успеха.

...

Таким образом, эти данные показывают, что так называемая лень зависит как от мотивации, так и от силы воли, которые определяются наличием следующих природных задатков: сильная или слабая нервная система, преобладание возбуждения или торможение по "внутреннему" балансу (выраженность потребности в активности).

Ситуативное проявление лени, как показано Д. А. Богдановой [2005], определяется 13 ситуациями: отсутствием настроения, скукой, усталостью, болезнью, сонливостью, голодом, неинтересным, бессмысленным, неопределенным или трудным делом, перегрузками, внешним давлением, недостатком возможностей.

...

Надо предостеречь учителей и родителей от ложного понимания лени. Нельзя считать ленью нежелание ребенка учиться, если это связано с возникновением какой-либо болезни... Часты случаи, когда родители и учителя побуждают длительно болевшего ребенка побыстрее ликвидировать свое отставание в учебе. Они не понимают того, что организм ребенка ослаблен болезнью, ему трудны сразу большие нагрузки, нужно время для полного восстановления сил. Напротив, отставание такого ребенка в учебе взрослые нередко ложно связывают с развившейся от безделья ленью...

Нередко ленивыми считают детей, стремящихся больше бывать на улице и чаще общаться со сверстниками. О распространенности подобной оценки свидетельствует обследование многих... школьников различных классов. Оно было проведено в середине 80-х гг. сотрудниками кафедр педагогики и психологии Московского педагогического университета. В числе методов изучения школьников было анкетирование. Один из вопросов гласил: "Что ты хотел бы делать в свободное время?" Преобладающим ответом было "гулять". Учителя школ объяснили такой ответ по преимуществу леностью... учащихся, их незаинтересованностью "серьезными" учебными предметами. Однако изучение режима дня этих школьников и беседы с ними показали, что налицо неумение детей и подростков быстро решать учебные задачи, а также перегрузка домашними заданиями почти по всем школьным дисциплинам. Следствием этого являлось длительное нахождение в помещении, нехватка свежего воздуха и движений. Таким образом, не удовлетворялась важнейшая потребность людей в физической активности. Поэтому указанное поведение детей следует считать вполне обоснованным и справедливым. К тому же дефицит общения со сверстниками тоже крайне неблагоприятно влияет на психику школьников, особенно подростков. Ведь у последних общение является ведущей деятельностью.

Мы не можем также считать ленивым ребенка, не знающего, зачем, почему и как ему надо заниматься каким-либо делом. Например, многие школьники уклоняются от систематического выполнения поручений родителей по дому. Это часто происходит, потому что школьники не понимают, почему именно они должны что-либо делать в семье. И считают эти поручения капризом взрослых, ненужным бременем, отвлекающим их от интересных дел.

...У младших школьников мы чаще имеем дело не с ленью, а с неорганизованностью.

...Среди учителей распространено мнение, что отсутствие настойчивости вызвано малой активностью ученика, его ленью. Это утверждение верно только относительно части ненастойчивых учащихся. Среди этой категории лиц много и активных, деятельных учащихся, но избегающих под разными предлогами трудной и продолжительной работы. Такие школьники напоминают попрыгунью-стрекозу из басни И. А. Крылова, которая "целое лето пропела". Это люди с легким характером, нередко приятные в общении, но необязательные...

Однако отмечается немало школьников исполнительных и прилежных, но отступающих перед возникающими или только кажущимися трудностями, т. е. склонных к фрустрации. Они привыкли выполнять учебные задания с наскока, а встретившись с затруднениями, легко впадают в панику, высказывают неверие в свои силы.

Степанов В. Г.

Психология трудных школьников. М., 1997. С. 154-156, 180-181

10.3. Выученная беспомощность

Феномен выученной беспомощности связан с пассивным, неадаптивным поведением человека. Выученная беспомощность - это нарушение мотивации в результате пережитой субъектом неподконтрольности ситуации, т. е. независимости результата от прилагаемых усилий ("сколько ни старайся, все равно без толку"). Феномен выученной беспомощности был впервые описан американскими психологами М. Зелигманом [Seligman, 1975] и С. Майером [Maier, 1967] на основании экспериментов на собаках при их раздражении электрическим током.

...

Затем многочисленные исследования обнаружили существование этого феномена и у людей. Хирото [Hiroto, 1974] повторил эксперимент с воздействием на испытуемых неприятного громкого звука, который можно было прервать, подобрав комбинацию клавиш на пульте управления. По данным Хирото, выявились две крайние группы людей. Одна группа (в которую вошел каждый третий) вообще не впадала в состояние выученной беспомощности. Другая группа (в нее вошел каждый десятый испытуемый) не пыталась ничего противопоставить нарастающему шуму, испытуемые сидели возле пульта неподвижно, несмотря на то, что были обучены тому, как можно прекратить действие звука.

М. Зелигман [1997] отмечает, что выученная беспомощность формируется к восьми годам и отражает веру человека в степень эффективности его действий.

Исследователь указал на три источника формирования беспомощности:

1. Опыт переживания неблагоприятных событий, т. е. отсутствие возможности контролировать события собственной жизни; при этом приобретенный в одной ситуации отрицательный опыт начинает переноситься и на другие ситуации, когда возможность контроля реально существует. К неконтролируемым событиям Зелигман относил обиды, наносимые родителями (можно добавить, и учителями, и воспитателями детских учреждений), смерть любимого человека и животного, серьезную болезнь, развод родителей или скандалы, потерю работы.

2. Опыт наблюдения беспомощных людей (например, телевизионные сюжеты о беззащитных жертвах).

3. Отсутствие самостоятельности в детстве, готовность родителей все делать вместо ребенка.

Относительная устойчивость выученной беспомощности подтверждена Ф. Финхам с соавторами [Fincham et al., 1989] и М. Бёрнс и М. Зелигманом [Burns, Seligman, 1989], причем последние из названных авторов считали, что беспомощность остается на всю жизнь.

...

В дальнейшем свой бихевиоральный подход к выученной беспомощности Зелигман переформулировал в когнитивно-бихевиоральный. При этом он исходил из взглядов Б. Вайнера [Weiner et al., 1971], показавшего, что настойчивость субъекта перед лицом неудачи зависит от того, как он интерпретирует эту переживаемую неудачу - просто как результат недостатка своих усилий или как результат обстоятельств, над которыми он не имеет власти или контроля. Зелигман с коллегами [Abramson, Seligman, Teasdale, 1978] распространили эти взгляды на объяснение того, почему одни люди впадают в беспомощность, а другие - нет. Это зависит от того, какой стиль объяснения неудачи имеется у человека: оптимистический или пессимистический.

По данным И. О. Девятовской [2005], формированию "выученной беспомощности" у менеджеров способствуют высокий уровень мотивации к избеганию неудач (это совпадает с данными Н. Боровской в отношении ленивых) и контроль за действием по типу ориентации на состояние (по Ю. Кулю).

Глава 11. Патология воли

Исторически сложилось так, что проблема патологии воли оказалась с самого начала тесно связанной с проблемой патологии мотивации, поскольку мотивация часто и понималась как воля. Начало такому изучению было положено работами Т. Рибо, Э. Кречмера и других психологов.

11.1. Нарушения произвольного управления психическими процессами

Расстройства произвольного внимания . Астенические состояния, вызванные истощением нервной системы в результате перенапряжения, обусловленного длительными переживаниями, чрезмерной умственной нагрузкой, перенесенными инфекциями и интоксикацией, сопровождаются трудностью сосредоточения внимания на определенном задании, повышенной отвлекаемостью. Посторонние раздражители, разговоры, шум и прочие помехи резко нарушают сосредоточенность внимания, фактически делают невозможным выполнение задания.

Одной из форм слабости внимания, в частности у больных с начальными явлениями склероза сосудов головного мозга, является рассеянность. В ее основе лежит повышенная отвлекаемость, нарушение устойчивости внимания.

Расстройства способности переключения внимания наблюдаются при локальных поражениях лобных долей головного мозга. У таких больных и у больных с маниакальным состоянием эта способность усиливается. Их внимание постоянно переключается на всё новые объекты и мысли, не задерживаясь длительное время на чем-нибудь одном. В особых случаях эта повышенная реактивность к происходящим вокруг изменениям приводит к так называемому "полевому поведению" , в основе которого лежит патологически усиленное непроизвольное внимание. Такие больные вмешиваются в разговоры соседей по палате, отвечают на вопросы, которые адресуются другим больным, однако не отвечают на заданные им вопросы, требующие определенного напряжения произвольного внимания.

Следовательно, усиление способности к переключению внимания сопровождается ослаблением другого его свойства - способности к концентрации внимания.

Нарушения различных свойств внимания приводят и к расстройству восприятия.

Расстройства восприятия . Нарушения зрительного восприятия обнаруживаются при выполнении зрительных гностических задач. Больные с поражением лобных долей, особенно правой доли, не могут выполнить задания, требующие последовательного рассматривания изображения. Например, они не способны сравнить два похожих изображения и найти, в чем их различие (А. Д. Владимиров, А. Р. Лурия [1977]), они не в состоянии отыскать скрытое изображение в так называемых загадочных картинках (Т. В. Кузьмина, А. Д. Владимиров [1982]).

В слуховом восприятии дефекты произвольной регуляции выступают в виде трудности оценки и воспроизведения звуков (например, ритмов). При оценке ритмов у больных с поражением лобных долей легко появляются персевераторные ответы. Так, при задании оценить количество ударов в серии эти больные после 1-2 серий по 3 удара отвечают "три", независимо от реального количества ударов. Это происходит вследствие отключения внимания и в результате нарушения контроля за своей деятельностью. В задании на воспроизведение ритмов по звуковому образцу больные, начав выполнять задание правильно, быстро теряют программу и воспроизводят беспорядочную серию ударов [А. Р. Лурия].

В тактильном восприятии нарушения произвольной регуляции проявляются в трудностях при опознании на ощупь различных фигур. В этом случае у больных с поражением лобных долей возникают персеверации по типу тактильной псевдоагнозии. Нарушается выработка тактильных установок, по Д. Н. Узнадзе.

Нарушения произвольной памяти. При поражении определенных областей коры головного мозга нарушается запоминание. Например, при поражении коры височных долей головного мозга наблюдается ухудшение слуховой памяти. Больные с такими нарушениями не могут запомнить последовательность, в которой предъявляются 3 и даже 2 звуковых сигнала. В то же время последовательность 4-5 зрительных сигналов они запоминают безо всяких затруднений. Напротив, больные с поражениями затылочных долей мозга хорошо запоминают последовательность звуковых сигналов, но испытывают большие затруднения при запоминании зрительных сигналов.

Нарушения воспроизведения могут быть связаны непосредственно с дефектами процесса извлечения из памяти информации, а могут и вызываться вторично - в результате расстройств сохранения информации в памяти. Нас в данном контексте будет интересовать в основном первый тип нарушений, связанный с воспроизведением информации по желанию самого субъекта.

При массивном поражении лобных долей мозга нередки нарушения памяти, протекающие по типу псевдоамнезий . Эти нарушения проявляются в трудности произвольного запоминания и воспроизведения любых по модальности стимулов и сочетаются с трудностями, возникающими при семантической организации запоминаемого материала. Такими больными значительно лучше осуществляется узнавание, чем собственно воспроизведение [А. Р. Лурия]. Наблюдается также расхождение между продуктивностью произвольного и непроизвольного запоминания (последнее соответствует таковому у здоровых людей). Для этой категории больных характерно снижение (а не повышение) продуктивности произвольного запоминания при неоднократном предъявлении стимульного материала, что отражает истощение энергетического потенциала произвольной активности (Н. К. Киященко и др. [1975]; Л. Т. Попова [1973]).

Нарушения способности представлять воспринимавшиеся ранее объекты и явления (агнозии Шарко - Вильбрандта) наблюдаются при поражении теменно-затылочных областей головного мозга. Больные не могут представить себе внешний вид знакомых им объектов, хотя при предъявлении изображений этих объектов правильно узнают большинство из них. Но если убрать рисунок и попросить больного представить себе показывавшийся предмет, то больной снова будет испытывать затруднения.

11.2. Нарушение целесообразности действий

Как уже отмечалось, произвольное управление тесно связано с лобными долями больших полушарий головного мозга. Поражение этих долей приводит к нарушению произвольного управления психической деятельностью и нарушению целесообразности поведения в целом, причем преимущественно это касается тех форм сознательной деятельности, которые направляются мотивами, опосредованными речевой системой. Сознательное, целенаправленное поведение у таких больных распадается и заменяется более простыми формами поведения или инертными стереотипами [А. Р. Лурия]. Наряду с сохранением знаний и отдельных частных операций (умственных действий) наблюдается затруднение в их целесообразном использовании. Так, больной с тяжелым двусторонним поражением лобных долей, случайно дотянувшись до кнопки звонка, нажал на нее, но не смог сказать пришедшей сестре, зачем он ее вызвал. Другой больной с таким же поражением головного мозга, увидев дверь, открыл ее и вошел внутрь шкафа. Зачем он это сделал, больной объяснить не сумел. При обширном двустороннем поражении лобных долей больные не только не способны сами создать программу действий, но также не могут действовать в соответствии с готовой программой, данной им в инструкции. При менее грубых поражениях лобных долей сохраняется способность к выполнению заданных программ, но больные не в силах сами составить программу своих действий. Неустойчивость программ поведения, их легкая смена, полная потеря программ типичны для таких больных.

Пенфилд и Эванс [Penfield, Evans, 1935] приводили пример поведения больной, перенесшей операцию на лобных долях мозга. Внешне ее поведение казалось нормальным, но когда женщина должна была принять гостей, то гости, придя в назначенное ею время, обнаружили, что в доме полнейший беспорядок, хозяйка не одета и к приему гостей ничего не готово.

Нарушение программ поведения происходит вследствие сильной отвлекаемости на посторонние раздражители, т. е. из-за слабости произвольного внимания.

Нарушения целесообразности действий приводят и к различным двигательным расстройствам.

11.3. Расстройства произвольных двигательных действий

Нарушения произвольных движений связаны в первую очередь с поражением корковых отделов двигательных функциональных систем и называются апраксиями .

Они не сопровождаются элементарными двигательными расстройствами - параличами и парезами, грубыми нарушениями мышечного тонуса и тремором.

А. Р. Лурия выделил четыре формы апраксий: кинестетическую, пространственную, кинетическую и регуляторную.

Кинестетическая апраксия возникает при поражении нижних отделов постцентральной области коры больших полушарий, т. е. задних отделов коркового ядра двигательного анализатора. Она проявляется в нарушении проприорецептивной афферентации , что приводит к плохой управляемости движений при сохранении мышечной силы и отсутствии парезов. У больных нарушается правильное воспроизведение различных поз руки, они не могут сымитировать движение, т. е. показать без предмета, как совершается то или иное действие (как закуривают папиросу и т. п.). У таких больных нарушаются и движения письма. При усилении зрительного контроля дефекты движений можно в определенной мере компенсировать.

Пространственная апраксия возникает при поражении теменно-затылочных отделов коры больших полушарий и характеризуется расстройством зрительно-двигательных связей, нарушением пространственных представлений ("верх- низ", "правое-левое" и т. п.).

Усиление зрительного контроля таким больным не помогает: четкой разницы при выполнении движений с открытыми и закрытыми глазами у них нет.

Разновидностью пространственной апраксии является конструктивная апраксия - затрудненность конструирования целого из отдельных элементов. При левостороннем поражении теменно-затылочных отделов коры нередко возникает оптико-пространственная аграфия , выражающаяся в трудности правильного написания букв, различно ориентированных в пространстве.

Кинетическая апраксия связана с поражением нижних отделов премоторной области коры больших полушарий, т. е. передних отделов коркового ядра двигательного анализатора, и проявляется в виде распада "кинетической мелодии", т. е. в нарушении последовательности, временно?й организации двигательных актов. Для этой формы апраксии характерны двигательные персеверации, т. е. бесконтрольное продолжение начавшегося движения (особенно - серийно выполняемого). Кинетическая апраксия проявляется в нарушении рисования, письма, предметных действий. Затруднена выработка навыков, т. е. автоматизированных движений.

Эти расстройства произвольной регуляции движений проявляются главным образом в различных формах нарушения их речевой регуляции (Е. Д. Хомская [1987]):

а) медленное, после нескольких повторений инструкции, включение в задание (например, "поднимите руку" или "сожмите руку в кулак");

б) частая потеря программы при выполнении серийных движений (например, "на один стук - поднимите руку; на два - не поднимайте"); для правильного выполнения серийных заданий требуется постоянное "речевое подкрепление";

в) патологическая легкость образования двигательных стереотипов при выполнении различных двигательных программ (например, если больному 2-3 раза повторить сочетание положительного и отрицательного сигналов, то затем он будет независимо от сигналов чередовать поднимание и опускание руки);

г) отсутствие компенсирующего эффекта от присоединения к двигательным реакциям громкой речи (например, "надо нажимать - не надо"), который наблюдается у больных с другой локализацией поражения мозга;

д) отсутствие компенсирующего эффекта при предъявлении "обратной афферентации" от движений (например, при сопровождении движений звуковым сигналом);

е) невозможность выполнения двигательных реакций в конфликтных ситуациях (например, "когда будет два удара, поднимите руку один раз, а когда будет один удар - два раза"), быстрое появление в движениях имитации характеристик стимулов - количества, интенсивности, длительности и т. п. вследствие высокой полезависимости;

ж) замена относительно сложных (например, асимметричных) двигательных программ простыми (например, симметричными) и т. д.

У таких больных наблюдается персеверация (повторное выполнение) одного и того же действия [А. Р. Лурия], затруднение в переключении с одного двигательного задания на другое. Например, постукивая карандашом по столу в определенном ритме, эти больные не могут переключиться на другой ритм и продолжают стереотипно отстукивать ритм, который первым предъявили для повторения. То же наблюдается и при воспроизведении порядка слогов.

Джексон наблюдал больного, который мог высунуть язык, чтобы смочить пересохшие губы, но не способен был сделать то же действие по предложению врача. Гейльдброннер описал больного, который во время еды пользовался ложкой и стаканом так же, как и здоровые люди, но утрачивал эти умения, как только попадал в непривычную ситуацию. По свидетельству Гольдштейна, его больной не мог по предложению врача закрыть глаза, но когда ему предлагали лечь спать и он ложился, то глаза его закрывались. Все это связано с характерным для апраксии нарушением способности оперировать понятиями и формулировать отвлеченную мысль. Такое нарушение лишало больного возможности предварить свое действие отвлеченной целью и планом ее достижения, т. е. мотивом. Указанные действия осуществлялись больными, очевидно, по механизму динамического стереотипа, а воспроизвести их на основании своего решения больные были не в состоянии. По данным Г. Хэда и других авторов, для этих больных не было ничего более обременительного, чем свобода поступать по собственной воле, когда задачу можно решить различными способами. Именно в этом случае из-за расстройства абстрактного мышления задача оказывалась совершенно неразрешимой. Это еще раз подтверждает, что воля в широком понимании (как произвольное управление) тесно связана со второй сигнальной системой, т. е. с мышлением и речью.

Нарушения произвольного управления движениями четко проявляются в сложных двигательных актах - рисовании и письме. При попытках нарисовать замкнутую геометрическую фигуру такие больные вместо одной линии проводят по одному и тому же месту несколько штрихов (по механизму простых двигательных персевераций) или вместо требуемой фигуры (например, квадрата) рисуют другую (например, треугольник), ту, которую они только что рисовали (по механизму системных двигательных персевераций). При написании слов, особенно тех, где имеются однородные элементы (например, "машина", "тишина"), больные пишут лишние буквы (например, "машинина"), в чем также проявляется персеверация.

11.4. Моторные нарушения речи

Различают несколько видов нарушений речи, связанных с расстройством произвольной регуляции: эфферентную моторную афазию, афферентную моторную афазию, динамическую афазию.

Эфферентная моторная афазия возникает при поражении нижних отделов коры премоторной области (передней оперкулярной зоны) - поля 44 и частично поля 45, т. е. "зоны Брока", названной по имени ученого, впервые описавшего моторное нарушение речи у больного с данным поражением мозга. При полном разрушении этой зоны больные не могут произнести практически ни одного слова. При попытке что-либо сказать они произносят нечленораздельные звуки. В то же время они понимают обращенную к ним речь.

При менее грубых поражениях этой зоны коры возможность артикулировать звуки речи сохраняется, однако страдает собственно двигательная организация речевого акта, четкая последовательность речевых движений ("кинетическая мелодия", как писал А. Р. Лурия). Данная форма афазии служит одним из симптомов левополушарных премоторных нарушений движений (кинетической апраксии), при которых главный дефект проявляется в трудности переключения с одного движения на другое, и, как следствие этого, в трудности выполнения серийных двигательных актов.

При попытке произнести слово больные не могут переключиться с одного слога на другой, в результате чего возникают речевые персеверации. Они проявляются как в активной спонтанной речи и при повторении слов, так и при письме. Отдельные звуки и даже отдельные слоги больные произносят верно, но они не способны слить их в слово из-за инертности уже произнесенных элементов речи.

Афферентную моторную афазию как самостоятельную форму нарушений речи выделил А. Р. Лурия. Это расстройство возникает при поражении нижних отделов теменной области (поле 40) левого полушария, вследствие чего нарушается кинестетическая речевая афферентация. Это приводит к невозможности анализировать афферентные сигналы, поступающие от артикуляционного аппарата в кору больших полушарий во время речевого акта, т. е. исчезают кинестетические речевые ощущения.

При выпадении кинестетической основы речи (т. е. "обратной связи") нарушается вся речевая система в целом. Возникают дефекты в произношении слов, замена одних звуков речи другими вследствие трудности дифференциации близких артикулем (т. е. артикуляционных движений, необходимых для произнесения отдельного звука и слова в целом).

Первичный дефект состоит в трудности различения близких по артикуляции звуков речи. В русском языке ряд звуков образуется при участии преимущественно либо передней части языка, либо задней ("д", "л", "н" и "г", "к", "х" соответственно). При снижении способности к дифференциации артикулем возникает смешение этих звуков. Больные, например, произносят вместо слова "халат" - "хадат", вместо "слон" - "снол" и т. п. Наблюдаются и другие трудности артикулирования (при быстром повторении гласных звуков, при повторении согласных звуков, произносимых с помощью близких артикулем, и т. п.). При этом больные понимают, что произносят слова неверно, "чувствуют" свою ошибку, но их рот как бы не подчиняется волевым усилиям.

У больных с афферентной моторной афазией нередко нарушен и оральный (неречевой) праксис. У них затруднено произвольное (в соответствии со словесной инструкцией или показанным движением) выполнение различных оральных движений. Больной, например, не может надуть одну или обе щеки, высунуть язык и т. д.

При афферентной моторной афазии вследствие кинестетического дефекта вторично нарушается письмо (как самостоятельное, так и под диктовку), причем затруднение артикуляции, например при выполнении инструкции "открыть рот" или "зажать язык зубами", ухудшает написание слов.

Динамическая афазия впервые описана К. Кляйстом [Kleist, 1934] под названием "дефект речевой инициативы". Она связана с поражением областей левого полушария, расположенных вблизи зоны Брока (9-е, 10-е и 46-е поля премоторной области), которое приводит к речевой адинамии.

Речь таких больных очень бедна. Самостоятельно они почти не высказываются. На вопросы отвечают односложно, часто повторяя в ответе слова вопроса. Связано это с трудностью построения своей речи, так как больные не могут составить даже элементарную фразу, не способны развернуто (в двух-трех фразах) ответить на простые вопросы. Если им предлагают вспомнить несколько существительных, а затем несколько глаголов, то существительные они еще называют, но глаголы вспомнить не в силах. В то же время речевая моторика и понимание речи у них не страдают.

Динамическая афазия связана прежде всего с дефектами внутренней речи: распадается ее предикативность, и это ведет к трудности построения замысла высказывания (А. А. Брудный [1974]; А. Р. Лурия и др.).

11.5. Нарушение силы волевых побуждений

Под гипобулией понимают менее выраженное ослабление волевых побуждений.

Гипербулия характеризуется кажущимся повышением волевой активности больного, хотя трудно представить себе, что воля может возрастать под влиянием болезни. Речь должна идти скорее о чрезмерно повышенном, маниакальном настроении, которое повышает активность.

Наиболее грубое нарушение действий при патологии воли выражается в различных формах ступора , состояниях полной обездвиженности. При одной из форм ступора - каталепсии - сохраняется автоматическая подчиняемость, когда больной застывает в приданном ему положении. Наиболее выраженной формой каталепсии является состояние восковидной гибкости. Больной сохраняет при этом любую позу, приданную его телу.

Для больных неврозами характерны нерешительность, трудность инициации действия в соответствии с принятым решением.

В исследованиях М. О. Гуревича [1948] показано, что за волевые функции отвечают лобные отделы головного мозга. Больные с поражением левой лобной доли пассивны и настолько демобилизованы, что не способны к какому-либо произвольному усилию (Т. А. Брагина и Н. Н. Доброхотова [1981]).

В более поздних исследованиях (Б. Д. Карвасарский с соавторами [1969]) было выявлено, что наибольшие нарушения волевых усилий отмечаются в группе больных шизофренией с апато-абулическим синдромом. При усложнении задачи у таких больных отсутствуют изменения в физиологических реакциях (что свидетельствует об их слабой мобилизованности) и не изменяется характер деятельности, которая выполняется медленно, без должной интенсивности и настойчивости. Чтобы эти больные продолжали работу, требовалась постоянная стимуляция со стороны экспериментатора. Нарушения воли у больных шизофренией получили в клинике различные названия: "редукция энергетического потенциала", "слабость интенциональной дуги", "слабость воли" и т. д.

11.6. Нарушения в развитии волевой сферы у умственно отсталых детей и детей с задержками психического развития

Отклонения в развитии волевой сферы у детей с умственной недостаточностью были выявлены во многих исследованиях (Э. Я. Альбрехт [1976]; Л. С. Выготский [1985]; Л. В. Занков [1935]; И. П. Лаужикас [1967]; В. В. Лебединский [1985]; С. Я. Рубинштейн [1986]; и др.). Эти отклонения выражаются в безынициативности ребенка, в его неспособности к волевым усилиям при наличии трудностей, к волевым задержкам импульсивных реакций, в недостаточной способности к произвольной регуляции движений и познавательных психических процессов.

При олигофрении и психопатии может наблюдаться смешливость - реагирование смехом на мало смешные стимулы, связанное с отсутствием способности произвольно сдерживать смех.

Обобщая результаты исследований нарушений волевой регуляции у умственно отсталого ребенка, С. Я. Рубинштейн отмечал, что эти нарушения проявляются в разных ситуациях в различной степени. Наиболее отчетливо безынициативность детей выражается в действиях, связанных с затруднениями, и в действиях с отдаленными результатами, которые не отвечают непосредственным желаниям ребенка. Там же, где действие прямо связано с удовлетворением желаний, такой ребенок показывает завидную настойчивость и целеустремленность, преодолевая значительные трудности. Следовательно, в наибольшей степени у умственно отсталых детей страдает способность к произвольному побуждению или торможению действий, т. е. то, что называется силой воли.

Аффективные расстройства у детей, как показано И. П. Лысенко [1982], тоже приводят к нарушениям волевой регуляции действий.

Глава 12. Развитие силы воли

Развитию силы воли особенное значение придают старшие подростки. По данным В. К. Кузьменкова [1970], 72 % старшеклассников стремились упражняться в развитии у себя силы воли, причем, как это ни странно, девушки - чаще, чем юноши (соответственно 86 % и 61 %). При этом 42 % учащихся отметили, что не справились с данной задачей. Особенно трудно им было воспитать у себя выдержку, терпение, самообладание, настойчивость и упорство в достижении цели. Отсюда становится ясно, насколько велика роль разработки психолого-педагогических способов развития силы воли.

12.1. Стратегия и тактика развития силы воли

Взгляды разных авторов на развитие (закалку, укрепление, тренировку) воли имеют некоторые общие недостатки. Во-первых, это одностороннее понимание воли, при котором одни главным в воспитании воли считают формирование морального компонента, другие - развитие собственно волевого усилия, третьи - развитие волевых качеств (а отсюда и разные теории формирования воли). Во-вторых, это отношение к воле как к чему-то материализованному, наподобие мышцы или клинка из стали.

Г. Мюнстерберг, отмечая роль внимания и представления в формировании произвольных действий, писал, что слабая воля ребенка - это его неспособность длительно удерживать внимание на цели. Отсюда и подход автора к решению проблемы развития воли: "Ребенок должен, постепенно развиваясь, приобрести способность к тому, чтобы настойчиво держать перед своим умственным взором цель предпринимаемого действия. Не существует никакой особой волевой способности, которую надо было бы упражнять, нет никакой особой душевной силы, необходимой для перехода от представления цели к ее осуществлению. Внимание, устремленное на намеченную цель, - вот что надо постоянно упражнять в течение школьной жизни". И далее Г. Мюнстерберг заключал: "Научиться хотеть того или иного - не это важно. Главное - научиться действительно выполнять то, что намечено , и не отвлекаться всякими случайными впечатлениями" [1997, с. 186-187].

Как уже говорилось, воля - это только обобщенное понятие, за которым скрывается много разных психологических феноменов. Это и сознательное управление своими действиями, и волевое усилие, и специфические его проявления (волевые качества). Надо развивать не абстрактную волю, и даже не абстрактную силу воли, а конкретные компоненты воли и конкретные проявления силы воли (волевые качества), причем специфичными для них методами. Непонимание этого приводит, например, к таким весьма странным рекомендациям: "осознание поставленной цели может закалить волю" или "тренировать волю надо, прежде всего преодолевая свои недостатки (лень, неаккуратность, дурные привычки и т. п.)" (Гоноболин [1973, с. 120]). Сначала, значит, устраним недостатки, а потом примемся за развитие положительных качеств. А вот еще одна рекомендация того же автора: "Для воспитания воли нужна постоянная, систематическая работа над собой, которую нужно начинать как можно раньше [курсив мой. - Е. И. ]". Спрашивается, когда ребенок должен начать сознательно воспитывать свою волю - с младенчества? Эти общие рекомендации звучат как декларации, заклинания, но мало способствуют успеху дела.

Н. Д. Левитов отмечал, что "по вопросу о воздействии на волю путем воздействия на сознание существовали две односторонние и потому ошибочные точки зрения. Согласно одной (ведет свое начало от Сократа), человеку достаточно осознать, как надо поступать, и он будет так поступать. При всей важности значения сознания и убеждений для силы воли, - продолжал Н. Д. Левитов, - нельзя сказать, что между сознательностью и убежденностью человека и его волей имеется всегда соответствие. Факты показывают, что к числу слабовольных (невыдержанных, капризных, упрямых, недисциплинированных) учащихся нередко относятся те, которые хорошо понимают отрицательное значение этих качеств. Неправильна и противоположная точка зрения (Рибо) об антагонизме между сознанием и волей. Воспитание воли и волевых черт характера должно опираться на сознательность учащихся" [1958, с. 176].

Роль деятельности . Ф. Н. Гоноболин, В. И. Селиванов, А. Ц. Пуни и другие авторы считают, что волевые свойства личности формируются в процессе деятельности. Поэтому для развития силы воли (волевых качеств) чаще всего предлагается путь, кажущийся наиболее простым и логичным: если сила воли проявляется в преодолении препятствий и трудностей, то и путь ее развития идет через создание ситуаций, требующих такого преодоления. Однако практика (в частности, занятия спортом) показывает, что это не всегда приводит к успеху. Говоря о развитии силы воли и волевых качеств, следует учитывать их многокомпонентную структуру. Один из компонентов этой структуры - моральный компонент воли, по И. М. Сеченову, т. е. идеалы, мировоззрение, нравственные установки - формируется в процессе воспитания, другие (например, типологические особенности свойств нервной системы), как генетически предопределенные, не зависят от воспитательных воздействий, и у взрослых людей практически не изменяются. Поэтому развитие того или иного волевого качества в значительной степени зависит от того, в каком соотношении в структуре этого качества находятся указанные компоненты.

Признавая значимость формирования установок, нравственных качеств и других психических феноменов, могущих оказать решающее влияние на принимаемые человеком решения, все же не следует перегибать палку, как это делал В. Э. Чудновский, который писал: "А что представляет собой тренировка воли, как не формирование определенных мотивов?" [1981, с. 52]. Конечно же, развитие силы воли состоит не только в формировании мотивов поведения и деятельности. Это и процесс адаптации к опасной ситуации, приводящий к снижению остроты возникающих отрицательных эмоциональных состояний, и овладение приемами самостимулирования, и формирование мотива достижения, и выработка установки на преодоление трудности. Не исключена и возможность тренировки собственно волевого усилия, хотя доказать наличие таковой возможности трудно в связи с тем, что нет методик измерения интенсивности волевого усилия.

Трудно согласиться и с предложениями формировать волю в целом (А. Ц. Пуни [1959]), поскольку нет воли в целом, а есть отдельные и специфические ее проявления - волевые качества.

Роль требований. Большое значение для формирования волевой сферы личности ребенка имеет не только предъявление к нему требований, вербализуемых в словах "надо" и "нельзя", но и контроль за выполнением этих требований. Если взрослый говорит "нельзя", а ребенок продолжает осуществлять запрещаемое действие, если после слов "надо убрать игрушки" ребенок убегает и невыполнение требований остается для него без последствий, то нужный стереотип волевого поведения не вырабатывается.

С возрастом трудность предъявляемых к ребенку требований должна возрастать. В этом случае он сам убеждается в том, что взрослые считаются с его выросшими возможностями, т. е. признают его уже "большим". Однако при этом надо учитывать меру трудностей, которые должен преодолеть ребенок, и не превращать развитие его волевой сферы в скучное и нудное занятие, при котором развитие воли становится самоцелью, а вся жизнь ребенка превращается, как писал С. Л. Рубинштейн, "в одно сплошное выполнение разных обязанностей и заданий".

Чем меньше возраст ребенка, тем больше требуется ему помощь в преодолении трудностей для того, чтобы он увидел конечный результат своего усилия.

Непродуманное, а порой и неправильное воспитание может снижать волевую активность человека, способствовать развитию упрямства (как отрицательного проявления упорства, настойчивости) и повышенной чувствительности к неблагоприятным эмоциональным состояниям. Замечено, что наиболее устойчив и плохо подавляем страх у людей с повышенной чувствительностью к опасности, развитой в детстве. Постоянное одергивание, грубый окрик, чрезмерное фиксирование внимания ребенка на его недостатках и опасностях предстоящей деятельности, поддразнивание и т. п. ведут к неуверенности, а через нее - к тревожности, нерешительности, боязни.

Роль учета половых особенностей . В. К. Кузьменков [1970б] провел двухлетний эксперимент по самовоспитанию старшеклассниками воли, в котором обозначились различия в развитии тех или иных волевых проявлений в зависимости от пола. Девушкам удалось значительно быстрее, чем юношам, добиться успехов в исправлении своих недостатков. Девушек, которые научились приказывать себе, выработали самостоятельность, преодолели упрямство, развили решительность, упорство и настойчивость, оказалось больше, чем юношей. Однако они отставали от юношей в развитии смелости, принципиальности, мужества.

Самовоспитание силы воли . Самовоспитание воли является частью самосовершенствования личности и, следовательно, должно осуществляться в соответствии с его правилами и прежде всего - с разработкой программы самовоспитания силы воли.

В качестве иллюстрации к рассматриваемому вопросу приведу выдержку из учебного пособия "Практические занятия по психологии" [1989], где даны рекомендации спортсменам по развитию у себя силы воли.

Составление программы самовоспитания силы воли . В начале программы следует указать цели и задачи спортивного совершенствования: перспективную цель (на 3-4 года вперед), годичную (общую и по периодам тренировки), очередные или ближайшие задачи. Потом рекомендуется поставить перед собой конкретные задачи и описать пути и средства решения каждой из них. Затем, с учетом слабых сторон в развитии волевых качеств, нужно наметить и записать в тетрадь задачи, пути и средства самовоспитания этих качеств. При этом необходимо:

1) наметить при выполнении физических упражнений систему препятствий и трудностей, преодоление которых требует проявления запланированного волевого умения (имеется в виду: длительная физическая нагрузка и борьба с утомлением; риск и опасность, ограниченность времени на принятие и выполнение решений; повышенная ответственность за исполнение двигательных действий; необходимость действовать по личному почину);

2) предусмотреть благоприятные условия для выполнения физических упражнений, которые стимулировали бы активность по преодолению препятствий и трудностей (таковыми могут быть, например, занятия на красивой местности, помощь и страховка, соревновательный или игровой метод тренировки);

3) отработать и начать использовать индивидуально пригодные приемы самостимуляции волевых усилий:

а) использовать мобилизующие приемы, логически обосновывающие необходимость выполнения намеченных действий (самоубеждение, обращение к чувству долга и др.), вызывающие стенические переживания (самоободрение, самопобуждение, игра на самолюбии и др.), принуждающие непосредственно к действиям (самоприказание, самозапрещение);

б) использовать организующие приемы, связанные с отвлечением, переключением, распределением и сосредоточением внимания, идеомоторной подготовкой, регуляцией дыхания и др.;

4) установить обязательные для себя правила в воспитании целеустремленности (поставил цель - иди к ней твердо; выполнение плана - основа успеха; окончил день - подведи итоги), настойчивости и упорства (делай не то, что нравится, а то, что нужно; препятствия для того и существуют, чтобы их преодолевать), решительности (сначала пойми - потом решай; если решил - делай), выдержки и самообладания (научись владеть собой; делай все и всегда наилучшим образом), самостоятельности и инициативности (не полагайся только на тренера, пусть даже самого лучшего; не жди, когда тебе укажут, подскажут, дадут задание, - действуй по собственному почину; будь самым строгим судьей для самого себя);

5) пополнить свои знания с целью наиболее квалифицированного решения поставленной задачи (изучение специальной литературы и опыта других спортсменов, наблюдение, экспериментирование, консультации у специалистов и т. д.).

Использование психорегулирующей тренировки . В. К. Калин и В. П. Мунтян использовали для развития способности к волевому усилию систематические занятия психорегулирующей тренировкой (ПРТ). Эксперименты показали, что после цикла занятий испытуемые стали проявлять в мышечной работе бо?льшую реактивность, т. е. быстрее мобилизовывать имеющиеся у них ресурсы. В умственной работе значительно легче стала удаваться "отстройка" от помех, повысилась скорость работы, а количество ошибок уменьшилось (что свидетельствует о повышении концентрации и устойчивости внимания). Авторы связывают это улучшение с развитием в результате занятий ПРТ регулирующей функции второй сигнальной системы.

12.2. Формирование морального компонента силы воли

Проявление силы воли в значительной степени обусловлено нравственными мотивами человека. Наличие у человека целостного мировоззрения и стойких убеждений Л. И. Божович связывал не просто с волевой регуляцией, а с волевой организацией личности человека. Отсюда одним из путей формирования волевой сферы личности человека считается его нравственное воспитание. П. А. Рудик, подчеркивая значимость этого момента, писал: "...Воспитание требуемых (человеку) волевых качеств органически и неразрывно связывается с его нравственным воспитанием. Оно... представляет собою единый педагогический процесс, в котором воспитание волевых и моральных сторон личности взаимосвязаны и не могут протекать раздельно: воспитание волевых качеств не может быть осуществлено без одновременного воспитания нравственных черт личности; в то же время моральное воспитание не может быть осуществлено вне волевой деятельности" [1962, с. 9-10].

Первая часть утверждения автора цитаты (воспитание волевых качеств невозможно без нравственного воспитания) является, в рамках отечественной психологии и педагогики, аксиоматичной. Чувство долга, сознание необходимости совершить героический поступок во имя других, преодолеть, казалось бы, непреодолимую усталость - все это характеризует сформированную в нравственном отношении личность, наличие у нее морального компонента воли. Считается, что именно в формировании нравственного компонента воли педагог должен видеть главную свою задачу в развитии волевой сферы личности ребенка. Во многом это положение справедливо, если рассматривать воспитание силы воли не как самоцель, а как один из путей формирования личности. Ведь известно, что не каждое проявление ребенком силы воли педагогически целесообразно. Важно учитывать, какие средства при этом используются и на что направлено волевое усилие. Школьники, например, расценивают упрямство как положительное волевое проявление, с помощью которого они "закаляют волю". "Прежде чем пробовать волю на больших делах, надо пробовать ее на пустяках", - заявил один школьник. Для них важно победить чужую волю. "Для меня дело не в том, кто прав, а кто настоит на своем" - таков ответ другого учащегося.

Часто дети совершают нелепые, а порой и опасные для жизни и здоровья поступки с одной лишь целью - доказать себе и другим, что они "волевые". В одной из школ подростки-мальчики выдумали упражнение: прыгать с балкона четвертого этажа на балкон третьего этажа - повисали на руках, раскачивались и прыгали. Директор вызвал ребят в свой кабинет, чтобы узнать, зачем они это делали. Ребята заявили, что это был "экзамен на аттестат смелости": кто так сделал, тот смельчак, кто не сделал - трус.

А вот как описывает В. Каверин в "Двух капитанах" воспитание воли одним из мальчиков - Саней:

"...Пари заключено - пари, что не закричу и не отдерну руку, если Ромашка полоснет меня по пальцам перочинным ножом. Это - испытание воли. Согласно "правилам для развития воли", я должен научиться "не выражать своих чувств наружно". Каждый вечер я твержу эти правила, и вот наконец удобный случай. Я проверяю себя...

- Режь, - говорю я Ромашке. И этот подлец хладнокровно режет мне палец перочинным ножом. Я не кричу, но невольно отдергиваю руку и проигрываю пари".

Однако сколько бы ребенок ни держал ноги в ледяной воде, сколько бы недель ни отказывался от мороженого, эти поступки не сформируют нравственный компонент воли, поскольку они совершаются не ради кого-то, а для того, чтобы укрепить "волю вообще".

Мотивами проявления воли могут быть не коллективистские, а индивидуалистические, эгоистические и даже антисоциальные устремления школьников. В связи с этим и подход к проявлению силы воли приобретает у подростков искривленный характер. Один из старших подростков в беседе с директором школы, который требовал от него извиниться перед учительницей, гордо заявил: "Я человек принципиальный: я в жизни никогда и ни перед кем не извинялся!" Безволие субъекта во многих случаях - результат его плохого воспитания как человека, гражданина и не объясняется лишь отсутствием привычки проявлять большое волевое усилие.

Воспитательная работа служит необходимым условием развития волевой сферы человека. Воспитание чувства коллективизма, ответственного отношения к общему делу создает хорошие предпосылки для волевых проявлений. На значение коллектива и коллективистских настроений в воспитании воли указывали многие психологи: А. В. Веденов [1953; 1957], А. Б. Запорожец [1960], К. Н. Корнилов [1957], В. А. Крутецкий [1957] и др. Во многих исследованиях установлено, например, что групповой (командный) соревновательный мотив стимулирует проявление силы воли в большей мере, чем индивидуальный. Обращение педагогов, тренеров, товарищей к моральным и нравственным чувствам человека увеличивает его смелость и решительность.

Таким образом, при воспитании человека и его морально-волевой подготовке в первую очередь необходимо заботиться о формировании целостной личности, у которой хорошо развиты те мотивы, которые имеют общественную направленность.

Формирование морального компонента воли помогает проявлять волевое усилие в любой ситуации, независимо от ее специфики. Этот компонент не только стимулирует силу воли, но и определяет смысл ее проявления. Задача воспитания состоит в том, чтобы придать волевым усилиям такую направленность, которая позволяет человеку, по словам И. М. Сеченова, совершить нравственный подвиг. Тогда и сами преодолеваемые человеком трудности получают другой эмоциональный оттенок: человек начинает испытывать "приятную усталость", "упоение опасностью" и другие эмоции, которые становятся амбивалентными, т. е. отражают два, казалось бы, противоположных переживания.

При этом необходимо формировать волевые умения: приемы самоубеждения, самоободрения, самоприказа.

Признавая роль моральных стимулов в конкретном проявлении силы воли, все же не следует полагать, что развитие волевых качеств непременно должно быть связано неразрывными узами с нравственностью человека. Развивать силу воли можно и из эгоистических побуждений.

...

Обратимся теперь ко второй половине утверждения П. А. Рудика: моральное воспитание не может быть осуществлено вне волевой деятельности. Это его положение не привлекло к себе должного внимания ни психологов, ни педагогов. А между тем оно имеет, с моей точки зрения, принципиальное значение. Пренебрежение им приводит к тому, что дети хотя и становятся образованными в отношении нравственности, но их представления о ней не выражаются в соответствующей волевой деятельности, т. е. у них формируется декларативная нравственность.

Дело в том, что первые попытки (а во многих случаях - и дальнейшие) осуществления нравственных принципов требуют проявления силы воли. То есть дети становятся нравственными через использование волевого усилия, а не волевыми через использование нравственных принципов . Это потом, когда нравственное поведение станет для них нормой, привычкой, оно само будет облегчать совершение волевых поступков. На первых же порах нравственного развития личности все происходит наоборот.

Действительно, что значит для школьника совершить нравственный поступок, связанный с проявлением честности? Это означает, что ему надо побороть желание скрыть свой или чужой проступок. А что значит проявить доброту, альтруизм? Это означает, что надо отказать себе в чем-то (побороть в себе желание оставить что-то для себя, пожертвовать своим временем, оказывая помощь другому, и т. д.). Итак, уповать на то, что если школьники знают, что такое нравственное поведение, то у них уже развита нравственность, - нет никаких оснований. Поэтому в педагогике большое внимание уделяется формированию нравственных привычек, т. е. стереотипов поведения, в которых реализуются нравственные принципы. И большую роль в таком тренинге нравственного поведения играет волевая регуляция, связанная с проявлением различных сторон силы воли.

12.3. Развитие волевых качеств

Формирование нравственности служит необходимым, но не достаточным условием проявления волевых качеств, поэтому задача их развития может стать задачей самостоятельной. К сожалению, в этом вопросе у психологов, педагогов и родителей наблюдается подчас ни на чем не основанный оптимизм. Насколько соответствуют реальности их представления о возможности развития некоторых волевых качеств, в частности смелости, видно на примере спортивной гимнастики, которую А. Ц. Пуни считал важным средством развития этого волевого качества.

В одной из секций по спортивной гимнастике тренеры в течение 3 лет оценивали уровень смелости своих учеников. Оказалось, что в конце этого срока уровень смелости гимнастов, по мнению тренеров, не повысился, а, наоборот, снизился. По данным Е. А. Калинина [1970], у гимнастов со стажем 6-7 лет страх встречается чаще, чем у гимнастов со стажем 3-5 лет. В исследовании Н. Д. Скрябина [1976] показано, что среди мастеров спорта по спортивной гимнастике 20 % были трусливыми. Можно сослаться и на Т. Т. Джамгарова [1954], согласно данным которого гимнасты и акробаты по смелости и решительности заняли только 9-е место среди представителей 11 видов спорта.

Тот же факт, что среди представителей таких рискованных видов спорта, как прыжки с парашютом, прыжки в воду, прыжки на лыжах с трамплина, практически нет генетически предопределенных трусливых, еще не свидетельствует о том, что эти виды спорта развивают смелость. Скорее всего это является следствием естественного отсева: лица с низкой степенью смелости добровольно бросают занятия этими видами спорта из-за того, что не хотят постоянно испытывать страх и при этом не могут его преодолеть.

Поскольку в спортивной гимнастике мастерства высокого уровня достигают и лица, имеющие низкую степень смелости, естественно, возникает вопрос - каким же образом им это удается? Очевидно, они приспосабливаются к "опасной" ситуации, связанной с выполнением упражнений. Для подтверждения этого предположения Н. Д. Скрябин [1975] проделал эксперимент по изучению адаптации школьников к "опасной" ситуации, возникающей при выполнении некоторых упражнений.

Испытуемым предлагалось многократно (по 10 раз за урок в течение 8 уроков) выполнять одно и то же упражнение, приводящее к появлению боязни. О процессе адаптации к этой ситуации судили по нормализации баланса нервных процессов и частоты сердечных сокращений, а также по качеству выполнения упражнения. При этом степень смелости вычисляли не по абсолютной оценке качества упражнения, а по разности оценок при выполнении упражнения со страховкой и без нее.

Исследование показало, что по мере многократного выполнения этого упражнения без страховки оценка его все больше приближалась к оценке выполнения упражнения со страховкой, т. е. самоконтроль за выполнением упражнения все больше усиливался, а переживание боязни проявлялось все меньше. Об этом свидетельствовало и уменьшение частоты пульса после выполнения упражнения, а также уменьшение числа случаев сдвига баланса нервных процессов в какуюлибо сторону. Следовательно, можно сделать вывод, что испытуемые постепенно адаптировались к данной опасной ситуации.

Аналогичный сдвиг ЧСС при пятикратном выполнении "опасного" упражнения у смелых и робких наблюдали Б. Н. Смирнов, М. А. Брегман и В. И. Киселев [1970]. Авторы отмечают, однако, что у робких, в отличие от смелых, за время, отведенное на попытки, процесс адаптации не успел закончиться.
Рис. 12.1. Влияние адаптации к "опасности" на ЧСС и на качество выполнения физических упражнений. По вертикали: шкала 1 - ЧСС перед выполнением упражнений (ударов в минуту), черные столбики; шкала 2 - разница между оценками за качество выполнения упражнения со страховкой и без страховки (баллы); по горизонтали: I - выполнение опасного упражнения № 1 без страховки (до адаптации); II - то же упражнение после адаптации; III - выполнение опасного упражнения № 2, к которому адаптация не проводилась; а - испытуемые с высоким уровнем смелости; б - испытуемые с низким уровнем смелости
Но адаптация не означает, что у испытуемых возникла смелость как устойчивая черта личности. О ней можно было бы говорить в том случае, если бы и в других опасных ситуациях эти испытуемые проявили себя как смелые, т. е. без страховки выполняли бы упражнение так же качественно, как и со страховкой, и не обнаруживали бы повышения частоты сердечных сокращений. Но, как показано Н. Д. Скрябиным в том же исследовании, этого не произошло. Выполнение нового "опасного" упражнения привело у лиц с низким уровнем смелости к прежней реакции на опасность: к ухудшению качества выполнения упражнения без страховки и резкому повышению частоты сердечных сокращений (рис. 12.1).

Значит, предположения психологов и педагогов о возможности развивать смелость оказались слишком оптимистичными. На основании исследования Н. Д. Скрябина можно сделать вывод о способности лиц с низким уровнем смелости адаптироваться к конкретной опасной ситуации, однако переноса этой адаптированности на другие опасные ситуации не происходит.

Большая роль в такой адаптации и устранении или ослаблении чувства страха должна принадлежать методам психорегулирующей тренировки, внушенному сну, медикаментозным средствам. Кроме того, педагоги должны проводить большую профилактическую работу, не допуская возникновения у обучающегося необоснованного страха только из-за того, что он не знаком с ситуацией, деятельностью, слабо подготовлен к ней или не уверен в успешности ее выполнения.

В. Г. Темпераментова [1982] опробовала на школьницах старших классов ряд приемов, помогающих снизить переживание страха при выполнении физических упражнений:

* постепенное повышение сложности препятствия, которое нужно преодолеть;

* расчленение упражнения на части и выполнение их в облегченных условиях (на полу, на невысокой опоре и т. д.);

* разучивание специальных и подготовительных упражнений, создающих уверенность в выполнении и основного упражнения;

* обеспечение страховки на первых шагах разучивания упражнения;

* приведение в пример одноклассников, легко и непринужденно справившихся с упражнением;

* включение "опасных" элементов в эстафеты-соревнования;

* исключение нетактичных замечаний с подчеркиванием боязни учащихся;

* ободрение учащихся, внушение им уверенности в том, что они сумеют выполнить упражнение.

Последний прием очень важен для придания смелости маленьким детям при катании на коньках, на лыжах, при освоении езды на велосипеде. Когда я учил своего пятилетнего сына съезжать с горки на лыжах, произошел следующий эпизод. Несколько попыток спуститься без падений у него были неудачными. Тогда я сказал сыну: "Съезжай, я уверен, что сейчас ты не упадешь". Попытка оказалась успешной, сын удержался. И вот перед следующей попыткой он сам попросил: "Папа, скажи еще раз, что я не упаду".

Другим примером является обучение детей езде на двухколесном велосипеде. Сначала родители поддерживают сзади велосипед, а затем незаметно для ребенка его отпускают - и ребенок едет самостоятельно. Но стоит ему только обернуться и узнать, что его больше не страхуют, как он тут же заваливается. В этот момент очень важно убедить ребенка, что он с самого начала ехал без страховки. Если он в это поверит, то проблема обучения решена.

Формирование настойчивости и целеустремленности . Настойчивость развивается на основе воспитания у ребенка, начиная с дошкольного возраста, умения доводить до конца выполнение посильных заданий. Положительную роль в воспитании настойчивости и целеустремленности играют значимые цели и осознание долга и ответственности за порученное дело. Самое главное - научить ребенка не прекращать целенаправленных усилий при возникновении препятствий.

...

Часто возникает конфликт между долгосрочной доминантой, отражающей целеустремленность ребенка, и ситуативными интересами, желаниями, потребностями, снижающими его активность. В связи с этим необходимо знать основные пути поддержания целеустремленности.

Конкретизация цели и перспектив деятельности . Это положение имеет особое значение в учебном и тренировочном процессе. Поэтому каждое занятие нужно проводить таким образом, чтобы учащиеся упражнялись не "вообще", а овладевали конкретным материалом. Нужно добиваться, чтобы, уходя с занятий, учащиеся как можно чаще сознавали, что они чего-то достигли, продвинулись вперед.

Неопределенность цели и ситуации снижает степень мобилизованности и старательности, приводит к уменьшению работоспособности.

Цель, которую ставит перед собой учащийся, не всегда совпадает с целями и задачами преподавателя. Такое совпадение желательно, но на первых этапах учебного процесса порой труднодостижимо. Дело в том, что школьники первоначально руководствуются конкретными ближайшими мотивами деятельности. Для воспитания целеустремленности учителю не следует в таких случаях пренебрегать этими мотивами. Наоборот, их надо использовать для формирования положительного отношения школьников к учебному процессу, а более серьезные учебные задачи выдвигать постепенно, по мере прогрессирования ученика.

Разнообразие средств, форм и методов проведения учебных занятий . Длительная и порой однообразная тренировочная работа, повторяющаяся изо дня в день, приводит к развитию хронических состояний монотонии и психического пресыщения, которые не только снижают эффективность занятий, но и уменьшают настойчивость и целеустремленность. В связи с этим для поддержания целеустремленности необходимо разнообразить средства, формы и методы проведения учебных и тренировочных занятий. Известно, например, что увлекательный материал и запоминается лучше, и закрепляет интерес к учению, а протекание биохимических процессов в организме спортсмена после тренировочных занятий зависит от его настроения и от отношения к занятиям: при положительных эмоциях сдвиги в протекании этих процессов бывают большими.

Через удовлетворение, получаемое от занятий, формируется удовлетворенность всем учебным процессом, которая поддерживает целеустремленность. В этом случае и неудачи, неизбежные при достижении отдаленной по времени цели, будут переживаться учащимися не так остро и, следовательно, окажут меньшее отрицательное влияние на формирование целеустремленности.

Конечно, ради погони за эмоциональной привлекательностью занятий их не следует превращать в развлекательное мероприятие. Однако и игнорировать этот фактор нельзя. Поэтому преподаватель должен, не теряя содержательности занятий, тщательно продумывать чередование средств и методов их организации.

Соблюдение принципа доступности . Целеустремленность поддерживается достижением поэтапных целей. В связи с этим для развития волевой сферы личности необходимо предъявлять преодолимые трудности. Один из специалистов в области программированного обучения, Б. Ф. Скиннер, считает, что уровень трудности всегда должен быть достаточно низким, чтобы обеспечить непрерывность получения учащимися подкрепляющих стимулов, т. е. достижение успеха. Большинство ученых, однако, высказываются за оптимальную трудность заданий, которая заставит прилагать определенные волевые усилия. Слишком легкое задание неэффективно для поддержания целеустремленности и воспитания настойчивости. Однако и чрезмерно трудное задание может вызвать чувство разочарования, утрату веры в свои силы. Оптимальная же трудность, находящаяся вблизи верхней области трудности, подстегивает учащихся к большей мобилизации возможностей, бросает вызов самолюбию и стимулирует активность учащихся, направленную на преодоление трудности.

Использование эффекта соперничества . В определенные моменты учебного процесса для поддержания целеустремленности и повышения настойчивости целесообразно использовать эффект соперничества. Наиболее простым способом его достижения является соревновательный метод. Можно, например, сообщить учащимся, что в предыдущей группе предложенную программу успешно усвоили все учащиеся, или сказать: "В параллельном классе решают ту же задачу. Посмотрим, какой класс лучше справится с этим заданием". Усиление мотива такими способами повысит настойчивость, создаст новый эмоциональный заряд для поддержания целеустремленности.

Осознание человеком своего долга и ответственности . При недостаточном развитии у человека чувства долга настойчивость может не выражаться в полной мере. Правда, ее проявление возможно при эгоистических устремлениях (корыстолюбии, чрезмерном честолюбии), однако вряд ли такая целеустремленность и такое проявление настойчивости будут радовать педагога.

Осознание человеком своего долга, меры ответственности за развитие и реализацию своего таланта свидетельствует о том, что у него имеются все предпосылки для саморазвития целеустремленности и настойчивости. Если человек не будет сам желать достичь отдаленной цели, никакие ухищрения педагога не помогут. Если же у человека имеется ярко выраженное стремление преодолеть все трудности, он может компенсировать некоторые недостаточно выраженные у него способности и достичь поставленной цели.

Воспитание дисциплинированности . Успех воспитания дисциплинированности зависит от того, насколько точно сформулирован и доступен для понимания перечень предъявляемых человеку требований. Кроме того, не менее важно закреплять навыки дисциплинированного поведения.

Для исправления недисциплинированности могут быть приняты следующие меры:

1. Вовлечение недисциплинированных учащихся в различные виды общественно полезной деятельности с учетом их интересов и ценностей, придание порученному делу значимости для всего коллектива, а не только для недисциплинированных учащихся.

2. Предоставление недисциплинированным учащимся инициативы в некоторых общественно полезных делах.

3. Укрепление в них веры в свои силы.

4. Использование методов убеждения, поощрения, общественного одобрения, такта, доверия.

5. Использование общественного мнения класса против злостных нарушителей дисциплины.

Развитие самостоятельности . Развитие самостоятельности проходит ряд этапов. На первом этапе самостоятельность проявляется лишь в исполнении того, что было запланировано учителем (руководителем, тренером) или учителем совместно с учениками, подчиненными. На втором этапе самостоятельность выражается не только в исполнении, но и в самоконтроле. На третьем этапе к ним присоединяется возможность самому планировать деятельность. На четвертом этапе появляется творческая инициатива, т. е. самостоятельность в постановке цели, выборе путей ее достижения, в принятии на себя ответственности за осуществление дела.

Успешное формирование самостоятельности требует учета ряда обстоятельств и создания определенных условий.

1. Развитие самостоятельности возможно лишь на основе приобретения знаний и умений, необходимых в данном виде деятельности.

2. Развитие самостоятельности должно проходить под контролем наставника (учителя, родителей и т. п.), но без лишней опеки, без сковывания инициативы.

3. Необходим интерес обучаемого к данному виду деятельности.

Развитие решительности . Основным путем развития решительности является тренировка с многократным повторением проблемных ситуаций, т. е. таких, когда необходимо принять решение в условиях выбора, при недостатке информации и т. п. Способствует развитию решительности и выполнение опасных упражнений, например тех, которые используются для развития смелости. И. П. Петяйкиным [1979б] было испробовано два варианта адаптации к "опасным" упражнениям - со страховкой преподавателя и без страховки. Как младшие, так и старшие школьники быстрее и в большей степени развивали решительность в тех случаях, когда страховка не использовалась. Развитию решительности способствует создание соревновательной обстановки на занятиях. Однако слишком большая значимость действий и ответственность снижают решительность. Здесь имеет место проявление закона Йеркса-Додсона, согласно которому повышение силы мотива стимулирует деятельность, но чрезмерная сила мотива ухудшает ее. Повышению решительности способствует возникающая по мере овладения разучиваемым материалом уверенность в своих силах. Для быстрейшего возникновения этого чувства и снятия боязни на первых этапах обучения целесообразно давать посильные задания и оказывать помощь. Особого внимания заслуживают женщины, которые проявляют в опасной ситуации значительно большую нерешительность, чем мужчины. Подведем итоги. Поскольку различные волевые качества связаны с моральным компонентом воли, это открывает большие перспективы в воспитании человека и развитии у него мотивационно-волевой сферы. Однако в этих качествах проявляется не только моральный компонент, но и генетический : волевые качества тесно связаны с типологическими особенностями свойств нервной системы. Поэтому страх и неспособность человека владеть собой при его возникновении, а также неспособность принимать быстрое решение, долго терпеть усталость и т. п., могут иметь врожденную основу. Это не означает, что волевые качества развивать бесполезно. Однако в отношении некоторых волевых качеств, в существенной мере зависимых от врожденных особенностей человека, нужно избегать и излишнего оптимизма и стандартных подходов в их развитии. Нужно знать, что на пути развития волевых качеств можно столкнуться со значительными трудностями, поэтому от воспитателей, тренеров, родителей требуются чуткость (нельзя, например, боязливому приклеивать ярлык "трус"), терпеливость и педагогическая мудрость.

Следует учитывать и склонность детей к развитию того или иного волевого качества. По данным В. И. Селиванова, девочки для самовоспитания выбирают выдержку, а мальчики - смелость и настойчивость.

Глава 13. Методы изучения волевых качеств

13.1. Что пытаются измерить

В отношении того, какие конкретные волевые феномены измеряются с помощью разработанных методик, имеются различные мнения.

В. А. Иванников, например, считает, что измеряют волевое усилие, и сетует на то, что до сих пор методы его измерения разработаны слабо. По этому поводу он пишет: "Много работ было посвящено разработке методов измерения волевых усилий, но результаты оказались достаточно скромными. Полученные по разным методикам результаты часто не коррелируют друг с другом, лабораторные измерения часто не коррелируют с жизненными наблюдениями, нет четкой корреляции результатов по способности к волевым усилиям в разных видах деятельности, не найден удобный и надежный метод количественного измерения волевого усилия" [1998, с. 49]. Многое в этом высказывании справедливо, кроме самого главного: разрабатываемые методики направлены на измерение волевых качеств, а не волевого усилия. А это не одно и то же. Волевое усилие, как было показано ранее (см. главу 5), - хотя и необходимая, но лишь одна составляющая в структуре волевых качеств (проявлений). Выраженность же последних определяется многими факторами: устойчивостью мотивационных установок на достижение успеха, нравственными принципами человека, его нейродинамическими и личностными особенностями, эмоциями, энергетическим потенциалом. Сложность измерения уровня развития у субъекта волевых качеств как раз и состоит в нейтрализации ситуативных и выявлении постоянных факторов, обусловливающих стабильный уровень проявления того или иного волевого качества.

Тот факт, что часто между волевыми качествами не обнаруживаются корреляции, нужно рассматривать не как неудачу в изучении проявлений воли, а, наоборот, как положительный результат, заставляющий уйти от пресловутого взгляда на волю и силу воли как нечто целое, "неделимое".

Нельзя согласиться и с утверждением В. А. Иванникова, что нет удобных и надежных способов количественного выражения волевых качеств. В этом отношении ссылка на высказывание В. К. Калина в работе, опубликованной еще 1968 г., не очень корректна: ведь с тех пор прошло уже несколько десятилетий. Кроме того, давно показано, что имеется тесная корреляция между проявлениями одного и того же волевого качества в разных ситуациях (М. Н. Ильина [1976]; И. П. Петяйкин [1978]).

Если В. А. Иванников полагает, что измеряется волевое усилие, т. е. суживает изучаемые феномены, то Ю. Ю. Палайма, наоборот, в качестве исследуемого объекта выдвигал слишком обобщенный феномен - силу воли. При этом, касаясь вопроса количественных оценок силы воли, он сетовал, что "сделанные в этом направлении попытки не увенчались желанным успехом прежде всего по причине неправильного представления объекта измерения. Измеряемая воля понималась идеалистически как некая духовная сила, "чистая", "безличная" воля, управляющая через двигательный аппарат поведением человека. Проводимые этими психологами опыты с целью измерения силы воли строились в большинстве случаев в отрыве от жизненных ситуаций, в условиях, исключающих всякое влияние интеллекта и чувства" [1973, с. 87-88].

Таким образом, вопрос сводится к тому, что же пытаются измерить - волевое усилие, абстрактную "силу воли" или нечто другое, что обозначают как конкретное волевое проявление при преодолении специфического затруднения, т. е. волевое качество.

13.2. Трудности в изучении волевых качеств

Говоря о методике изучения волевой сферы личности, В. К. Калин [1970] отмечает несколько моментов, определяющих трудности в изучении волевых качеств. Первый момент - несоответствие степени волевой напряженности его эффективности. Высокая напряженность не всегда совпадает с высокой эффективностью. Второй момент - отношение испытуемых к деятельности, выполняемой во время тестирования. Ранжирование испытуемых по степени волевого проявления становится возможным только при наличии у всех обследуемых положительного отношения к поставленному заданию и при их стремлении достичь максимального результата.

Наряду с этими можно отметить и другие трудности.

Поскольку эмоции и воля большей частью тесно связаны между собой, перед исследователем возникает нелегкая задача найти пути для измерения степени выраженности силы воли в отдельности от степени выраженности у человека положительного или отрицательного эмоционального фона, который в одних случаях будет облегчать проявление того или иного волевого качества, а в других случаях - затруднять.

Эмоции и степень их выраженности в основном фиксируют по вегетативным показателям. Такая же тенденция наблюдается и при диагностике состояний человека. При этом в психологии сложилось странное положение, при котором имеет место недоверие к субъективным показателям состояний и эмоциональных переживаний. Например, в ряде психологических работ отмечается, что нельзя полагаться на чувство усталости при вынесении суждения о том, развилось у человека состояние утомления или нет.

В то же время при изучении волевых качеств положение прямо противоположное: многие исследователи уверовали в диагностическую силу опросников и мало заботятся о том, чтобы диагностика волевых проявлений велась объективными методами в лабораторных условиях.

Очевидно, что для диагностики волевых качеств необходимо использовать как субъективные критерии, получаемые при опросе (метод самооценок) и наблюдении за субъектами, так и объективные критерии, вытекающие из лабораторного тестирования. Использование только первых часто приводит к ошибочным выводам, так как у наблюдателя и опрашиваемого человека создается общее мнение о волевой сфере опрашиваемого. При этом ошибка порой состоит не столько в том, что неверно определяется конкретное волевое проявление, сколько в том, что на основании проявления одного волевого качества делается заключение о развитии у данного человека силы воли "вообще", т. е. осуществляется перенос наблюдаемого поведения и на другие виды затруднений. С необыкновенной легкостью к субъекту приклеивается ярлык "волевого" или "неволевого". В действительности же при различных видах затруднений сила воли проявляется по-разному. Это требует дифференцированного подхода к диагностике волевых качеств с помощью соответствующих методик.

Другая причина ошибочных заключений о волевой сфере личности при опросе состоит в том, что часто опрашиваемый не оказывался в такой ситуации, которая требует проявления определенного волевого качества (например, при оценке у себя мужества). Кроме того, одни лица склонны к переоценке своих качеств, другие - к недооценке. Поэтому может наблюдаться искаженная самооценка степени развития своей волевой сферы.

Отсюда возникает задача создавать методики, которые позволяли бы моделировать ситуации, требующие проявления того или иного волевого качества, и, например, количественно измерять, с одной стороны, степень выраженности возникшего страха, а с другой - степень развития у данного субъекта волевого качества смелости. Не узнав первое, можно сделать ошибочное заключение о втором.

Но и это еще не все. Необходимо выделять показатели, истинно характеризующие проявление данным субъектом силы воли, т. е. того или иного волевого качества.

Например, до недавнего времени способность к длительному поддержанию усилия (терпеливость) оценивалась по общему времени удержания мышечного усилия или по общему времени сохранения темпа работы. В действительности сила воли (терпеливость) начинает проявляться с момента возникновения трудности в выполнении задания (т. е. появления чувства усталости). Общее же время работы характеризует выносливость - понятие, не тождественное терпеливости, так как значительное время человек работает, не испытывая затруднений и не прилагая дополнительного волевого усилия.

Точно так же обстоит дело и с другими волевыми качествами, в частности с решительностью. Нередко о ней судят по общему времени решения проблемной ситуации. Но общее время такого решения зависит от получения и переработки информации (создания ориентировочной основы деятельности), т. е. от интеллектуальных и сенсорно-перцептивных процессов, а не только от того, сколько времени тратит субъект на собственно принятие решения и начало осуществления действия. Поэтому при измерении решительности важно выделить в чистом виде время, уходящее именно на принятие решения (уже при наличии информации), а не время, потраченное на поиск информации. Кроме того, в эксперименте нужно создать значимую ситуацию, вызывающую у субъекта некоторую неуверенность в правильности принимаемого решения. Сделать это в лабораторных условиях не так просто, поэтому предпочтительнее выявлять решительность в условиях соревнования между испытуемыми.

Вопрос о соотношении силы воли и силы мотивов сложен и не всегда решается однозначно, а порой и адекватно. Делаются попытки подменить силу воли силой мотива. Действительно, наличие волевых проявлений в значительной мере определяется силой мотива: просто так человек не будет проявлять свою силу воли. Однако сводить волю к мотивам - значит не видеть реально существующих фактов, особенно ярко выражающихся в спортивной деятельности. Желание стать победителем есть у многих, а приложение силы воли - разное. Не случайно лучшие результаты в беге на средние и длинные дистанции (при одинаковом тренировочном процессе) имеют те, у кого волевое качество терпеливости, измеренное в лабораторных условиях, выражено больше (В. И. Умнов). Дело, следовательно, не только в силе мотива, но и в том волевом базисе, на котором она проявляется. Многие спортсмены, несмотря на желание заниматься экстремальным видом спорта, бросают занятия изза того, что у них не хватает смелости.

С другой стороны, диагностика волевых качеств требует организации сильного мотива, но тут возникает неразрешимая пока трудность - как создать одинаковую у всех силу мотива и как зафиксировать эту силу. Правда, в ряде случаев последнюю можно определять через выраженность у испытуемых эмоций, сопровождающих, например, соревновательный мотив. Однако здесь тоже возникает трудность в объяснении получаемых результатов: за счет чего возросла терпеливость, решительность, смелость - за счет волевого компонента или эмоционального всплеска, приводящего к росту общей активации.

Имеются и чисто практические трудности в диагностике некоторых волевых качеств. Например, если настойчивость рассматривать как стремление человека достичь отдаленную цель, то никакое однократное диагностирование не будет адекватным; о настойчивости человека следует судить, только наблюдая его в течение длительного времени. С этой точки зрения, можно сомневаться в пригодности различных проб, связанных с решением неразрешимых вариантов задач (например, в игре "пятнадцать", когда, пользуясь свободной клеточкой, надо разместить фишки с цифрами в возрастающем порядке от 1 до 15; имеется два варианта исходного положения фишек, при которых задача не решается), для диагностирования волевого качества настойчивости. Во-первых, в этой пробе нет отдаленной цели, во-вторых, испытуемые часто переходят на механическое повторение одного и того же варианта, не желая "сдаваться".

Для мн

# data[].attributes.attachment_link.title
Психология воли

# data[].attributes.attachment_link.description
Оглавление Е. П. Ильин - Психология воли Предисловие ко второму изданию Предисловие к первому изданию Введение Глава 1. Теории воли 1.1. Воля как волюнтаризм 1.2. Воля как свободный выбор 1.3. Воля как произвольная мотивация 1.4. Воля как долженствование 1.5. Воля как особая форма психической регуляции 1.6. Воля как контроль за действием 1.7.

# data[].attributes.headline
"Использование методов саморегуляции для снятия симптомов стрессорного воздействия" - Кудрина О.В.

# data[].attributes.subject
"Использование методов саморегуляции для снятия симптомов стрессорного воздействия" - Кудрина О.В.

# data[].attributes.attachment_link.title
Кудрина О.В. Использование методов саморегуляции для снятия симптомов стрессорного воздействия

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Учебное пособие

# data[].attributes.headline
М.С. Шойфет, Психофизическая саморегуляция

# data[].attributes.subject
М.С. Шойфет, Психофизическая саморегуляция

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Видео

# data[].attributes.headline
Методы саморегуляции и приемы самовоздействия

# data[].attributes.subject
Методы саморегуляции и приемы самовоздействия

# data[].attributes.attachment_link.title
методы саморегуляции и приемы самовоздействия

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Видео

# data[].attributes.headline
Внутренняя дисциплина, самоконтроль и как не насиловать себя

# data[].attributes.subject
Внутренняя дисциплина, самоконтроль и как не насиловать себя

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Ирина Хакамада

# data[].attributes.attachment_link.title
Внутренняя дисциплина, самоконтроль и как не насиловать себе

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - AEON

# data[].attributes.headline
Убаюканная терапией

# data[].attributes.subject
Убаюканная терапией

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
In 2006, a team of Norwegian researchers set out to study how experienced psychotherapists help people to change. Led by Michael Rønnestad, a professor of clinical psychology at the University of Oslo, the team followed 50 therapist-patient pairs, tracking, in minute detail, what the therapists did that made them so effective. Margrethe Halvorsen, a post-doc at the time, was given the job of interviewing the patients at the end of the treatment. That's how she met Cora - a woman in her late 40s, single, childless, easy to like. As a kid, Cora (a pseudonym) had suffered repeated sexual abuse at the hands of her mother and her mother's friends. Before entering therapy, she habitually self-harmed. She'd tried to kill herself a number of times too, her body still scarred by the remnants of suicides not carried through.

'Her story was in the room,' Halvorsen tells me, then grows quiet as she stumbles to convey the strong impression that Cora left on her. Seven years after they met, it's still hard to articulate: 'Maybe presence is the right word.' It was the way that Cora spoke of the atrocities done to her - in a steady voice, with clear eyes - that made the researcher wonder how someone so scarred could seem so alive, and undiminished.

At one point during their interview, when Halvorsen asked Cora to describe her therapy in a picture or a word, she'd blurted out: 'It saved my life.' Intrigued, she invited three fellow psychologists to help her delve deeper into Cora's case and uncover what had happened in the therapy room. 'We didn't know what we were getting into,' Halvorsen told me. Following initial interviews with both Cora and her therapist, the researchers ploughed through a total of 242 summary notes that the two had written after each session over the course of the three-year study. From this data, the team selected and transcribed verbatim 25 sessions that seemed particularly important. The final material approached 500 pages of single-spaced text. Halvorsen and her colleagues puzzled over it for more than two years in a bid to understand what, exactly, had saved Cora's life.

When you delve into it, the question of how people change through therapy can make your head swim. Here's a psychological intervention that seems to work as well as drugs (and, studies suggest, possibly better over the long term), and yet what is it, precisely, that works? Two people sit in a room and talk, every week, for a set amount of time, and at some point one of them walks out the door a different person, no longer beleaguered by pain, crippled by fear or crushed by despair. Why? How?

Things get even more puzzling if you consider the sheer number of therapies on offer and the conflicting methods that they often employ. Some want you to feel more (eg, psychodynamic and emotion-focused approaches); others - to feel less and think more (eg, cognitive behavioural therapies, or CBT). The former see difficult emotions as something that needs to come out, be worked through and re-assimilated; the latter - as something to be challenged and controlled through conscious modification of negative thoughts. Some therapists don't even talk much of the time, letting the silence wring uncomfortable truths out of their clients; others hardly pause between structured sequences of exercises and homework assignments. Across more than 400 psychotherapies available today, your shrink can take the form of a healer, a confidante, a clinical expert, a mental-fitness coach or any combination, shade and hue of these.

Over the past three years, I've talked to dozens of therapists from various schools, trying to understand how therapy works - and by this I mean heals: the darker entrapments of compulsive confession or the complex entanglements of unresolved transference are not my subjects here. Lately, I've broadened my quest to understand the basis of therapeutic efficacy to include researchers as well as practitioners, but most of these conversations left me feeling that neither the experts studying therapeutic change nor those effecting it could, when pressed, convincingly explain how people heal. Begrudgingly, I kept going back to what Alan Kazdin, a professor of psychology and child psychiatry at Yale University, said in 2009 in a widely cited paper: 'It is remarkable that after decades of psychotherapy research we cannot provide an evidence-based explanation for how or why even our most well-studied interventions produce change.'

What happens between client and therapist goes beyond mere talking, and goes deeper than clinical treatment

To complicate matters, numerous studies over the past few decades have reached what seems a counterintuitive conclusion: that all psychotherapies have roughly equal effects. This is known as the 'dodo bird verdict' - named after a character in Alice in Wonderland (1865) who declares after a running contest: 'Everybody has won and all must have prizes.' That no single form of therapy has proved superior to others might come as a surprise to readers, but it's mightily familiar to researchers in the field. 'There is so much data for this conclusion that if it were not so threatening to specific theories it would long ago have been accepted as one of psychology's major findings,' writes Arthur Bohart, professor emeritus at California State University, Dominguez Hills, and author of several books on psychotherapy.

Even so, this alleged equivalence among various therapies is a product of statistics. It says nothing about what works best for each specific individual, nor does it imply that you can pick any therapy and obtain the same benefit. Perhaps some people fare well with the structure and direction of a cognitive approach, while others respond better to the open-ended exploration and sense-making offered by psychodynamic or existential perspectives. When aggregated, these individual differences can cancel out, making all therapies appear equally effective.

A lot of researchers, however, believe that this is not the only explanation. For them, the deeper reason why no single psychotherapy seems to provide unique advantages over any other is that they all work because of shared elements. Chief among these is the therapeutic relationship, connected to positive outcomes by a wealth of evidence. The emotional bond and the collaboration between client and therapist - called the alliance - have emerged as a strong predictor of improvement, even in therapies that don't emphasise relational factors. Until recently, most studies of this alliance could show only that it correlates with better mental health in clients, but advances in research methods now find evidence for a causal link, suggesting that the therapy relationship might indeed be healing. Similarly, research into the traits of effective therapists has revealed that their greater experience with or a stricter adherence to a specific approach do not lead to improved outcomes whereas empathy, warmth, hopefulness and emotional expressiveness do.

All of this suggests a tantalising alternative to both the medical professional's and the layperson's view of therapy: that what happens between client and therapist goes beyond mere talking, and goes deeper than clinical treatment. The relationship is both greater and more primal, and it compares with the developmental strides that play out between mother and baby, and that help to turn a diapered mess into a normal, healthy person. I am referring to attachment. To push the analogy further, what if, attachment theory asks, therapy gives you the chance to reach back and repair your earliest emotional bonds, correcting, as you do, the noxious mechanics of your mental afflictions?

Attachment theory traces its roots to the British psychoanalyst John Bowlby, who in the 1950s combined evolutionary theory and psychoanalysis into a brave new paradigm. Aghast at his profession's lack of academic rigour, Bowlby turned to the burgeoning science of animal behaviour. Experiments with infant monkeys (some so plainly cruel that no ethical board would permit them today) had challenged the then-prevailing notion that infants see their mothers chiefly as a source of food. Bowlby realised that 'the mother-infant bond is not purely generated by the drive to latch onto the breast, but it's also motivated by this idea of comfort,' says Jeremy Holmes, a British professor of psychological therapies (now part-retired) and co-author of the book Attachment in Therapeutic Practice (2018).

The search for comfort, or security, Bowlby argued, is an inborn need: we've evolved to seek attachment to 'older, wiser' caregivers to protect us from danger during the long spell of helplessness known as childhood. The attachment figure, usually one or both parents, becomes a secure base from which to explore the world, and a safe haven to return to for comfort. According to Holmes, Bowlby saw in attachment theory 'the beginning of a science of intimate relationships' and the promise that 'if we could study parents and children, and the way they relate to each other, we can begin to understand what happens in the consulting room' between client and therapist.

Research on attachment theory suggests that early interactions with caregivers can dramatically affect your beliefs about yourself, your expectations of others, the way you process information, cope with stress and regulate your emotions as an adult. For example, children of sensitive mothers - the cooing, soothing type - develop secure attachment, learn to accept and express negative feelings, lean on others for help, and trust their own ability to deal with stress.

The good therapist becomes a temporary attachment figure, assuming the functions of a nurturing mother

By contrast, children of unresponsive or insensitive caregivers form insecure attachment. They become anxious and easily distressed by the smallest sign of separation from their attachment figure. Harsh or dismissive mothers produce avoidant infants, who suppress their emotions and deal with stress alone. Finally, children with abusive caregivers become disorganised; they switch between avoidant and anxious coping, engage in odd behaviours and, like Cora, they often self-harm.

Anxious, avoidant and disorganised attachment styles develop as responses to inadequate caregiving: a case of 'making the best of a bad situation'. But the repeated interactions with deficient early attachment figures can become neutrally encoded and then subconsciously activated later in life, especially in stressful and intimate situations. That's how your childhood attachment patterns can solidify into a corrosive part of your personality, distorting how you see and experience the world, and how you interact with other people. The psychologist Mario Mikulincer of the Interdisciplinary Center Herzliya in Israel is one of the pioneers of modern attachment theory, studying precisely such cascading effects. In a number of experiments spanning two decades, he has found that, as adults, anxious people have low self-esteem and are easily overwhelmed by negative emotions. They also tend to exaggerate threats and doubt their ability to deal with them. Driven by a desperate need for safety, such people seek to 'merge' with their partners and they can become suspicious, jealous or angry towards them, often without objective cause.

If the anxious among us crave connection, avoidant people strive for distance and control. They detach from strong emotions (both positive and negative), withdraw from conflicts and avoid intimacy. Their self-reliance means that they see themselves as strong and independent, but this positive image comes at the expense of maintaining a negative view of others. As a result, their close relationships remain superficial, cool and unsatisfying. And while being emotionally numb can help avoidant people weather ordinary challenges, research shows that, in the midst of a crisis, their defences can crumble and leave them extremely vulnerable.

It isn't hard to see how such attachment patterns can undermine mental health. Both anxious and avoidant coping have been linked to a heightened risk of anxiety, depression, loneliness, eating and conduct disorders, alcohol dependence, substance abuse and hostility. The way to treat these problems, say attachment theorists, is in and through a new relationship. On this view, the good therapist becomes a temporary attachment figure, assuming the functions of a nurturing mother, repairing lost trust, restoring security, and instilling two of the key skills engendered by a normal childhood: the regulation of emotions and a healthy intimacy.

When Cora began therapy, it was clear that she would be a challenging patient. The letter from her GP asked for someone 'courageous' to treat her, and you could see why: she insisted on retaining her right to self-harm and suicide. 'I had the feeling that she could kill herself in the middle of the therapy, and I just had to take that risk,' her therapist told the researchers at the end of the study. So how did he manage to pull Cora back from the brink?

In teasing out some answers from the reams of data they'd collected, Halvorsen and her team found a curious call-and-response pattern emerge between Cora and the therapist, which has an analogue in mother-infant interactions. First, Cora would put herself down, then the therapist would acknowledge her negative emotions but also deflect them right away, re-casting her destructive tendencies as survival mechanisms that she'd used as a kid to protect herself from the trauma but which hampered her as an adult. Gently but firmly, he challenged her self-loathing by re-framing what she saw as damning and unacceptable about herself into something human and understandable.

Often, he asked her to think of 'the child on the staircase', referring to a memory that Cora had shared in an earlier session. 'It is a really upsetting scene,' Halvorsen told me - one in which Cora's mother gets angry at her. 'I think she filled a suitcase with some of the child's clothes and told the little girl to leave. And the girl was sitting outside on the staircase for many hours, and didn't know what to do or where to go.' The therapist, Halvorsen noticed, would return to this scene over and over again, trying to evoke Cora's self-compassion and counter her unrelenting self-criticism.

We don't understand our internal experiences until we see them played out in the reactions of caregivers

This pattern of empathising, then re-framing and de-shaming looks uncannily like the mirroring-and-soothing exchanges between mother and infant in the first years of life. Spend any amount of time around a newborn and you'll see that, when baby cries, mum swoops in, picks him up and then scrunches her face in an exaggerated imitation of his distress. According to Peter Fonagy, a psychopathology researcher at University College London, who has long studied children and young people, the mother's amplified reflection forms a key part of the child's developing a sense of self and emotional control. 'Anxiety, for example, is for the infant a confusing mixture of physical changes, ideas and behaviours,' he told me. 'When the mother reflects, or mirrors, the child's anxiety, he now "knows" what he's feeling.'

This knowledge, says Fonagy, doesn't come prewired into us. We don't understand the meaning of our internal experiences until we see them externalised, or played out for us in the faces and reactions of our caregivers. 'Paradoxically, even though I now know perfectly well when I feel anxious,' Fonagy explains in a video interview from 2016, 'the anxiety that I recognise as my anxiety is actually not my own anxiety but is my picture of my mum looking back at me when I as a baby felt anxious.' The sensitive mother picks up on the infant's mental and emotional state and mirrors it; the child learns to recognise his internal experience as 'sadness' or 'anxiety' or 'joy'. Previously chaotic sensations now become coherent and integrated into the infant's sense of who he is, allowing emotions to be processed, predicted and appropriately navigated.

But mum doesn't just mirror baby's emotional pain; she soothes it. Rocking the infant in her arms or cooing in that mellifluous voice that stops tears in their tracks, the responsive mother contains the baby's negative feelings. Distress, writes Holmes in 2015, 'is transmitted from baby to mother, "metabolised" via mother's musings' and so pre-digested. It is given back to the baby in an altered, less intense form.

Cora's therapist likewise helped her to assimilate her most painful feelings. By learning to tolerate negative states, she could develop resilience in the face of her darker inner experiences. He encouraged her to let out her shame and anger, reflecting them back empathically in a way that made her feel seen and known. But he also contained and transformed those emotions for her by re-narrating them in terms of adaptation, protection and survival. Like a good mother, he pre-digested Cora's distress by making sense of it and, by giving it a meaning and explanation, he transformed it into something that could be accepted and endured.

Eventually, the co-regulation of emotions between mother and infant, or therapist and client, paves the way to self-mastery and self-regulation. One way this happens in the early years, writes Mikulincer in 2003, is by internalising the caregiver: her voice and attitude become a part of you, and when you hit a rough patch, you pick yourself up using the same words your mother once used to soothe you. Another way to be weaned off emotional dependence in childhood is to grow your own inner resources by tackling and learning from challenges. In stretching herself, the young child confronts the inevitable risk of failure, as well as fighting the allure of myriad other activities, such as playing with toys or sticking her fingers into sockets. 'With the support, reassurance, guidance and encouragement of a caring and loving attachment figure, children can cope better with failure, persist in the task despite obstacles, and inhibit other impulses and distractions,' Mikulincer told me. In this way, kids increase their tolerance of negative emotions, and master valuable skills to deal with problems on their own.

A similar process occurs in therapy. After a while, clients internalise the warmth and understanding of their therapist, turning it into an internal resource to draw on for strength and support. A new, compassionate voice flickers into life, silencing that of the inner critic - itself an echo of insensitive earlier attachment figures. But this transformation doesn't come easy. As the poet W H Auden wrote in The Age of Anxiety (1947): 'We would rather be ruined than changed ...' It is the therapist's job, as a secure base and safe haven, to guide clients as they journey into unfamiliar waters, helping them stay hopeful and to persist through the pain, sadness, anger, fear, anxiety and despair they might need to face.

The good practitioner subconsciously tunes in to the internal states the client might not even be aware of

This happens not just through talking but wordlessly, too. In fact, according to the psychologist Allan Schore of the University of California, Los Angeles, who has studied attachment from the viewpoint of neurobiology over the past 20 years, change in therapy occurs not so much in the intellectual communication between client and therapist but in a more imperceptible way - through a conversation between two brains and two bodies. Perhaps this mode of attachment predominates in therapies where there is less talking, and more rule-following.

Once again, the process mirrors good caregiving early in life. Long before speech, mother and infant communicate with each other via nonverbal cues - facial expression, mutual gaze, vocal nuance, gesture and touch. In the squeeze of his fist, in the batting of an eyelash, the sensitive mother 'reads' her child's emotional states and responds appropriately through her own body. These wordless communications, writes Schore, get registered and processed by the baby's right-brain hemisphere, shaping the nascent neural systems involved in emotion processing and automatic stress responses. Mum's nonverbal signals become encoded as implicit, nonconscious strategies that the infant's right brain will later activate unconsciously to regulate his emotions.

Again, something similar plays out in therapy. The good practitioner subconsciously tunes in to those emotions left unsaid, to the internal states the client might not even be aware of. Moment by moment, the therapist adjusts her own body language in response to her client's internal rhythms, engaging them in a kind of dance in which both partners mutually influence and synchronise themselves to each other. According to Schore, over time the nonverbal attachment communications from the therapist can become imprinted into the client's right brain, revising stored coping patterns, and giving rise to more flexible and adaptive ones.

To Fonagy, a factor that is just as fundamental to the restoration of wellbeing in therapy is social learning. From the vantage point of evolution, we might be hardwired to mistrust others because a negative bias serves survival. Yet, for an intensely social species such as ours, being constantly on guard doesn't bode well. How, then, do we trust, cooperate and connect with other people while also protecting ourselves from the threat that they might pose?

The theory of natural pedagogy, proposed in 2011 by Gergely Csibra and György Gergely, professors of cognitive science at the Central European University in Budapest, suggests an answer. In this view, evolution has engineered a nifty mechanism to relax our natural vigilance so that we can learn from others. To recognise relevant and trustworthy sources of information, we rely on certain visual and verbal cues or signals. In childhood, writes Fonagy in 2014, these cues are the same ones that underlie secure attachment (the special vocalisations of 'motherese', for example). Babies, in other words, are primed to trust the sensitive caregiver, who, in turn, teaches them how to trust others and navigate their social world. A study from Harvard University in 2009 shows that securely attached children are discerning judges of credibility - they trust mum when she is being reasonable but go with their own judgments when her statements run against reality. Their security in themselves and others turns these kids into adults open to new information, comfortable with uncertainty and flexible with changing their views in light of new data.

The chief value of psychotherapy, he says, lies in its potential to rekindle our epistemic trust

The opposite holds for the insecurely attached. Anxious people tend to distort social cues and exaggerate threats, and this can mislead them into seeing their partners as unreliable, unsupportive or disinterested. Avoidant people focus on protecting themselves, which can make them cling to negative stereotypes of others in the face of ample evidence to the contrary. For example, Mikulincer's study in 2003 had married couples rate their partner's behaviour over the course of three weeks. While anxious people gave higher ratings when their spouses were objectively more supportive, avoidant people completely failed to register positive changes in their partners.

Insecure attachment, it appears, perpetuates our natural suspicion, keeping us closed off and unreceptive to socially relevant information. Fonagy calls this 'epistemic mistrust', and for him it might be the common denominator of many mental-health problems, explaining their severity and persistence. The chief value of psychotherapy, he says, lies in its potential to rekindle our epistemic trust and jumpstart our ability to learn from others in our social environment. By restoring attachment security, therapy lowers our social vigilance and opens us to trusting one person - the therapist - which eventually allows us to go out into the world and trust other people. The importance of this recognition is such that even in CBT sessions, when therapists are bombarded by clients' upset feelings, they will temporarily shift their usual agenda or stance to empathise with the feeling state, and then shift back to emphasising cognitive themes and the rational control of emotional experience.

The restoration of secure attachment is what happened with Cora, too. In her last sessions, she realised that she wasn't actually alone. She had a friend she could count on, and a sister who shared her childhood memories. It wasn't that these people were absent before; she just wasn't seeing them, or perhaps not trusting what was right in front of her. But her growing trust - first in the therapist, then in the goodwill of the world and her own ability to navigate it - allowed her to see others 'more as opportunities for social contact, rather than threats'. Cora was by no means cured by her therapy: her trauma ran too deep. But she was saved. She was ready to live and to keep healing.

In their last session together, Cora left the therapist a parting gift - a carabiner. It is how, in the mountains, two climbers stay securely attached by rope, so that, if one stumbles, the link with the other will keep him from falling into the precipice.
This Essay was made possible through the support of a grant to Aeon from the John Templeton Foundation. The opinions expressed in this publication are those of the author and do not necessarily reflect the views of the Foundation. Funders to Aeon Magazine are not involved in editorial decision-making.

# data[].attributes.attachment_link.title
How attachment theory works in the therapeutic relationship | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
In 2006, a team of Norwegian researchers set out to study how experienced psychotherapists help people to change. Led by Michael Rønnestad, a professor of clinical psychology at the University of Oslo, the team followed 50 therapist-patient pairs, tracking, in minute detail, what the therapists did that made them so effective.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Видео

# data[].attributes.headline
Моросанова В.И. Психология саморегуляции

# data[].attributes.subject
Моросанова В.И. Психология саморегуляции

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Психологический институт РАО

# data[].attributes.attachment_link.title
Моросанова В.И. Психология саморегуляции

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - AEON

# data[].attributes.headline
Родился таким

# data[].attributes.subject
Родился таким

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
On a Saturday morning at my local pool, three one-year-old babies get ready for their weekly swim lesson, their mothers carefully outfitting them in colourful swimwear. One of them, a girl, smiles gleefully at the red ruffle resting below her chin. Another, a boy, escapes his mother's hold and swiftly runs naked to the end of the locker room, shrieking with anticipation. The third, another boy, softly protests the entire ritual. His brow is set in a knot, despite his mother's attempts to encourage his enthusiasm. In soothing motherese, she points out the smiling turtles and happy fish that form a little underwater parade on his swim trunks. But his assessment remains static, and his mood does not budge. Eventually, all three babies and their mothers wander out to the pool, towels and toys in tow. But it is not simply pool toys that differentiate these babies' experience. Another variable is also in play, and it has been on full display as they get ready to swim. It's what developmental scientists call temperament.

Psychologists define temperament as individual differences in emotional, bodily and attentional reactions to sights, sounds, smells, tastes, touch, etc, as well as in the self-regulation of emotion, behaviour and attention. Within the first few days of life, babies make their inborn temperament known to parents. Some babies are sunny and agreeable, some sober, some without any predictable sleeping and eating patterns, some incessantly cranky, and others fully adaptable to the changing circumstances that surround them. In 1956, the psychiatrists Alexander Thomas and Stella Chess, struck by the blame placed on mothers for child outcomes, launched the New York Longitudinal Study to investigate infants' innate dispositions and their effect on long-term development including personality, school achievement, peer relationships, parent-child interactions and mental health. They recruited 133 infants (66 males, 67 females) from 82 white, middle-class families, and collected data on them in childhood, adolescence and young adulthood for 32 years. Their goal was to understand how children contributed to their own development, and to identify whether and how child temperament interacts with the environment to produce specific outcomes.

Thomas and Chess identified nine dimensions of temperament: activity level, regularity, approach, adaptability, intensity, sensory threshold, mood, distractibility and persistence. Using these dimensions, they distinguished three broad temperamental types: easy, difficult and slow-to-warm-up. Most babies, roughly 40 per cent, fit the category of 'easy' meaning they were generally in a positive mood, adapted well to new situations and routines, and were quickly soothed when upset. A smaller proportion, about 10 per cent, were 'difficult' due to their generally negative and intense reactions to minor events, the length of time required to calm down, and their lack of predictable eating, sleeping and digestive rhythms. Another 15 per cent were described as 'slow-to-warm up' due to their overall uneasiness and apprehension in new situations - a sort of chronic vigilance - but also their ability to adapt with time and support. If you're doing the math, you will have noticed that about one-third of infants could not be classified using this system, suggesting that some babies had mixed dispositions or that these initial dimensions needed to be refined or extended.

Nonetheless, Thomas and Chess had effectively nixed the idea that babies are born 'blank slates' who passively receive and are moulded by the environment. Their work flipped the script on psychological views that had paid almost exclusive attention to the role of parents and the environment on child development, while ignoring the influence of the child's innately endowed predispositions. Thomas and Chess, working with colleagues who progressed their original study, showed that neonates, sometimes just hours old, begin to inadvertently affect the physical and social environment by adapting, resisting, observing, reacting or ignoring it in ways nudged by their biological temperament, and that parents, siblings and other close people change the environment and/or their own behaviours in response. In other words, the environment and the baby have a dynamic bidirectional relationship from the very beginning, changing in response to each other. What's more, this influence means that babies play a major role in their own development.

Additional work by Mary Rothbart and Jerome Kagan expanded on what Thomas and Chess had found. Rothbart explored other temperamental dimensions such as soothability and fear, as well as redefining the dimension of 'approach' as a baby's positive excitement and rapid advance toward new situations. The baby in the locker room that morning who shrieked with delight while running naked toward the pool deck was the poster child for temperamental approach: he was thrilled at the prospect of the pool and did not want to wait for his mother (or his bathing suit!) to begin. Rothbart also divided mood and intensity into several additional subtypes. Weeks prior, I'd witnessed a toddler who was so intensely distressed upon arriving at the pool, she couldn't make it into the building. She rolled on the sidewalk in front of the door, shifting between crying and screaming, and refused her parents' gentle requests for reconsideration. Her display seemed rooted in a fear that could not be alleviated, whether by the security of her parents' presence, or by a tiny rubber duck offered by a lifeguard entering the building. Her parents were dismayed both by her reaction and by their inability to soothe her immediately. Her reaction was not a display of wilful disobedience. Instead, it was a type of terror, a temperamental quality known as 'reactivity'.

It is this temperamental variable - reactivity - that became the focus of Kagan's work, partly because it is so easy to observe in young infants' vocal, bodily, emotional and physiological arousal, even when presented with unfamiliar but innocuous situations. In one test, Kagan and colleagues presented four-month-olds with a mobile swinging gently a few feet in front of them. Most infants observed the mobile calmly, but about 20 per cent became quickly overstimulated and agitated. They vocalised, tensed their muscles, arched their backs, and fussed or cried. That simple test turned out to have strong predictive power. Using this assessment, infants deemed 'reactive' at four months of age were more likely to be shy as toddlers, socially inhibited as children, and anxious as adolescents. In a long-term follow-up, Kagan's test could even distinguish between young adults who were or were not anxious; the former group had been reactive to the mobile test as infants, while the latter group had not. It appeared that infant temperament could extend its reach all the way into young adulthood.

Recent studies have found that three broad aspects of temperament in particular are especially useful in predicting long-range developmental outcomes. The first is reactivity or negative emotionality, referring to general negative mood, intense negative reactions, and distress either when limits are imposed (eg, anger) or in new situations (eg, fear). The second is self-regulation, which researchers refer to as 'effortful control' of feelings (eg, self-soothing) and of attention (eg, able to hold focus). The third goes by several names including approach-withdrawal, inhibition, or sociability, and refers to the tendency to approach new people and situations, or to be wary and withdraw. There are additional levels of these dimensions, but these three have best withstood scientific tests of reliability and validity across infants, children and teenagers. Hundreds of studies have subsequently and unequivocally demonstrated that temperament is a driving factor in child development that is at least as important as everything that comes after a baby enters the world, including parenting.

Aside from its early appearance, there is other evidence - from animals, neuroscience, twins, and longitudinal studies - that temperament is biologically based. First, it's not just human infants who exhibit temperamental characteristics. Other juvenile mammals do too, including dogs, elephants, dolphins and even squirrels. This suggests temperament is part of a shared biological system. Kagan explains temperament as an inherited bias in the brain's neurochemistry. Specifically, all mammalian brains include a small structure, the amygdala, which serves as part of a built-in alarm system. The amygdala is largely responsible for assessing threat and, if detected, for signalling the sympathetic nervous system into action via the fight-or-flight response. In reactive individuals, the amygdala is more easily excited, so the alarm system is triggered at a lower threshold. Although the environment and experience can alter the responsiveness of the amygdala in either direction, some individuals - including the reactive four-month-olds in Kagan's study - are born with a bias to perceive threat more readily. Other work has similarly shown that negative emotionality and withdrawal in babies is marked by greater activity in the right frontal brain, while the opposite temperamental pattern is associated with greater activity in the left frontal brain.

Twin studies lend further evidence that temperament is genetically endowed. In one research design, scientists compared identical twins (who share 100 per cent of their genes) with fraternal twins (who have 50 per cent of their genes in common) on temperamental qualities. If identical twins are more similar than fraternals, then scientists can reasonably conclude the trait is heritable. In another research design, scientists used the temperament scores of one twin to predict the scores of the co-twin. Both of these paradigms consistently find high heritability for most dimensions of temperament including sociability, emotionality, activity, attention span persistence and soothability, for example.

Excessively irritable infants are more likely to become children who cannot regulate their anger or impulses

Longitudinal studies following infants over the course of their development reveal the extent to which temperament at birth influences child development. Many studies have tracked long-term developmental outcomes associated with specific dimensions of temperament. Broadly speaking, negative temperamental reactivity and overall difficult temperament are related to later oppositional behaviour, defiance and conduct issues, known collectively as 'externalising problems', and are also predictive of substance use in adolescence.

Using longitudinal follow-up studies that begin in infancy, Joel Nigg has found that excessively irritable infants are more likely to become children who cannot regulate their anger or impulses when frustrated, while excessively exuberant infants are more likely to become impulsive children. In both cases, the development of effortful control is inhibited. These findings have led Nigg to propose that ADHD is not a disorder of inattention or hyperactivity, but instead a disorder of temperament-based self-regulation. On the other hand, temperamental shyness and inhibition are related to 'internalising problems' such as anxiety. Another internalising problem, depression, has been associated with temperamental negative mood, low adaptability and the tendency to withdraw from, instead of approach, new objects and situations.

Notably, infants who exhibit the temperamental 'approach' may be more likely to develop into curious children. The neural basis for curiosity lies in the brain's nucleus accumbens, a structure involved in the 'seeking system' that underlies the motivation to explore and understand the environment. The nucleus accumbens provides the link between motivation - for example, the drive to gain a reward, like eating food or lowering stress - and the action required to get that reward. In one study, we followed up on nearly 60 children who had participated as babies in various developmental studies conducted by my lab where we measured their temperament. The children, averaging five years of age at follow-up, were then assessed for curiosity. Temperamental approach at six-months significantly predicted childhood curiosity, suggesting that curious children may start life endowed with an inborn motivational inclination. These children may get a nudge from nature to expect that new experiences will be positive, and thus be motivated to seek and remain engaged with novelty. Importantly, these children were also endowed with the self-regulation needed to maintain their interest in and effort toward exploring. Since temperament data in infancy predicted this quality in childhood, nature likely plays a hand in this outcome.

The long reach of infant temperament into childhood and beyond speaks to its potential stability, and seems to support temperament as biological and unchanging. However, the environment can offer a consistent response to temperamental qualities encouraging them to remain intact. Imagine the shy infant, for example, who is likely to encounter similar reactions to their shyness from family members, peers, care providers and strangers. Since the shy infant will be less likely to accept social overtures and opportunities, over time, others may be less likely to offer them. Consequently, the shy baby is less likely to have the very social opportunities that could encourage boldness.

Several studies have explored cross-cultural differences and similarities in temperament, finding that although some aspects of temperament, like perceptual sensitivity and activity level, cut across cultures, other dimensions - like approach and rhythmicity - vary and may reflect culture-specific parenting practices. Since American parents tend to value independence, they are more likely to encourage independent 'approach' behaviour in their babies. These findings acknowledge that, although temperament is endowed by nature and makes some psychological outcomes more probable, it is also amenable to influence by the environment, such that no particular outcome is guaranteed. Welcome, parents.

Although Thomas and Chess demonstrated inborn temperamental differences, they did not assert that temperament was more responsible for child outcomes than the environment. Instead, they suggested that optimal child development rested on the 'goodness of fit' between the child's innate capacities and characteristics, and the demands of the social environment, including parental expectations and practices. A loud or chaotic environment would be a particularly poor fit for a highly reactive infant with naturally low sensory thresholds and an inability to self-soothe. On the other hand, a monastic environment would be a poor fit for a child intrigued by novelty. It is this interaction, in which a child's temperament confronts the environment - and vice versa - that Thomas and Chess proposed is responsible for long-term outcomes. In other words, the environment matters.

Most of the research on the effects of parenting on temperament has focused on infants with difficult temperamental qualities, like irritability and reactivity. Generally speaking, these qualities are associated with parental punitiveness or withdrawal, which together can contribute to the externalising behaviour problems described earlier. However, other work has shown that - depending on parents' age and understanding of their baby's irritability - many parents of difficult babies double down on efforts to be positive, like showing more warmth and patience.

Take the highly reactive toddler who refused to enter the swim facility whose parents showed remarkable patience and calm. They spoke in low tones, offered comfort and support, sat on the ground with her, and held her closely until she finally calmed. Eventually, she agreed to look through the oversized windows and simply watch the kids who were already inside enjoying the water. That was as far as her parents pushed their agenda, since that was as far as she was able to go that morning. These kinds of efforts have been found to enhance reactive children's overall social development.

Gentle parental discipline is enough to promote the development of conscience in fearful children

Longitudinal work by Jay Belsky, who followed temperamentally negative babies for more than a decade, found that they thrived academically and socially - in some cases, even more than their temperamentally easy counterparts - if their parents had been warm, responsive and sensitive to their early demands. Belsky's work has generally shown that temperamentally vulnerable children are more susceptible to the negative effects of poor parenting and environments but also gain more benefit from supportive environments, including warm, responsive parenting. Consistent with this, our lab found that babies who were temperamentally less likely to smile and laugh at six months had more secure attachments by their first birthdays. Presumably this is because parents had spent more time and effort in trying to improve their infants' general mood, which paid off in attachment security.

Another line of research has followed infants with a fearful temperament, like the 'slow-to-warm-up' style first identified by Thomas and Chess. Here, parenting makes a clear difference. Although parents may be inclined to overprotect or overcontrol the vigilant child or their environment, this tends to exacerbate the child's natural wariness and promote social withdrawal. Much of the work on fearful temperament has specifically examined its relationship to the development of moral conscience, as inhibition tends to be a marker of self-control. In fact, fearful temperament is related to the development of empathy, guilt and shame. Researchers such as Grazyna Kochanska have found that gentle parental discipline is enough to promote the development of conscience in fearful children; meanwhile, in fearless children, moral conscience relies more on the quality of the child's attachment to their caregivers, which encourages the child to value relationships and embrace 'the Golden Rule'.

Additional work in our lab found a difference in parental influence on fearless and fearful infants. In a recent experiment, six-month-olds were shown a white mannequin head with extra-large 'googly eyes', an ambiguous stimulus that could arouse wariness or amusement. In different experimental conditions, parents were instructed to either laugh at the mannequin or to show fear toward it. Temperamentally fearful infants could be persuaded to stay engaged with the stimulus simply by observing their parents' laughter. On the other hand, parents' fear cues toward the stimulus did nothing to dissuade fearless infants from being engrossed by the mannequin. So the environment, including parenting, can influence temperament and make some psychological outcomes - including sociability, approach and even moral conscience - more probable. However, in acutely stressful environments, a child's temperamental capacities to self-regulate their feelings, behaviour and attention are likely to matter more.

After swimming, I again see the three babies in the locker room, all shivering under their towels, their mothers recalling their recent watery successes. The delightful shrieker is attempting to escape the tight wrap of his towel like a little Houdini, his mother laughing in disbelief at his continued energy. The baby in the red ruffle swimsuit is snacking calmly on fish-shaped crackers, looking on with an amused smile. And the previously glum baby wears a look of satisfaction as his mother, having anticipated his sensitivity to the transition, reunited him with his favourite toy. Nature and nurture on full display at a community swimming pool on a Saturday morning.

# data[].attributes.attachment_link.title
How infant temperament extends its reach into young adulthood | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
On a Saturday morning at my local pool, three one-year-old babies get ready for their weekly swim lesson, their mothers carefully outfitting them in colourful swimwear. One of them, a girl, smiles gleefully at the red ruffle resting below her chin.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Статья

# data[].attributes.headline
Психологическая саморегуляция функционального состояния и профессиональная успешность

# data[].attributes.subject
Психологическая саморегуляция функционального состояния и профессиональная успешность

# data[].attributes.attachment_caption
Источник Видео

# data[].attributes.headline
Стресс-менеджмент: Методы саморегуляции

# data[].attributes.subject
Стресс-менеджмент: Методы саморегуляции

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
ты ж ПСИХОЛОГ: Людмила Комашко

# data[].attributes.attachment_link.title
Стресс-менеджмент: Методы саморегуляции

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Among the promised psychological and physical benefits of meditation are the elimination or reduction of stress, anxiety and depression, as well as bipolar disorder, eating disorders, diabetes, substance abuse, chronic pain, blood pressure, cancer, autism and schizophrenia. It is a panacea for the individual. There are also apparent interpersonal and collective effects. Mindfulness and other Buddhist-derived meditation techniques, such as compassion and loving-kindness meditation, can perhaps increase prosocial emotions and behaviours, yielding greater social connection and altruism, tampering aggression and prejudice. 'If every eight-year-old in the world is taught meditation,' the Dalai Lama purportedly said, 'the world will be without violence within one generation.' The quote is widely shared online.

Such a useful activity naturally finds a variety of applications. Meditation techniques have been deployed in the military with the aim of increasing the wellbeing and work effectiveness of soldiers. Snipers are known to meditate in order to disengage emotionally from the act of killing, to steady the hand that takes a life (the element of peacefulness associated with meditation having been rather set aside). Corporations counteract stress and burnout with meditation which, on the surface, is an amiable aim, but it can also help create compliant workers. And in schools, meditation interventions aim to calm children's minds, offering students the ability to better deal with the pressure of attaining high grades. Here, too, the goal is to reduce misbehaviour and aggression in a bid to increase prosociality and compliance.

Psychological research often upholds this optimism about the efficacy of meditation. Indeed, studies on the prosocial effects of meditation almost always support the power of meditation - the power not only of transforming the individual but of changing society. So it appears well-grounded that meditation might improve socially advantageous behaviour. This brings with it the prospect of applications in a variety of contexts, where it might find its use in social conflicts, such as mitigation of war and terrorism. The problem, however, is with the research that bolsters such claims.

Last year, the experimental psychologists Miguel Farias, Inti A Brazil and I conducted a systematic review and meta-analysis that examined the scientific literature behind the claim that meditation increases prosociality. We looked at randomised controlled studies, where meditators were compared with non-meditating individuals, and reviewed more than 20 studies that evaluated the effect of various types of meditation on prosocial feelings and behaviours such as how compassionate, empathetic or connected individuals felt.

The studies we reviewed used a variety of methodologies and interventions. For example, one used an eight-week meditation intervention called 'mindfulness-based stress-reduction'. Individuals learned how to conduct mindful breathing and to practise 'being in the moment', letting go of their thoughts and feelings. Meanwhile the control group, with which the meditators were compared, engaged in a weekly group discussion about the benefits of compassion. Another study compared guided relaxation (participants listening to an audio recording about deep breathing and unwinding) with a control group that simply did nothing in a waiting room. Most studies required participants to fill in questionnaires about their experience of the meditation intervention, and their levels of compassion towards themselves and others. Some studies also included behavioural measures of compassion, in one case assessed by how willing a person was to give up a chair in a (staged) full waiting room.

Initially, the results were promising. Our meta-analysis indicated that meditation did indeed have a positive, though moderate, impact on prosociality. But digging deeper, the picture became more complicated. While meditation made people feel somewhat more compassionate or empathetic, it did not reduce aggression or prejudice, nor did it improve how socially connected one felt. So the prosocial benefits are not straightforward, but they are apparently measurable. The issue is the way in which those benefits were measured.

To fully dissect the studies, we conducted a secondary comparison to see how methodological considerations would change our initial findings. This analysis looked at the use of control groups and whether the teacher of the intervention was also an author of the study, which might be an indication of bias. The results were astounding.

Let's start with the control groups. The purpose of the control group is to isolate the effects of the intervention (in our case, meditation) and to eliminate unintentional bias. The importance of adequate control conditions was first brought to light by the discovery of the placebo effect in drug trials, which is when a treatment is effective even though no active agent (or drug) is used. To avoid this effect, each group in a drug trial receives identical treatments, except one group receives a placebo (or sugar pill) and the other gets the real drug. Neither the experimenter nor the participants know who is in which trial (this is called a double-blind design), which helps to eliminate unintentional bias. This way they can tell if it's the active agent that is effective and not something else.

But the use of adequate controls is tricky in studies that look at behavioural change, because it is harder to create a control group (or placebo) when the treatment is not just a pill but an action. The control has to be similar to the intervention but lack some important components that differentiate it from the experimental counterpart. This is known as an active control. A passive control group simply does nothing, compared with the group that has the intervention.

Meditation did indeed improve compassion when the intervention was compared with a passive control group, that is, a group that completed only the questionnaires and surveys but did not engage in any real activity. So participants who undertook eight weeks of loving-kindness meditation were found to have improved compassion following the intervention - compared with a passive waiting-room control group.

Our analysis suggests that meditation per se does not, alas, make the world a more compassionate place

But have we isolated the effects of meditation or are we simply demonstrating that doing something is better than doing nothing? It might be that compassion improved simply because individuals spent eight weeks thinking about being more compassionate, and felt good about having engaged in a new activity. An active control group (eg, participants taking part in a discussion about compassion) is a more effective tool to isolate the effects of the meditation intervention because both groups have now engaged in a new activity that involves cultivating compassion. And here the results of our analysis suggest that meditation per se does not, alas, make the world a more compassionate place.

A well-designed control condition allows studies with a double-blind design. Developing an effective placebo for a meditation intervention is often said to be impossible, but it has in fact been done - and with considerable success. In the heydays of transcendental meditation research in the 1970s, Jonathan C Smith developed a 71-page manual describing the rationale and benefits of a meditation technique. He gave the manual to a research assistant, who was unaware that the technique was completely made-up - therefore, a placebo - and who then proceeded to give a lecture to participants in the control group about the merits of the technique. (When it came to the actual placebo technique, participants were instructed to sit quietly for 20 minutes twice per day in a dark room, and to think of anything they wanted.) The point is, the placebo can work in studying meditation, it's just not often used.

Double-blind designs can help to eliminate the accidental bias of the participants through the researcher. These biases have a longstanding history in psychology, and are called experimenter biases (when the experimenter inadvertently influences the participant's behaviour) and demand characteristics (when participants behave in a way that they think will please the experimenter). The importance of avoiding experimenter bias and demand characteristics was discussed as early as the 1960s. Recent work indicates that experimenter biases remain - particularly in the study of meditation.

In light of the discussion around experimenter bias and demand characteristics, it is surprising to find that, in 48 per cent of the studies we looked at, the meditation intervention was taught by one of the study's authors, often its lead author. More importantly, little attempt was made to control for any potential bias that an enthusiastic teacher and researcher might have had on the participants. Such a bias is often not intentional but stems from subconsciously giving preferential treatment or being particularly enthusiastic to participants in the experimental group. The prevalence of authors as teachers was so great that we decided to look at it statistically in our meta-analysis. We compared studies that had used an author with studies that had used an external teacher or other form of instruction (eg, an audio recording). We found that compassion increased only in those studies where the author was also the teacher of the intervention.

Experimenter bias often goes hand-in-hand with demand characteristics, where participants behave or respond in a way that they think is in line with the expectations of the researcher. For example, participants might respond - regardless of their true feelings - more enthusiastically on a questionnaire about compassion because the researcher herself was enthusiastic about compassion. The media buzz around meditation - which portrays it as a cure for a range of mental-health problems, the key to improved wellbeing and to changing one's brain for the better - is also very likely to feed back to participants, who will expect to see benefits from a meditation intervention. Yet, almost none of the studies we examined controlled for expectation effects, and this methodological concern is generally absent in the meditation literature.

The prevalence of experimenter bias is only one side of the coin. Another troubling but rarely discussed bias concerns data-analysis and reporting. Interpreting statistical results and choosing what to highlight is challenging. As Ted Kaptchuk of Harvard Medical School put it: 'Facts do not accumulate on the blank slates of researchers' minds and data simply do not speak for themselves.' Academics often tread a thin line between the duty of impartial data-analysis and their own beliefs, desires and expectations. In 2003, Kaptchuk summarised a number of interpretative biases that have become widespread in science reporting: confirmation bias, rescue bias (finding selective fault with an experiment to justify an expectation), and 'time will tell' bias (holding on to an expectation discounted by data because additional data might in fact support it), among others. All were overwhelmingly present in the meditation literature we reviewed.

The most common bias we encountered was a 'confirmation bias', in which evidence that supports one's preconceptions is favoured over evidence that challenges these convictions. Confirmation bias was particularly prevalent in the form of an over-reporting of marginally significant results. When using statistical testing, a p-value of 0.05 and below typically indicates that the results are statistically significant in psychological research. But it has become common practice to report results as 'trends' or as 'marginally significant' if they are close to, but don't quite reach the desired 0.05 cut-off. The problem is that there is little consensus in psychology as to what might constitute 'marginal significance', which in our review ranged from p-values of 0.06 to 0.14 - hardly even marginal. (It is debatable whether p-values are not the most accurate way to conduct science anyway, but we should stick to the rules if we are using this type of testing.)

The positive view of meditation and the fight to protect its reputation make it harder to publish negative results

Being liberal with statistical methods that were designed to have clear cut-offs increases the chance of finding an effect when there is none. A further problem with the use of 'marginal significance' is reporting it free from bias. For instance, in one study the authors reported a marginally significant difference (p = 0.069) in favour of the meditation intervention relative to the control group. However, on the following page, when the authors reported a different set of results that did not favour the meditation group, they claimed the exact same p-level as non-significant. When the results confirmed their hypothesis, it was 'significant' - but only in that case. In fact, the majority of studies in our review discussed the marginally significant as equal to statistically significant.

Confirmation bias is difficult to overcome. Journals rely on reviewers to spot them, but because some of these biases have become standard practice (through the reporting of marginally significant effects, say) they often slip through. Reviewers and authors also face academic pressures that make these biases more likely since journals favour the reporting of positive results. But in the study of meditation there is another complication: many of the researchers, and therefore the reviewers of journal articles, are personally invested in meditation not only as practitioners and enthusiasts but also as providers of meditation programmes from which their institutions or themselves financially profit. The overly positive view of meditation and the fierce fight to protect its untarnished reputation make it harder to publish negative results.

My aim is not to discredit science, but scientists do have a duty to produce an evidence base that aims to be bias-free and aware of its limitations. This is important because the inflated results for the power of meditation fuel magical beliefs about its benefits. Mindfulness websites market it as a 'happy pill, with no side effects'; it is said it can bring world peace in a generation, if only children would breathe deep and live in the moment. But can we be sure that there are no unexpected outcomes that neither benefit the individual nor society? Is it possible that meditation can fuel dysfunctional environments and indeed itself create a path to mental illness?

The utilisation of meditation techniques by large corporations such as Google or Nike has created growing tensions within the wider community of individuals who practise and endorse its benefits. Those of a more traditional bent argue that meditation without the ethical teachings can lead into the wrong kind of meditation (such as the sniper who steadies the killing shot, or the compliant worker who submits to an unhealthy work environment). But what if meditation doesn't work for you? Or worse, what if it makes you feel depressed, anxious or psychotic? The evidence for such symptoms is predictably scarce in recent literature, but reports from the 1960s and '70s warn of the dark side of transcendental meditation. There is a danger that those few cases that receive psychiatric attention are discounted by psychologists as having had a predisposition to mental illness.

In The Buddha Pill (2015), Miguel Farias and Catherine Wikholm take a critical look at the symptoms of depression, anxiety, restlessness, mania and psychosis that are triggered directly by meditation. They argue that the prevalence of adverse effects has not been assessed by the scientific community, and it is easy to think that the few anecdotal cases that might surface are due to an individual's predisposition to mental-health problems. But a simple search on Google shows that reports of depression, anxiety and mania are not uncommon in meditation forums and blogs. For example, one Buddhist blog features a number of reports on adverse mental-health effects that are framed as 'dark nights'. One blogger writes:

I've had one pretty intense dark night, it lasted for nine months, included misery, despair, panic attacks, inability to concentrate (to the point that it was difficult to do simple tasks), inability to socialise (because of bad feelings, but also because I had a hard time following and understanding what others were saying, due to lack of concentration), loneliness, auditory hallucinations, mild paranoia, treating my friends and family badly, long episodes of nostalgia and regret, obsessive thoughts (usually about death), etc, etc, etc.

In Buddhist circles, these so-called 'dark nights' are part of meditation. In an ideal situation, 'dark nights' are worked through with an experienced teacher under the framework of Buddhist teachings, but what about those who don't have such a teacher or who meditate in a secular context?

Those who meditate alone can be left isolated in the claws of mental ill-health

The absence of reported adverse effects in the current literature might be accidental, but it is more likely that those suffering from them believe that such effects are a part of meditation, or they don't connect them to the practice in the first place. Considering its positive image and the absence of negative reports on meditation, it is easy to think that the problem lies within. In the best-case scenario, one might simply stop meditating, but many webpages and articles often frame these negative or ambivalent feelings as a part of meditation that will go away with practice. Yet continuing to practise can result in a full-blown psychotic episode (at worst), or have more subtle adverse effects. For example, in 1976 the clinical psychologist Arnold A Lazarus reported that a 'young man found that the benefits he had been promised from transcendental meditation simply did not emerge, and instead of questioning the veracity of the exaggerated claims, he developed a strong sense of failure, futility, and ineptitude'.

In a best-case scenario, individuals will have a psychiatrist or experienced meditation teacher to guide them, but those who practise alone can be left isolated in the claws of mental ill-health. Lazarus warned that meditation is not for everyone, and we need to consider individual differences and be aware of adverse effects in its application in a secular context. 'One man's meat is another man's poison,' he once said about transcendental meditation. Researchers and therapists need to know both the benefits and the risks of meditation for different kinds of people - it is not unvarnished good news.

In The Buddha Pill, Farias and Wikholm write:

[We] haven't stopped believing in meditation's ability to fuel change but [we are] concerned that the science of meditation is promoting a skewed view: meditation wasn't developed so we could lead less stressful lives or improve our wellbeing. Its primary purpose was more radical - to rupture your idea of who you are; to shake to the core your sense of self so that you realise there is 'nothing there'. But that's not how we see meditation courses promoted in the West. Here, meditation has been revamped as a natural pill that will quieten your mind and make you happier.

There must be a more balanced view of meditation, one that understands the limitations of meditation and its adverse effects. One day there will be a more complete picture of this potent and poorly understood practice. For now, our understanding is mostly warped.

# data[].attributes.attachment_link.title
Can meditation really make the world a better place? | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
Among the promised psychological and physical benefits of meditation are the elimination or reduction of stress, anxiety and depression, as well as bipolar disorder, eating disorders, diabetes, substance abuse, chronic pain, blood pressure, cancer, autism and schizophrenia. It is a panacea for the individual. There are also apparent interpersonal and collective effects.

# data[].attributes.headline
Источник - Видео

# data[].attributes.subject
Источник - Видео

# data[].attributes.attachment_link.title
Саморегуляция - описание и практика Body Talk

# data[].attributes.headline
"Режим Гения" - Мейсон Карри

# data[].attributes.subject
"Режим Гения" - Мейсон Карри

# data[].attributes.headline
Какие методы и практ

# data[].attributes.body
Какие методы и практики психологической саморегуляции наиболее эффективны для улучшения эмоционального состояния и повышения психической устойчивости у людей?
Как методы и практики психологической саморегуляции влияют на жизнь людей.

# data[].attributes.headline
Тема психологической

# data[].attributes.body
Тема психологической саморегуляции является актуальной, поскольку современный образ жизни часто представляет собой нагрузку на психическое и эмоциональное состояние людей. Стресс, тревожность, депрессия и другие негативные эмоциональные состояния могут оказывать негативное влияние на здоровье и качество жизни человека, а также влиять на его производительность и успех в личной и профессиональной жизни. Однако с помощью методов психологической саморегуляции можно научиться эффективно управлять своими эмоциями, улучшить психическое здоровье и повысить качество жизни. Поэтому исследования в области психологической саморегуляции имеют практическое значение для людей, страдающих от различных эмоциональных проблем, а также для специалистов, занимающихся психологической помощью.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Видео

# data[].attributes.headline
Психические волевые процессы. Воля. Волевые действия

# data[].attributes.subject
Психические волевые процессы. Воля. Волевые действия

# data[].attributes.attachment_link.title
ПСИХИЧЕСКИЕ ВОЛЕВЫЕ ПРОЦЕССЫ. ВОЛЯ. ВОЛЕВЫЕ ДЕЙСТВИЯ.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Учебное пособие

# data[].attributes.headline
Г. С. Никифоров, С. М. Шингаев, Виды психической саморегуляции

# data[].attributes.subject
Г. С. Никифоров, С. М. Шингаев, Виды психической саморегуляции

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Видео

# data[].attributes.headline
Как Научиться Психической Саморегуляции!

# data[].attributes.subject
Как Научиться Психической Саморегуляции!

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Александр Иваницкий

# data[].attributes.attachment_link.title
Как Научиться Психической Саморегуляции!

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - AEON

# data[].attributes.headline
Мы исцеляем друг друга

# data[].attributes.subject
Мы исцеляем друг друга

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
When I talk to my patients about emotion regulation, among the first things that come into their minds are usually deep breathing and meditation. Those who've gone through counselling might describe cognitive-behavioural approaches, where they follow set steps to challenge the assumptions underlying their emotional reactions. With all the added distress, anxiety and depression associated with the COVID-19 pandemic, many of my patients, friends and family members also talk about using the many relaxation and mindfulness apps now available.

As a psychiatrist, I appreciate that these techniques have the potential to be helpful. Many have been validated in well-designed research studies. But there's another aspect of my identity that makes me doubt whether emotional regulation is something we're really supposed to do alone. That side of me is the trained anthropologist. I've practised psychiatry for more than a decade, but I've been travelling around the world for much longer trying to understand how people face and respond to suffering.

Twenty-five years ago, I spent some months at a small concrete temple in southeastern Nepal. Families would bring their loved ones when they could no longer support them at home. The priests at the temple would listen as the families explained their problems. The person in distress would stay a few weeks, months or even longer. Every morning, the residents would worship together, chanting and rocking as they sat cross-legged or kneeling on the floor. While I was initially captivated by what was, to my eyes, this more unusual form of healing, I began to notice the people coming by, day by day, for a conversation with one of the priests. They'd describe the worries in their hearts and their minds, and the holy man would sit with them, never in a rush. Sometimes, he would teach them a mantra or wipe their backs and shoulders with a feather brush. Then they would leave with more light in their faces. Some came back often, others I only saw once.

I've seen that style of interaction again and again. In northern Uganda, a village health worker sat under a tree talking to a woman who had been shunned by her neighbours because she had a child with a rare neurological disorder. In Liberia, a police officer, whose daughter lived with a mental illness, sat listening to a colleague who was explaining how distressing it was to enforce quarantine during the Ebola outbreak. In Haiti, a houngan priest talked with a teacher about digging his way out of the rubble after buildings had crumbled around him in the 2010 earthquake. If you listen closely, these conversations aren't limited to people in helping professions. There's a taxi driver and a passenger talking about the stress of raising teenagers. Or a woman sharing with her spouse about anger at her coworkers after a day at the office.

Emotion regulation to reduce distress appears to be a fundamental human behaviour that doesn't just happen within us, but between us. We're constantly consoling others and being consoled, from instances of forgettable disappointment to life-changing traumas. Unfortunately, mainstream psychiatry and psychology, as well as the self-help movement, is burdened by the expectation that self-regulation skills must be mastered to achieve wellbeing.

In my clinical training, I'd originally thought of managing distress as a technical skill for professionals. To be effective, helping others regulate their emotions called for the training of psychologists, religious leaders or other specialists. However, observing the cross-cultural elements of emotion regulation between people makes me think that it's actually a human universal taking on myriad manifestations. And as a ubiquitous human behaviour, arguably it should be understood from an evolutionary perspective.

With the anthropologists Catherine Panter-Brick of Yale University and Melvin Konner of Emory University, as well as with Vikram Patel, the world's leading expert in global mental health at Harvard University, and my colleague Katherine Ottman at George Washington University, we endeavoured to identify what evolutionary theory could tell us about interpersonal healing and emotion regulation between people. Fields such as evolutionary medicine and evolutionary psychiatry had already worked to shed light on the origins of physical and mental illnesses, uncovering mismatches between the selection pressures that shaped who we are and the current environmental, dietary, social and other factors that affect us in daily life. However, the question of psychological healing hadn't been explored in similar depth. Why do humans spend minutes every day, to hours and weeks of our lives, comforting others in distress, even when that's not our profession? Why do we as humans support one another, and why does it look similar across cultures and throughout the history of our species?

If emotional processes are bound up with social rupture, it follows that they'll play a role in social repair

These questions seem superficially like those about altruism: that is, why do we do anything nice for others at all, from an evolutionary perspective? Survival of the fittest, in popular culture, has typically been simplified to an ethos of absolute individualism. However, beginning in the 1960s and '70s, evolutionary biologists developed models for altruism that moved beyond helping others just because of shared DNA. Tit-for-tat dynamics and quid-pro-quo social exchanges remained prominent as explanations, but contemporary evolutionary theory also recognises how shared social behaviours are important for survival because of competition between social groups. For one thing, cooperation is helpful in procuring and protecting resources. A group member who monopolises all the resources from others might get a short-term benefit, but she's more vulnerable to threats overall because the group as whole has been weakened. At a certain point in our evolutionary history, other humans became a much bigger threat than other predatory animals. This intragroup competition can be seen in other social mammals too, especially nonhuman primates. Jane Goodall's writings on chimpanzees are rich with descriptions of group formations and fissures, forced exclusion and intragroup reconciliations.

Emotions, whether positive or distressing, are strongly linked to these social dynamics. Feelings such as anger, jealousy, shame, guilt, loneliness and grief are often triggered by changes to one's position within a group or to important personal relationships. So, if emotional processes are bound up with social rupture, it follows that they're likely to play a role in social repair. There must be a mechanism that tells us that other people are part of our social circles and so help us preserve the social fabric. Emotions work a bit like a social immune system: social relationships provoke an emotional inflammatory reaction when something threatens them. But there are also ways to dampen that response and avoid a state of social sepsis, bringing people back into the fold when relationships have been ruptured.

A striking example of this comes from my work with former child soldiers. In many cases, the experience of returning home after being a child combatant is even more distressing than the war itself. Guilt, shame and lasting anger are common. Families, teachers and members of the community might fear the returnees, or feel a sense of guilt and shame about failing to prevent their children from joining the conflict. In Uganda, Mozambique and Sierra Leone, traditional healing rituals were used to symbolically separate children from the actions they'd committed, with gestures representing the guilt, shame, anger and distress leaving the body. In Nepal, traditional healers would symbolically wrap the hearts and minds of child soldiers to calm the distress. Here, though, we saw that the emotional regulation of parents, teachers and others was sometimes even more important. We trained community members to help teachers who were scared of having child soldiers in the classroom to discuss their fears. Similarly, they sat with family members who were overwhelmed with the ambivalence of joy and dread about their child returning. By spending time with these people, community health workers helped them to feel less alone; their emotions made more sense to them, and they could begin reforming relationships with their children.

Just as there are similarities in how language works across cultures, there seems to be a grammar of how humans support one another in the face of psychological distress. From an evolutionary perspective, it makes sense that the human social immune system evolved in a way that resembles language. Language is a social behaviour that supports how groups function, and it requires a listener and a speaker to function. Emotional regulation is a similarly dynamic interpersonal process.

Many anthropologists have written about common elements of shamanic healing, comparing these with psychotherapy and other forms of counselling. In the 1960s, Jerome Frank, a psychiatrist, and Claude Lévi-Strauss, an anthropologist, separately described universal elements of healing. Later, the anthropologist James Dow, who spent decades studying healing practices in the Caribbean and Mexico, built upon deep structure in linguistic theory to identify certain common steps: there's a body of symbols shared between the healer and the suffering person; the healer persuades the sufferer that the problem can be explained; the healer attaches the suffering to a transactional symbol through emotion; the healer manipulates the symbols to create emotional change and alleviate suffering.

What's striking is how this description of symbolic healing resonates with what we understand about empathy in nonhuman primates and other mammals. According to the primatologist Frans de Waal and the psychologist Stephanie Preston, emotion is transferred from the animal in distress to another member of its group. That happens through contagion, which can be conveyed by distress sounds, facial expressions or other body language, and is then received via mirror neurons and other neurological processes. As a consequence, the distressed animal and the consoling one share the same affect, or state of feeling. The consoling animal is able to regulate its distress and channel this sense of balance into consolation, in order to help the distressed creature by its physical presence, grooming behaviours or other soothing interactions. De Waal and Preston also add another important step: as the distressed animal is calmed, emotional transfer allows the consoler to experience relief - a form of self-reward that perpetuates such helping behaviours.

We can reframe the suffering of others even when we feel it ourselves. We organise it, make sense of it, alleviate it

These displays of emotional consoling probably evolved because of increased complexity in how animals communicate distress. If a vervet monkey sees a snake and reacts with fear, other monkeys in the group will do better if they can react quickly by internalising that fear, rather than waiting to see the snake for themselves. However, as emotional relationships became more intricate, there are times when an extreme behavioural response won't be needed - even if it feels that way. Group members need to manage those reactions within a social immune system. In neuroscience terms, we often think of the later-evolving frontal lobe as the part of the brain responsible for emotional regulation: it tamps down or modifies activity in the more 'primitive' areas of the brain, such as the amygdala, associated with fear and distress. But our social relationships also play this role of reducing states of distress. Friends, family and social groups are kinds of 'extended frontal lobes', as the psychiatrist James Griffith likes to say. They help us to calm down and cope with loss, trauma and violation.

We can map these processes in our everyday lives. Seeing others in a state of despair can bring us to tears. When we see someone who's afraid, we're put on alert to the possibility of danger nearby. This emotional contagion would put all of us in total disarray if grief, panic or anger just passed unabated from one group member to the next. When that does happen, we get mob violence. However, that's not the typical response, because we can reframe the suffering of others even when we feel it for ourselves. We organise it, make sense of it, and alleviate it.

We're then able to respond to the other person in distress. We implicitly and explicitly communicate how the distress can be calmed. This might be through physical presence, such as sitting together or giving a hug. Physical contact can have profound biochemical reactions that reduce stress. We lean on cognitive processes too, as people talk through the situation and identify reasons for reassurance or hope, or solve the problem collaboratively. At the heart of all of these interactions is being together. Certain psychotherapy techniques or religious or shamanic manipulations can even symbolically transform the stress. One of my collaborators in Uganda is Byamah Mutamba: his parents named him 'Mutamba', which is a shortened form of the Runyakitara phrase 'one who heals loneliness' - never has there been a more apt name for a gifted psychiatrist. When we boil down psychological therapy, its core message is: 'You are not alone.'

Unfortunately, we don't live in a world where it's easy to alleviate suffering through interactions with other people. The documented rise in distress during the pandemic was likely due to the disruption of many of these processes. After all, physical presence and being together evolved as the most basic form of interpersonal emotion regulation - a chimpanzee grooming another chimpanzee in distress. That contact and its neurophysiological impact on our brains and bodies has been lost or greatly constricted for many of us. Even just mundane human connections can be emotionally soothing: think of the average day for students from preschool to college who are connecting with scores of others in brief encounters. Being thrown together like this offers numerous opportunities to share the small or large distressing bits of the day, leaning on someone to understand and process it - without needing to intentionally reach out in order to connect over a Zoom call. When it comes to professional mental health services, in many ways remote care has been incredibly helpful, and should be continued. But there are also situations when being in the same room is important to observe the body and to allow for emotions to flow freely.

It's not like we had all of this figured out before COVID-19, anyway. There was plenty of unabated distress going around. Understanding why interpersonal emotional regulation fails is another reason why an evolutionary framework can be useful. While emotional contagion is important within groups, it can be counterproductive for competition between groups. Feeling sadness when you see the suffering face of a rival might not help your kin or collective to thrive. Unfortunately, our biology seems to play out this way. Whereas the neurotransmitter oxytocin has an important role in bonding and empathy for 'in-group' members, it contributes to feelings of pleasure at the suffering of 'out-group' members. It's a biological pathway for Schadenfreude. Neuropsychological and neuroimaging studies suggest that we don't have the same emotional contagion lever for most out-group members. To raise the stakes against empathy even further, when a person is feeling anxious, threatened or distressed, they shrink their circle of who counts as an 'in-group'. In times when we're feeling joyful, magnanimity prevails. But when we feel threatened, we retreat to emotional connectedness with a small circle of intimates, and even those individuals might not be seen, proverbially, as being in the same boat.

The question of in-group vs out-group is especially complex for humans because of cultural evolution. In many other species, biological phenotypes - physical features, smells, threat calls, fixed behavioural patterns - tend to determine group status. But thanks to cultural evolution, humans use a whole host of features to fix 'in-group' vs 'out-group' status. Language is a large part, but also dress, behaviour and symbols that signify belonging and shared life experiences. There's a mammoth-sized catalogue of studies showing that health professionals, including mental health professionals, often don't demonstrate empathy for their patients; in particular, most studies have demonstrated notable lack of empathy among white doctors working with Black patients.

If health workers feel this shared humanity, then they're better able to soothe their patients' distress

So, what's an evolutionarily informed response? One part of the story is to expand the diversity of the mental health workforce. If empathy is fostered by shared group identity, then our healers need to look more like the communities they serve. In the United States in 2016, only 16 per cent of active psychologists were from minority populations despite comprising 40 per cent of the US population. It's worse with practising psychiatrists: only 10 per cent are from underrepresented minorities. Given the disproportionate burden of stressors in minority communities, including racism, economic barriers, police violence and other factors, the gap is especially worrisome. There are similar disparities on a global level. Mental health specialists are concentrated in high-income countries, where one in five people have access to appropriate care for depression. But in the low- and middle-income countries of Africa, East Asia and South America, only one in 27 people have access to comparable care.

One global strategy is to train people who aren't mental health specialists to take on some of the roles that a psychiatrist or psychologist would play. These programmes are grounded in the idea that we all have the potential to support one another. Whereas clinical training for psychiatrists and psychologists typically focuses on mastering techniques for a specific class of treatment, educating lay persons is about channelling many of these foundational helping skills. Training helps to reclaim abilities that lie inside all of us and aren't exclusive to those with years of professional training.

Panter-Brick has worked with a programme in Jordan where Syrian refugees are supported to reduce distress and promote resilience among fellow refugees. Patel has led the global movement for these initiatives with community health workers and non-specialists in low- and middle-income countries, and is now expanding these efforts within the US. We're learning that these programmes, initially designed out of necessity, have the advantage of promoting empathic care because the consolers and consoled come from the same communities and shared life experiences.

That said, my colleagues and I are also aware that identity matching isn't the only, or even the preferred solution. You might have more in common with someone halfway around the world than with your neighbour, at least in terms of the features bound up with your personal distress. Entire healing systems based on the notion that consoler and consoled should look the same will be problematic - not least because those in power, designing these systems, might not have a clear idea of who'll feel emotionally connected to whom. Therefore, another strategy is to consider how to foster empathy and connection broadly among health professionals, non-specialists working in communities, and the general public.

This is where social psychology and evolutionary theory can come together. Evolutionary theory suggests why certain group behaviours emerge, while social psychology offers a way to use that information to change social dynamics. The psychologist Gordon Allport established the foundation for this in the 1950s, with work that coincided with the civil rights movement and racial integration in schools. Allport and colleagues suggested that intergroup contact could break down prejudice and barriers when the groups had a common goal (some echoes of evolutionary theory right there), and designed activities for white and Black students to do together to build this cooperation and cement aspects of shared identity. (They placed less effort on integrating teachers, however, as has been widely criticised.)

Since Allport, researchers have paid much more attention to how to build empathy when groups come together. I've spent the past decade trying to understand how to foster the empathy that doctors, nurses and community health workers feel towards patients living with mental illness in places ranging from Nepal to Ethiopia to Liberia. We train those living with mental illness to tell their stories, combined with photographs they take of their lives. These narratives follow an arc that brings health workers on an emotional journey, encouraging the flow of empathy and hopefully changing how they connect with patients. They show how much doctors and health workers have in common with those they treat, and how they care about the same things: looking after children and family members, economic security, participating in collective activities, and seeing the beauty in everyday life. If health workers feel this shared humanity - that they share some in-group qualities - then they're better able to soothe their patients' distress. The empathy and emotional contagion flow more swiftly, followed by consolation and resolution, and with the health workers getting the psychological reward from helping another person.

Each one of us could benefit from thinking in evolutionary terms about collective emotional regulation. One important step is to recall that being helped by others is not a sign of weakness: it is fundamental to what we do and who we are. We should be willing to seek help when we need it, and to connect with others who are in distress. In hospitals and other workplaces around the world, we expect staff to be able to handle everything they're going through with COVID-19, at work and at home. And if you're struggling, then it's your responsibility to do some form of 'self-care'. The medical practice where I work paid for all employees to have a subscription to a popular mindfulness app. But it's equally important to make time to connect with others. A colleague might be the person most likely to be able to sustain that flow of empathy because of a shared context and culture. We all need more confidence that we can be helpful simply by being there, listening, and sharing another's emotion. It makes us stronger as a group.

Collective empathy is also something that we need to promote in our children, in their schools, and in our parenting, to build on these natural instincts and sustain them. One day, when my wife and I were arguing - as happens when a family is locked up together for a year - our four-year-old daughter came over with a colourful pinwheel. In her remote Zoom preschool classes, she'd been taught to use it when she was feeling angry or upset. Once she experienced the emotional contagion of distress from my wife and me, she brought the pinwheel to us, on her own initiative, as something both symbolic and physiological to do together. She was our little shaman, doing what humans have done to support one another for hundreds of thousands of years. She knew that we heal together.
To read more about emotion regulation, visit , a digital magazine from Aeon that illuminates the human condition through psychology, philosophical understanding and the arts.

# data[].attributes.attachment_link.title
We have evolved powerful mechanisms for healing one another - Brandon Kohrt | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
When I talk to my patients about emotion regulation, among the first things that come into their minds are usually deep breathing and meditation. Those who've gone through counselling might describe cognitive-behavioural approaches, where they follow set steps to challenge the assumptions underlying their emotional reactions.

# data[].attributes.headline
Цель проекта состоит

# data[].attributes.body
Цель проекта состоит в изучении методов и практик психологической саморегуляции, которые помогают людям улучшить своё эмоциональное состояние, повысить психическую устойчивость и улучшить качество жизни в целом.

# data[].attributes.headline
"Meditation and mindfulness offer an abundance of health benefits and may be as effective as medication for treating certain conditions"  Hilary A. Marusak

# data[].attributes.subject
"Meditation and mindfulness offer an abundance of health benefits and may be as effective as medication for treating certain conditions"  Hilary A. Marusak

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Many people look to diet trends or new exercise regimens - often with questionable benefit - to get a healthier start on the new year. But there is one strategy that's been shown time and again to boost both mood and health: meditation.

In late 2022, a high-profile study made a splash when it claimed that meditation may work as well as a common drug named Lexapro for the treatment of anxiety. Over the past couple of decades, similar evidence has emerged about mindfulness and meditation's broad array of health benefits, for purposes ranging from stress and pain reduction to depression treatments to boosting brain health and helping to manage excessive inflammation and long COVID-19.

Despite the mounting body of evidence showing the health benefits of meditation, it can be hard to weigh the science and to know how robust it is.

I am a neuroscientist studying the effects of stress and trauma on brain development in children and adolescents. I also study how mindfulness, meditation and exercise can positively affect brain development and mental health in youth.

I am very excited about how meditation can be used as a tool to provide powerful new insights into the ways the mind and brain work, and to fundamentally change a person's outlook on life. And as a mental health researcher, I see the promise of meditation as a low- or no-cost, evidence-based tool to improve health that can be relatively easily integrated into daily life.

Meditation requires some training, discipline and practice - which are not always easy to come by. But with some specific tools and strategies, it can be accessible to everyone.

What are mindfulness and meditation?

There are many different types of meditation, and mindfulness is one of the most common. Fundamentally, mindfulness is a mental state that, according to Jon Kabat-Zinn a renowned expert in mindfulness-based practices, involves "awareness that arises through paying attention, on purpose, in the present moment, non-judgmentally."

This means not ruminating about something that happened in the past or worrying about that to-do list. Being focused on the present, or living in the moment, has been shown to have a broad array of benefits, including elevating mood, reducing anxiety, lessening pain and potentially improving cognitive performance.

Mindfulness is a skill that can be practiced and cultivated over time. The goal is that, with repetition, the benefits of practicing mindfulness carry over into everyday life - when you aren't actively meditating. For example, if you learn that you aren't defined by an emotion that arises transiently, like anger, then it may be harder to stay angry for long.

The health benefits of meditation and other strategies aimed at stress reduction are thought to stem from increasing levels of overall mindfulness through practice. Elements of mindfulness are also present in practices like yoga, martial arts and dance that require focusing attention and discipline.

The vast body of evidence supporting the health benefits of meditation is too expansive to cover exhaustively. But the studies I reference below represent some of the top tier, or the highest-quality and most rigorous summaries of scientific data on the topic to date. Many of these include systematic reviews and meta-analyses, which synthesize many studies on a given topic.

Stress and mental health

Mindfulness-based programs have been shown to significantly reduce stress in a variety of populations, ranging from caregivers of people living with dementia to children during the COVID-19 pandemic.

Meta-analyses published during the pandemic show that mindfulness programs are effective for reducing symptoms of post-traumatic stress disorder, obsessive-compulsive disorder, attention-deficit/hyperactivity disorder and depression - including the particularly vulnerable time during pregnancy and the postnatal period.

Mindfulness-based programs also show promise as a treatment option for anxiety disorders, which are the most common mental disorders, affecting an estimated 301 million people globally. While effective treatments for anxiety exist, many patients do not have access to them because they lack insurance coverage or transportation to providers, for instance, or they may experience only limited relief.

It's important to note, however, that for those affected by mental or substance use disorders, mindfulness-based approaches should not replace first-line treatments like medicine and psychotherapy such as cognitive behavioral therapy. Mindfulness strategies should be seen as a supplement to these evidence-based treatments and a complement to healthy lifestyle interventions like physical activity and healthy eating.

How does meditation work? A look into the brain

Studies show that regular meditators experience better attention control and improved control of heart rate, breathing and autonomic nervous system functioning, which regulates involuntary responses in the body, such as blood pressure. Research also shows that people who meditate have lower levels of cortisol - a hormone involved in the stress response - than those who don't.

A recent systematic review of neuroimaging studies showed that focused attention meditation is associated with functional changes in several brain regions involved in cognitive control and emotion-related processing. The review also found that more experienced meditators had stronger activation of the brain regions involved in those cognitive and emotional processes, suggesting that the brain benefits improve with more practice.

A regular meditation practice may also stave off age-related thinning of the cerebral cortex, which may help to protect against age-related disease and cognitive impairment.

Limitations of meditation research

This research does have limits. These include a lack of a consistent definition for the types of programs used, and a lack of rigorously controlled studies. In gold-standard randomized controlled trials with medications, study participants don't know whether they are getting the active drug or a placebo.

In contrast, in trials of mindfulness-based interventions, participants know what condition they are assigned to and are not "blinded," so they may expect that some of the health benefits may happen to them. This creates a sense of expectancy, which can be a confounding variable in studies. Many meditation studies also don't frequently include a control group, which is needed to assess how it compares with other treatments.

Benefits and wider applications

Compared with medications, mindfulness-based programs may be more easily accessible and have fewer negative side effects. However, medication and psychotherapy - particularly cognitive behavioral therapy - work well for many, and a combination approach may be best. Mindfulness-based interventions are also cost-effective and have better health outcomes than usual care, particularly among high-risk patient populations - so there are economic benefits as well.

Researchers are studying ways to deliver mindfulness tools on a computer or smartphone app, or with virtual reality, which may be more effective than conventional in-person meditation training.

Importantly, mindfulness is not just for those with physical or mental health diagnoses. Anyone can use these strategies to reduce the risk of disease and to take advantage of the health benefits in everyday life, such as improved sleep and cognitive performance, elevated mood and lowered stress and anxiety.

Where to get started?

Many recreation centers, fitness studios and even universities offer in-person meditation classes. For those looking to see if meditation can help with the treatment of a physical or mental condition, there are over 600 clinical trials currently recruiting participants for various conditions, such as pain, cancer and depression.

If you want to try meditation from the comfort of your home, there are many free online videos on how to practice, including meditations for sleep, stress reduction, mindful eating and more. Several apps, such as Headspace, appear promising, with randomized controlled trials showing benefits for users.

The hardest part is, of course, getting started. However, if you set an alarm to practice every day, it will become a habit and may even translate into everyday life - which is the ultimate goal. For some, this may take some time and practice, and for others, this may start to happen pretty quickly. Even a single five-minute session can have positive health effects.

# data[].attributes.attachment_link.title
Meditation and mindfulness offer an abundance of health benefits and may be as effective as medication for treating certain conditions

# data[].attributes.attachment_link.description
Many people look to diet trends or new exercise regimens - often with questionable benefit - to get a healthier start on the new year. But there is one strategy that's been shown time and again to boost both mood and health: meditation.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Статья

# data[].attributes.headline
М.А. Титова, Эффективность ПС функционального состояния как фактор профессиональной успешности

# data[].attributes.subject
М.А. Титова, Эффективность ПС функционального состояния как фактор профессиональной успешности

# data[].attributes.headline
 "Применение методов саморегуляции и в психологическом консультировании" Виталий Владимирович Шахов

# data[].attributes.subject
 "Применение методов саморегуляции и в психологическом консультировании" Виталий Владимирович Шахов

# data[].attributes.body
1. Отсутствие мотивации.

2. Отсутствие времени.

3. Влияние эмоций на способность к саморегуляции.

4. Негативные убеждения и стереотипы.

# data[].attributes.body
1. Способы преодоления негативных эмоций и стресса

2. Управление вредными привычками, такими как курение и употребление алкоголя

3. Развитие уверенности в себе и самодисциплины.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник Пособие

# data[].attributes.headline
"Психологические барьеры формирования саморегуляции здоровьесберегающего поведения." Кузнецова Юлия Михайловна.

# data[].attributes.subject
"Психологические барьеры формирования саморегуляции здоровьесберегающего поведения." Кузнецова Юлия Михайловна.

# data[].attributes.headline
1.Саморегуляция личн

# data[].attributes.body
1.Саморегуляция личности является важной составляющей успешной социализации и адаптации к жизненным ситуациям.

2.Саморегуляция личности включает в себя различные процессы, такие как планирование, контроль и корректирование поведения.

3.Существует несколько подходов к изучению саморегуляции личности, включая психологические и нейробиологические подходы.

4.Существуют различные методы и стратегии, которые могут помочь улучшить саморегуляцию личности, такие как установление целей, тренинги по саморегуляции и медитация

# data[].attributes.attachment_link.title
Современные исследования проблемы саморегуляции личности человека

# data[].attributes.attachment_link.description
﻿значение знаний для получения будущей профессии и желают получить развитие определенных навыков в процессе обучения. Также для школьников, обучающихся по традиционной программе, значимыми становятся мотивы, связанные с содержанием и процессом учения. Подростки начинают осознавать процесс обучения той базой, которая необходима для расширения кругозора и повышения общей эрудиции.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Евгения Стрелецкая

# data[].attributes.attachment_link.title
Эмоции: функции, интенсивность, базовые эмоции. Навык управления эмоциями

# data[].attributes.headline
"Why You Never Seem to Have Enough Time"  Kira M. Newman

# data[].attributes.subject
"Why You Never Seem to Have Enough Time"  Kira M. Newman

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Right now, I can feel the tight squeeze of stress in my stomach. This morning, I got a call from a close friend needing support, which prevented me from starting this article. At any moment, I expect one of my coworkers to email me asking for help with a last-minute assignment. And I'm set to leave my desk early for a dentist appointment, after which I'll rush home to cook a late dinner.

I'm under time pressure-and I know I'm not alone. If you're a woman, or a single parent, or practically anyone living in today's go-go-go American society, you probably are, too. When researchers surveyed Americans before 2011, about half said they almost never had time on their hands and two-thirds said they sometimes or always felt rushed (though a more recent study suggests things may be improving a bit).

As researcher Cassie Mogilner and her colleagues write in a 2012 paper, "With waking hours largely consumed by work, precious minutes remain for the daily list of to-dos, including exercise, cleaning, and socializing with friends and family."

At first glance, the issue seems straightforward. Time pressure comes down to a lack of time, right? Well, partly. It's the feeling that we don't have enough time to do what we want to do-but it turns out that feelings and enough and wants are somewhat subjective.

From 1965 to 2003, the average American workweek actually declined by three hours, while leisure time increased. And in many places in the developed world, the workweek has gotten even shorter since then. In one study of more than 7,000 working Australians, researchers declared that time pressure is an "illusion." They estimated how much time is necessary for basic living-hours of paid work, housework, and personal care-and compared it to how much free time people had in their actual schedules. It turns out there was a big discrepancy, which was most extreme for households without children and smallest for single parents.

"Those who feel most overworked-those who have least 'free time'-largely do it to themselves," the researchers wrote. In other words, we could theoretically spend fewer hours making money, vacuuming and washing dishes, or cooking and eating, and we'd get by without getting overwhelmed.

Although you may not want to subsist just above the poverty line or give your kids as little attention as possible, the broader point is important: Tight-squeezy time stress has to do with the things we value and the time we devote to them. And, other research suggests, it also relates to our attitudes and mindsets about time. Rather than always blaming the clock, we can find some roots of the time crunch deep in our own psychology. Here are some scientific insights to help you make a distinction between real stopwatch pressure and the unnecessary pressure you might be putting on yourself.

1. Enjoyment and passion

In a 2004 study of nearly 800 working people in Ohio, researchers were confronted with a puzzle.

When women did more than 10 hours of housework a week, they felt more pressed for time and in turn more depressed. But when men did the same amount of housework, they didn't. A similar pattern appeared for volunteering: Men who volunteered more were less depressed, but women got time stressed and didn't seem to experience as much benefit.

The explanation that the researchers came up with, bolstered by people's accounts of how they spent their time, was that men tend to do more enjoyable housework and volunteering. They cut the grass and coach soccer teams; they get into flow and feel a sense of accomplishment. Women, on the other hand, are often occupied with small, repetitive daily chores and service work: less cheering and high-fiving and more trying not to fall asleep at school meetings.

Unsurprisingly, a day packed with somewhat engaging activities feels less busy and stressful than a day of drudgery. If time flies (in a good way) when you're having fun, it also seems to fly (in a bad way) when you're not. This subjective element might have created more of a sense of time pressure in women who participated in the study, even if men's activities equaled or exceeded theirs in hours.

A similar effect takes place at work. In one study, researchers surveyed more than 2,500 employees at a technology company and a financial services company. They found that people who are more passionate, who aspire to do things that matter to them at work, aren't as rushed and harried as others.

If you feel short on time, you might simply not be enjoying the activities that fill up your schedule. Life can be like that sometimes, but if you find yourself feeling overwhelmed, it might help to add one more thing to your day-something that keeps you engaged.

2. Inner conflict

Why does passion seem to free up our time? The researchers who observed this phenomenon wanted to discover what was really going on.

They found a clue when they asked employees about how conflicted or aligned their goals were. Employees lacking in passion said that their goals were competing with each other, fighting for time and attention; for example, the drive to do well at work might make it hard to get home for dinner with the family. But passionate employees were different: They saw their goals as supporting each other. After all, healthy home cooking and family bonding might give them more energy and motivation tomorrow.

So, time pressure isn't just about how enjoyable our activities are, but also how well they fit together in our heads. One study found that people who simply think about conflicting goals-like saving money vs. buying nice things, or being healthy vs. eating tasty foods-feel more stressed and anxious, and in turn shorter on time.

Knox College professor Tim Kasser, an expert on materialism who coauthored a seminal paper on time scarcity, once joked, "If every research project that I'm currently working on right now was a cat living in my house, it would be very clear that I had a problem." If your to-do list feels like a herd of hungry felines, all in competition for your one can of food, it's no wonder you're overwhelmed.

While we may freely choose some tasks on our plate, others are largely the product of our society or culture, says Australian National University professor Lyndall Strazdins, who has spent the last decade trying to show how time scarcity matters for individual and public health. For example, being a good suburban mom today seems to include chauffeuring your kids around the neighborhood to countless sports and hobbies.

"If you don't do that, then you feel you're not living up to one set of norms, but if you don't do [something else], you're also not living up to another set of norms," says Strazdins. "You've got 24 hours...and you get to a point where you just can't expand your day." If you feel a lot of inner conflict about a task, then you might consider just letting it go.

3. A sense of control

Often when we're caught in a time conflict, it's because of some external obligation: Daycare pickup runs up against an important meeting; your work shift starts at 9, but the bus is late. Time pressure goes hand in hand with feeling you're not in control of your own schedule.

In one 2007 study, researchers interviewed 35 low-income working mothers who were caring for at least one child. They asked the moms to talk about how they spent the previous day, and how they manage to feed their families when it's hectic.

The researchers were able to pinpoint different ways of managing time-some of which were more successful than others.

The least successful was the "reactive" style, where mothers didn't feel in control of their days. All those mothers felt time-scarce, beholden to the clock, unable to accomplish everything they wanted to. In contrast, mothers who had an "active" time-style had some success at scheduling, managing, and structuring their days. They felt slightly more in control of their own time and a bit less time-stressed than the reactive group.

"People often complain of being in a time bind not only because they are objectively busy, but also because they perceive a lack of control over their time," researcher Ashley V. Whillans and her colleagues write. That perception may be based on our life circumstances-because we have non-negotiable work hours or babies who aren't fond of sleeping through the night-but it can also be part of our psychology.

According to research, rather than experiencing life as masters of their own fate, some people tend to feel like they're at the mercy of external forces (and thus less resilient to stress and more depressed). If this describes you, it may be harder for you to seize back a sense of control over your schedule.

In that case, try to keep your eyes on the prize and do what you can to gain a sense of control over your time. Take little steps, like optimizing your to-do list or practicing saying "no" to people who ask for favors.

4. The value of your time

One last piece of the time-pressure puzzle is money, and that one is complicated. If you work multiple jobs or can't pay for a babysitter, you're bound to feel short on time. But some research has found that people with high incomes feel particularly short on time-and people who get richer become even more harried than they were before. Even just feeling rich-when your savings is on the higher end of the scale on a form you're filling out- can make you feel more rushed.

"In a society like ours, the go-to answer [for happiness] is make more money, buy more stuff," says Kasser. "What we're trying to say is, well, no; what people actually need is more time."

Why would an abundance of money feel like a scarcity of time? One possibility is that rich people have so much they could do with their money but only a handful of hours outside work to do it, suggest researchers Daniel Hamermesh and Jungmin Lee. So many expensive hobbies to pursue, so little time!

"Those who feel most overworked-those who have least 'free time'-largely do it to themselves"

―Researchers Robert E. Goodin et al.

But another possibility is that they simply put more value on their time. If each hour they're not working is $100 they could have earned, they better use that hour well.

As economists would remind us, when something is scarce, its value goes up-but the opposite is also true. When something is valuable (like time), we perceive it to be scarcer. In one experiment, researchers asked 67 students to engage in some mock consulting work, for which they would "charge" $1.50 or $0.15 per minute. The students who were charging $1.50 felt more pressed for time-even though they weren't actually going to earn that money! In another experiment, when people were asked to calculate their hourly wage, high earners felt even more time-starved.

"Feelings of time pressure are not just a function of individual differences, the quantitative amount of time spent working, or even people's working conditions, although these factors are obviously important," write researchers Sanford E. DeVoe and Jeffrey Pfeffer. "Time pressure is at least partly a result of psychological processes and the perception of time's value."

This is all good news and bad news. It means that our efforts to optimize and schedule, plan and streamline, might not be getting to the heart of the problem. But it also means that we may have more leverage than we think, even if we can't manufacture spare hours to call a friend or get to the dentist. Time pressure is the uncomfortable gap between how we wish we spent our time-and how we think that would make us feel-and how we're spending it and feeling now. With that in mind, we just might be able to find some room to breathe.

Greater Good wants to know: Do you think this article will influence your opinions or behavior?

# data[].attributes.attachment_link.description
Right now, I can feel the tight squeeze of stress in my stomach. This morning, I got a call from a close friend needing support, which prevented me from starting this article. At any moment, I expect one of my coworkers to email me asking for help with a last-minute assignment.

# data[].attributes.headline
Преодолей свою зависимость. Как избавиться от вредных привычек.

# data[].attributes.subject
Преодолей свою зависимость. Как избавиться от вредных привычек.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Безумная Мотивация

# data[].attributes.attachment_link.title
Как Избавиться от Вредных Привычек Без Усилий. Формула Успешных Людей

# data[].attributes.headline
Сожаление может быть всепоглощающим — нейробиолог объясняет, как люди могут его преодолеть

# data[].attributes.subject
Сожаление может быть всепоглощающим — нейробиолог объясняет, как люди могут его преодолеть

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
A friend of mine - we will call him "Jay" - was working for IBM in New York City in the early '90s. He was a computer programmer and made a good salary. Occasionally, competitors and startups approached Jay to join their companies. He had an offer from an interesting but small organization in Seattle, but the salary was paltry and most of the offer package was in company shares. After consulting with friends and his parents, Jay declined the offer and stayed with IBM. He has regretted it ever since. That small company was Microsoft.

Regret is a very real reaction to a disappointing event in your life, a choice you made that can't be changed, something you said that you can't take back. It's one of those feelings you can't seem to shake, a heavy and intrusive negative emotion that can last for minutes, days, years or even a lifetime. Imaging studies reveal that feelings of regret show increased activity in an area of the brain called the medial orbitofrontal cortex.

Dealing with regret is even more difficult because of the other negative emotions connected to it: remorse, sorrow and helplessness. Regret can increase our stress, negatively affect physical health and throw off the balance of hormone and immune systems. Regret is not only unpleasant. It is unhealthy.

As a licensed clinical psychologist at the University of Virginia School of Medicine, I conduct research on stressful emotions. Through this work, I help patients overcome regret, move on with their lives and grow. And that is the good news: Regret can be overcome through interventions like therapy and evidence-based strategies.

A 'sense of stuckness'

There are basically two ways to experience regret: One is what researchers refer to as the action path and the other is the inaction path. That is, we can regret the things we did - or we can regret the things we did not do.

Research suggests that action-related regrets, although painful, spur people to learn from their mistakes and move on. But regret related to the inaction path - the things undone, the opportunities lost - is harder to fix. This kind of regret is more likely to lead to depression, anxiety, a sense of "stuckness" and a feeling of longing over not knowing what could have been.

As with other negative emotions, it doesn't work to avoid, deny or try to squash regret. In the long run, these tactics only increase negative feelings and prolong the time you suffer with them. Rather than stay stuck, people can manage these emotions in four steps: First, accept the fact that you are feeling them; determine why you are feeling them; allow yourself to learn from them; and finally, release them and move forward.

You can help release these feelings of regret by practicing self-compassion. This means reminding yourself that you are human, you are doing the best you can, and you can learn from past decisions and grow. Showing this compassion to yourself can help you accept and move past the regret.

Accepting that you have feelings of regret does not mean that you like these feelings. It just means you know they are there. It also helps to identify the specific emotion you're feeling. Instead of telling yourself, "I feel bad," say "This is me, feeling regret." Simple as it sounds, the semantic difference has a big emotional impact.

Accept, acknowledge and forgive yourself

Acknowledging your thoughts and feelings can bring relief from strong negative emotions. In Jay's case, he could remind himself that he had no crystal ball. Instead, he made the best decision he could, given the information he had at the time, and given the same circumstances, most of his contemporaries would have made the same decision.

This method of noticing and then restructuring your thoughts is sometimes called cognitive reappraisal. Seeing the situation in a different way may help reduce regret and help you make future decisions.

Forgiving yourself for actions taken or not taken is a powerful step toward overcoming regret. This has been formalized into a commonly used cognitive psychological model called REACH, which asks people to recall the hurt (face it), empathize (be kind and compassionate), altruistically offer forgiveness (to oneself), commit publicly (share it) and then hold on to that forgiveness and stay true to the decision. Research shows that six hours of work with a trained professional using this model can have a positive impact.

More knowledge = less regret

At first, Jay pushed away his feelings of regret. He continued to struggle with thoughts of what he missed. He did not change until he approached and explored his feelings of regret, first with a friend and ultimately with a therapist.

[ Over 140,000 readers rely on The Conversation's newsletters to understand the world. Sign up today.]

Eventually, he accepted the pain of not knowing what might have happened, but also reminded himself of his rationale at the time, which was actually quite reasonable. He demonstrated compassion towards himself, and spoke to himself kindly, the way he would when talking to a loved one or close friend. Practicing this self-compassion allowed him to build resilience, move on from the negative emotions and ultimately forgive himself.

On making future decisions, Jay recognized the importance of obtaining as much information about opportunities as possible. He challenged himself to learn about the big players in the field. Doing so allowed him to overcome his regret and move forward. New opportunities came along. Jay, currently employed by another giant computer engineering company, is doing quite well for himself, and has been able to move beyond the regret of his past decision.

# data[].attributes.attachment_link.title
Regret can be all-consuming - a neurobehavioral scientist explains how people can overcome it

# data[].attributes.attachment_link.description
A friend of mine - we will call him "Jay" - was working for IBM in New York City in the early '90s. He was a computer programmer and made a good salary. Occasionally, competitors and startups approached Jay to join their companies.

# data[].attributes.headline
Книга "Не откладывай на завтра"  Тимоти Пичил

# data[].attributes.subject
Книга "Не откладывай на завтра"  Тимоти Пичил

# data[].attributes.body
1. Саморегуляция в критических ситуациях.

2. Саморегуляция в личных отношениях

3. Саморегуляция в спорте и физической активности.

# data[].attributes.body
1. Понятие эмоционального интеллекта

2. Взаимосвязь между эмоциональным интеллектом и способностью к саморегуляции

3. Развитие эмоционального интеллекта для улучшения психологической саморегуляции.

# data[].attributes.body
1. Регулярное применение методов саморегуляции

2. Оценка результатов и корректировка подхода

3. Создание благоприятной атмосферы для саморегуляции

4. Привлечение поддержки окружающих.

# data[].attributes.headline
Интеллект карта

# data[].attributes.subject
Интеллект карта

# data[].attributes.attachment_link.title
Снимок экрана (229)

# data[].attributes.attachment_caption
Источник- Статья

# data[].attributes.headline
В.В. Шахов, Применение методов саморегуляции в психологическом консультировании

# data[].attributes.subject
В.В. Шахов, Применение методов саморегуляции в психологическом консультировании

# data[].attributes.headline
"Психологическая саморегуляция " Соловьева Светлана Леонидовна

# data[].attributes.subject
"Психологическая саморегуляция " Соловьева Светлана Леонидовна

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Психическая саморегуляция
Пособие по самопомощи (начало)1

Соловьева С.Л. (Санкт-Петербург, Россия)

Соловьева Светлана Леонидовна

E-mail: S-Solovieva@ya.ru

Аннотация. Пособие посвящено изложению наиболее простых и эффективных техник психической саморегуляции, которые могут использоваться как для снятия стрессового состояния, так и для формирования более рационального стиля разрешения жизненных сложностей и проблем. Широкий диапазон приемов психической саморегуляции - от боевых искусств до нейролингвистического программирования - показывает некоторые общие основы саморегуляции и самоконтроля: техники релаксации, контроль дыхания, оперирование проблемными образами в субъективной психической реальности человека.

Ссылка для цитирования размещена в конце публикации.

_______________________

1 окончание в № 1 (27) за 2020 год. ↑

Управляешь собой - управляешь своей жизнью!

Введение

Место и роль психической саморегуляции в жизни человека очевидны, если принять во внимание, что практически вся жизнь есть бесконечное множество форм деятельности, поступков, общения. От степени совершенства процессов саморегуляции зависит успешность, надежность, продуктивность, конечный исход любой активности. Более того, все индивиду-альные особенности поведения и деятельности определяются сформированностью, содержа-тельными характеристиками процессов саморегуляции.

Среди множества применяемых психотехник обращают на себя внимание те, что рассчитаны на самостоятельное применение, на аутокоррекцию. Потребность в аутокоррекции вызвана спецификой современной жизни и является реакцией на информационное воздействие, часто агрессивное и стрессогенное. Представленные в пособии приемы ауто-психокоррекции - универсальные и общедоступные средства гигиены психического здоровья.

История формирования. "Функциональное совершенствование нервной системы человека в историческом аспекте постепенно повышало роль психических механизмов саморегуляции. И вот уже в Ветхом Завете устами пророка Иоиля формулируется простейшее правило самостоятельной психической мобилизации человека в борьбе с трудностями: "Слабый пусть говорит: "я силен"" (Иоил. 3.10)." [4, с. 142]. Почти два тысячелетия тому назад необычайно важную мысль о значении аутопсихотерапии как единственно эффективного средства борьбы с "душевными недугами" высказал Цицерон: "Наука об исцелении души есть философия, но помощь ее приходит не извне, как помощь против телесных болезней, - нет, мы сами должны пустить в дело все силы и средства, чтобы исцелить себя самим" [20]. Следует добавить, что в качестве исцеляющего средства философия фигурирует в приведенной цитате потому, что психология и психотерапия появились на много веков позднее.

В Индии, а впоследствии в Китае в технике единоборств применялась психологи-ческая подготовка, которая основывалась на сознательном контроле психического состояния. В Индии в процессе подготовки воин приобретал качества животных: кошки (мягкость), птицы (жесткость), змеи (гибкость). Совмещение всех трех образов давало "дракона", в котором сочетались все их достоинства. В Китае использовалась та же самая техника, те же три образа - правда, вместо кошки обычно была обезьяна. "Мягкий" (кошачье-обезьяний) компонент китайской практики выражен слабее всех остальных; наиболее значимой была "птица": резкие, жесткие удары без прилипающего сопровождения, дальняя дистанция поединка. Каждый самурай проходил длительную интенсивную психологическую подготовку, овладевая методами психической саморегуляции, в основе которой лежит ощущение внутренней силы и связанного с ней чувства безопасности, неуязвимости. Извечные враги самураев - ниндзя - практиковали приемы психологического тренинга, направленные на осознание и переживание своей будущей смерти. Прочувствовать смерть, осознать и пере-жить весь ужас своего ухода из жизни было необходимо, чтобы перестать бояться чего бы то ни было. Перестав угнетать человеческое сознание, мысль о смерти давала возможность особенно остро чувствовать реальность происходящего. Формировался своеобразный кодекс мужества.

На островах Индонезии также использовалась психологическая подготовка, которая лежала в основе обучения воинов; завершающим этапом такой подготовки было форми-рование умения в нужный момент вызвать в себе боевой экстаз. Ко всем имеющимся у него навыкам боец добавлял разрушительную силу безумия. Надо сказать, что классические восточные единоборства также практикуют боевой транс, но в его основе лежит отрешен-ность, пустота. Известен также балийский неаффектированный боевой транс, во время которого происходило отреагирование эмоций, "сброс комплексов"; он выполнял важную целительную функцию, защищая воинов, по свидетельству международных медицинских организаций, от психических заболеваний. В настоящее время психологическая подготовка приобрела ключевое значение в специальных разведывательно-диверсионных подразделениях, имеющихся во всех армиях мира. Психологическая подготовка не только повышает эффективность военной деятельности, но и выступает средством профилактики нарушений здоровья. Если Запад при этом больше ориентирован на технологии, то Восток использует в первую очередь естественные возможности организма, усиленные за счет специальных упражнений.

Здоровье, в соответствии с высказыванием Цицерона, приходится каждому для себя открывать заново и самостоятельно. В России ценность здоровья традиционно является инструментальной ценностью, которая помогает добиваться других, более важных для человека целей: строить карьеру, воспитывать детей, зарабатывать деньги. Работа специалистов помогающих профессий начинается с преодоления этой установки у своих пациентов. Формой повседневной реализации самопомощи являются такие действия, как саморегуляция, самопрограммирование, самоконтроль. И этот навык следует рассматривать в качестве важнейшего человеческого приобретения в процессе развития. Эта особенность центральной нервной системы человека продолжает развиваться и совершенствоваться, постоянно актуализируется усложняющимися условиями жизни. Более того, есть основания полагать, что в настоящее время в недрах психотерапии начал формироваться самобытный раздел аутопсихотерапии и, в частности, весьма актуальный для нашего времени вариант - неотложная аутопсихотерапия.

Современное состояние проблемы. Нынешний акцент на здоровом образе жизни отражает то обстоятельство, что никогда ранее человек не был столь близок к тому, чтобы контролировать свое здоровье. Но, обязывая сам себя вести здоровый образ жизни, т.е. контролировать свое здоровье, человек возлагает на себя и подобающую ответственность. Традиционно здоровье определяется или наследственностью, или условиями окружающей среды (природной и социальной), или какой-то комбинацией, взаимодействием того и другого. Однако в условиях технологизации медицины и здравоохранения люди начинают воспринимать собственное здоровье как поддающееся контролю и направленному воздействию. Оно может поддерживаться и даже улучшаться благодаря соответствующим биомедицинским, социальным, психологическим технологиям. Медицинская практика в значительной мере строилась и строится на основе определенных технологий лечения. Однако сегодня и в медицине, и в биологии, и в обыденной жизни происходят качественные сдвиги - здоровье все больше и больше начинает пониматься как нечто, поддающееся технологическому манипулированию.

Определение

В широком смысле психическая саморегуляция рассматривается как один из уровней регуляции активности живых систем, для которого характерно использование психических средств отражения и моделирования реальности. Психическая саморегуляция включает управление поведением или деятельностью субъекта и саморегуляцию его наличного состояния.

Психическая саморегуляция - это целенаправленное психическое самовоздействие, регулирующее психическую деятельность, а через нее - всестороннюю деятельность организма: его процессов, реакций и состояний. Психическая саморегуляция представляет собой управление человека своим психоэмоциональным состоянием, которое достигается при помощи воздействия человека на самого себя посредством силы слов (аффирмаций), мысленных образов (визуализации) и управления дыханием и тонусом мышц (релаксации).

Существуют и более узкие трактовки данного явления: "Психической саморегуляцией называется воздействие человека на самого себя с помощью слов и соответствующих мысленных образов" [1]. "Под психической саморегуляцией мы понимаем психическое самовоздействие для целенаправленной регуляции всесторонней деятельности организма, его процессов, реакций и состояний" [3]. Согласно В.И. Моросановой, под саморегуляцией понимаются "интегративные психические явления, процессы и состояния", обеспечиваю-щие "самоорганизацию различных видов психической активности" человека, "целостность индивидуальности и становление бытия человека" [12, c. 8].

Общим для всех определений является выделение состояния человека в качестве объекта воздействия и направленность на использование внутренних средств регуляции, в первую очередь - приёмов психологического самовоздействия. Своевременную психическую саморегуляцию можно воспринимать как психогигиеническое средство, способное предуп-редить накопление перенапряжения, восстановить силы, нормализовать психоэмоциональное состояние и мобилизовать ресурсы организма.

Главными особенностями всех методов являются:

Эффекты психической саморегуляции:

Психическая саморегуляция помогает выработать навыки управления вниманием, оперирования чувственными образами, регуляции мышечного тонуса и ритма дыхания, а также словесного самовнушения. Владение психической саморегуляцией помогает осуществлять целенаправленное программирование своего состояния как в ходе выполнения упражнений, так и на определенное заданное время после ее завершения.

Наиболее типичной, основной задачей, решению которой посвящены практически все методики саморегуляции, является снижение психофизиологической напряженности, выраженных стрессовых реакций и предотвращение их нежелательных последствий. Решение этой задачи достигается посредством обучения самостоятельному вхождению в состояние "релаксации" (от лат. relaxatio - уменьшение напряжения, расслабление) и достижения на его основе различных степеней аутогенного погружения, при переживании которых создаются благоприятные условия для полноценного отдыха, усиления восстанови-тельных процессов и выработки навыков произвольной регуляции ряда вегетативных и психических функций. По мнению ряда авторов, наблюдаемые в этих состояниях сдвиги в протекании физиологических и, прежде всего, нейрогуморальных процессов являются обратной копией ответа организма на стрессовую ситуацию. С этой точки зрения релаксационное состояние - "энергетический антипод стресса", рассматриваемый со стороны его проявлений, особенностей формирования и механизмов запуска. Осознанно управляя своей активностью, человек может выбирать наиболее эффективные способы восстановления ощущения психологического комфорта, не прибегая при этом к самодеструкции. Формирование осознанной, произвольной саморегуляции способствует восстановлению естественных адаптационных возможностей организма, более успешному взаимодействию человека с действительностью, гармонизации его Я-концепции.

Возможности психической саморегуляции:

Классификация

Способы самовоздействия можно разделить на:

Имеются, конечно же, и естественные способы психической саморегуляции, среди которых: музыка, танцы, движение, массаж, взаимодействие с природой и животными, еда, сон. Самыми доступными способами естественной саморегуляции также являются: выражение комплиментов, похвалы и т.п., вдыхание свежего воздуха, реальное или представляемое купание в лучах солнца, концентрация на приятных вещах, фотографиях и цветах, созерцание пейзажей и панорам, мышечное расслабление, потягивание и другие подобные движения, размышления о приятном и хорошем, юмор, улыбка, смех и т.п.

Специальные методы психической саморегуляции делятся на 4 основных класса:

Задачами применения данных методов являются: снятие проявлений стрессовых состояний, уменьшение степени эмоциональной напряжённости деятельности, предотвра-щение их нежелательных последствий, усиление мобилизации ресурсов.

Методы, связанные с релаксацией

В основе психической саморегуляции лежит способность человека расслаб-ляться в нужный момент, снимать напряжение, освобождаться от аффектов. Релаксация достигается двумя основными способами: через контроль дыхания и через мышечное расслабление.

Нервно-мышечная релаксация

В первую очередь применение психической саморегуляции предполагает вхождение в состояние релаксации (от лат. relaxatio - "уменьшение напряжения", "расслабление"), благодаря чему создаются благоприятные условия для полноценного отдыха, усиления восстановительных процессов и выработки навыков произвольной регуляции ряда вегета-тивных и психических функций. Положительные сдвиги в протекании физиологических и, прежде всего, нейрогуморальных процессов, наблюдаемые во время аутогенных тренировок, являются обратной копией ответа организма на стрессовую ситуацию. С этой точки зрения релаксационное состояние - это энергетический антипод стресса. Общебиологическое значение состояния релаксации (аутогенного погружения) заключается в том, что изменен-ный режим работы головного мозга сопровождается также изменением его биохимии - образованием в структурах головного мозга высокоактивных нейрохимических веществ (нейропептидов, энкефалинов, эндорфинов), которые нетоксичны и обладают выраженными лечебными свойствами стимулирующего, седативного и обезболивающего действия.

Неверно расценивать состояние релаксации как пассивное, бездеятельное. По мнению всемирно известного американского психотерапевта Милтона Эриксона, "это состояние сознательного покоя при активной бессознательной деятельности". Иначе говоря, в этих особых состояниях сознания активизируются врожденные процессы саморегуляции, само-коррекции, заглушенные нашей повседневной деятельностью. Именно этим объясняется спонтанное возникновение позитивных внутренних образов и переживаний, отражающих на уровне сознания происходящие процессы саморегуляции.

Аутогенная тренировка (AT)

Это один из широко известных и практикуемых методов психической саморегуляции, в основе которого лежит применение специальных формул самовнушения, позволяющих оказывать воздействие на происходящие в организме процессы, в том числе не поддаю-щиеся контролю сознания в обычных условиях. Один из главных эффектов от занятий AT связан с развитием способности расслабления (релаксации). Владение искусством расслабления необходимо для поддержания здоровья и динамического равновесия в организме, снятия симптомов стрессорного воздействия, для обеспечения полноценного отдыха телу и психической деятельности от физических и психических нагрузок. Вместе с тем AT представляет возможности совершенствования личности, развития усиления психических процессов (например, мышления, воли, внимания и др.), формирования навыков самообладания, стрессоустойчивости. Ключевая роль в успешном овладении методом AT принадлежит самоконтролю, который сопровождает процесс развития релаксационного состояния.

X. Линдеман, один из признанных авторитетов AT, отмечает, что более успешно овладевают этим методом люди "мягкие", с богатой эмоциональной жизнью, терпеливые, уравновешенные, умеющие хорошо идентифицировать себя с образным представлением. Соответственно, доминирование таких черт, как повышенная активность, нервность, агрессивность, эгоцентричность и др., затрудняет выработку навыков саморегуляции психических состояний по методу AT. Так называемые "сильные личности", по мнению Линдемана, также не могут рассчитывать на значительные результаты в этом деле.

У лиц, систематически посещающих занятия, намечается тенденция к снижению интровертированности, более отчетливо проявляется уменьшение эмоциональной лабильности, отмечено статистически достоверное снижение показателя нейротизма и оценок личностной тревожности. Лица, полностью прошедшие длительный курс AT, становятся более выдер-жанными, спокойными, лучше контролируют свои чувства и поступки. Они в меньшей степени склонны к переживанию неуверенности в себе и фрустрированности.

Применение AT и других методов психической саморегуляции способствует выработке у людей привычки к самоконтролю, к наблюдению за внешними проявлениями собственных эмоций, умения самостоятельно преодолевать эмоциональную напряженность. Длительные занятия AT не только оказывают влияние на изменение индивидуально-психологических характеристик обучающихся, но и находят опосредованное проявление в оптимизации (преимущественно по эмоциональному компоненту) социально-психологического климата в трудовом коллективе.

Метод аутогенной тренировки основан на обучении возможностям самовнушения, или аутосуггестии. Самовнушение осуществляется через вербальные формулировки - самоприказы. В ходе обучения происходит формирование связей между самоприказами (например, "Я дышу ровно и спокойно") и психофизиологическими процессами в организме. Субъект, прошедший некоторый курс тренировок, может с помощью определённых формул самовнушения вызвать нужные ощущения в теле. С помощью формул после выхода из аутогенного погружения можно вызывать как состояние расслабления, так и состояние активизации, в зависимости от цели. Обычно применяется фиксированный набор формул, но он может быть индивидуально изменён. Часто навыки, приобретённые в ходе обучения нервно-мышечной релаксации, являются хорошей базой для занятий аутогенной тренировкой.

Существуют разные варианты метода аутогенной тренировки. Классический вариант аутогенной тренировки (методика И.Г. Шульца [22]) применяется наиболее широко. Система представлена шестью стандартными упражнениями АТ, направленными на мышцы, кровеносные сосуды, сердце, дыхание, брюшные органы, голову. В ходе упражнения происходит фиксация внимания на определённой области тела или органе, повторение формулы (например, "Моя правая рука тяжёлая") и представление желаемых ощущений. Через несколько месяцев тренировки пациент может с помощью определённой фразы вызвать нужное ощущение.

Выделяют две ступени аутогенной тренировки (по Шульцу): 1) низшая ступень - обучение релаксации с помощью упражнений, направленных на вызывание ощущения тяжести, тепла, на овладение ритмом сердечной деятельности и дыхания; 2) высшая ступень - аутогенная медитация - создание трансовых состояний различного уровня.

Низшую ступень аутогенной тренировки составляют шесть стандартных упражнений, которые выполняются пациентами в одной из трех поз: 1) положение сидя, "поза кучера" - тренирующийся сидит на стуле со слегка опущенной вперед головой, кисти и предплечья лежат свободно на передней поверхности бедер, ноги свободно расставлены; 2) положение лежа - тренирующийся лежит на спине, голова покоится на низкой подушке, руки, несколько согнутые в локтевом суставе, свободно лежат вдоль туловища ладонями вниз; 3) положение полулежа - тренирующийся свободно сидит в кресле, облокотившись на спинку, руки на передней поверхности бедер или на подлокотниках, ноги свободно расставлены. Во всех трех положениях достигается полная расслабленность, для лучшей сосредоточенности глаза закрыты.

Упражнения выполняются путем мысленного повторения (5-6 раз) соответствующих формул самовнушения, которые подсказываются руководителем тренировки. Каждое из стандартных упражнений предваряется формулой-целью: "Я совершенно спокоен".

Первое упражнение. Вызывание ощущения тяжести в руках и ногах, что сопро-вождается расслаблением поперечно-полосатой мускулатуры. Формулы: "Правая рука постепенно тяжелеет"; "Как будто свинцовой тяжестью наливается правая рука"; "Правая рука совершенно тяжелая", затем "Левая рука постепенно тяжелеет"; "Как будто свинцовой тяжестью наливается левая рука"; "Левая рука совершенно тяжелая" и "Обе руки тяжелеют"; "Обе руки совершенно тяжелые". Такие же формулы для ног. Окончательная формула: "Руки и ноги совершенно тяжелые".

Второе упражнение. Вызывание ощущения тепла в руках и ногах с целью овладения регуляцией сосудистой иннервации конечностей. Формулы: "Правая (левая) рука постепенно теплеет, как будто погружаясь в ванну с приятной теплой водой"; "Правая (левая) рука совершенно теплая", затем "Руки совершенно теплые", те же формулы для ног. Окончательная формула: "Руки и ноги совершенно тяжелые и теплые".

Третье упражнение. Регуляция ритма сердечных сокращений. Формула: "Сердце бьется сильно и ровно".

Четвертое упражнение. Нормализация и регуляция дыхательного ритма. Формула: "Дыхание спокойное и ровное"; "Дышу совершенно спокойно".

Пятое упражнение. Вызывание ощущения тепла в области брюшной полости. Формула: "Мое солнечное сплетение излучает тепло".

Шестое упражнение. Вызывание ощущения прохлады в области лба с целью предотвращения и ослабления головных болей сосудистого генеза. Формула: "Мой лоб приятно прохладен".

Показателем усвоения очередного упражнения является генерализация ощущений. Например, упражнение по внушению тепла в конечностях считается усвоенным тогда, когда тепло начинает разливаться по всему телу.

На проработку каждого упражнения уходит 2 недели. Весь курс аутогенной тренировки длится около трех месяцев. Обычно занятия проводятся в группах 1-2 раза в неделю под руководством психотерапевта; продолжительность занятия - 15-20 минут. Большое внимание уделяется самостоятельным тренировкам пациентов, которые проводятся дважды в день (утром, перед тем как встать, и вечером, перед сном), причем, как правило, пациенты ведут дневники, где описывают ощущения, испытываемые ими во время занятий.

При освоении первых двух стандартных упражнений ("тяжесть" и "тепло") возникает особое состояние аутогенного погружения, которое Шульц называл "переключением" и определял физиологически как "понижение биотонуса при сохранном сознании". Мюллер-Хегеманн (Müller-Hegemann D.) объясняет это состояние снижением активности коры при отсутствии внешних раздражителей и сокращением мыслительных процессов вследствие сосредоточенности на формулах тренировки. Это состояние характеризуется как промежу-точное между сном и бодрствованием, оно весьма близко к первой стадии гипнотического сна (сомноленции). Глубина аутогенного погружения подразделяется на три фазы. В первой фазе пациент ощущает тяжесть, тепло, истому, разлившуюся по всему телу. Вторая фаза характеризуется ощущением телесной легкости, невесомости, причем в ряде случаев могут возникать нарушения схемы тела. Третью фазу можно характеризовать как "исчезновение тела". Первая и вторая фазы могут быть дифференцированы электроэнцефалографически. В силу значительного торможения коры повторяемые формулы становятся эффективным средством самовнушения. В аутогенном погружении пациент приступает к направленному против определенных болезненных расстройств самовнушению.

В процессе освоения психической саморегуляции состояние релаксации претерпевает закономерные изменения не только количественного, но и качественного характера. На начальном этапе освоения возникает состояние, которому свойственны ощущения тепла, покоя, внутренней безмятежности, тяжести во всем теле, отвлечение от внешних раздражи-телей, отсутствие чувства тревоги и беспокойства. Более глубокие стадии аутогенного погружения сопровождаются ощущением легкости, невесомости тела, внутренней свободы, изменением чувства времени, упрощением внутреннего диалога и навязчивых мыслей, спонтанному возникновению позитивных внутренних образов, воспоминаний и переживаний.

Прогрессивная релаксация Джекобсона

В зарубежной психологии эта методика используется под названием progressive relaxation, поэтому она носит и другое название - прогрессивная релаксация. Создание этого класса методов связано с исследованиями Э. Джекобсона, который в 1930-х годах установил зависимость между повышенным тонусом скелетной мускулатуры и негативным эмоциональным состоянием.

Метод заключается в выполнении комплекса упражнений, состоящих в чередовании максимальных напряжений и расслаблений групп мышц. Благодаря упражнениям снимается напряжение с отдельных частей тела или со всего тела, что вызывает уменьшение эмоционального напряжения. Субъективно процесс физического расслабления представлен ощущениями тепла и приятной тяжести, чувством отдыха, что вызывает психологическое расслабление. Важно, что во время упражнений происходит фиксация на этих ощущениях тепла, так как это препятствует появлению ощущения непроходящей тяжести в пострела-ксационный период.

Процесс обучения техники состоит из трёх стадий:

Один сеанс упражнений на начальной стадии обучения технике может длиться от 40 до 18-20 минут в зависимости от количества выполнений одного упражнения. Во время сеанса последовательно в определённом порядке прорабатываются мышцы частей тела: конечностей, туловища, плеч, шеи, головы, лица. После выполнения упражнений следует выход из состояния релаксации.

Овладение техникой нервно-мышечной релаксации является основой для освоения других, более сложных техник. Этот метод эффективен как базовое средство формирования состояний аутогенного погружения. Ещё одно его преимущество в том, что достичь состояния релаксации большинство субъектов могут уже на первом сеансе.

Идеомоторная тренировка

Данная техника также состоит в последовательном напряжении и расслаблении мышц тела, но упражнения выполняются не реально, а мысленно. Метод основан на экспери-ментально установленных фактах сходства состояния мышечной ткани при реальном и воображаемом движении. Эти факты указываются в исследованиях физиолога академика И.П. Павлова; кроме того, они подтверждаются "эффектом Карпентера": потенциал электри-ческой активности мышцы при мысленном воспроизведении движения такой же, как потенциал этой же мышцы при выполнении реального движения. К тому же экспериментально доказано, что при воображаемом движении возникает внутренняя обратная связь, несущая информацию о результатах действия, как обратная сигнализация при выполнении реального движения. Идеомоторная тренировка может использоваться как самостоятельный метод снижения тонуса мышц и как приём мысленного самопрограммирования в состоянии релаксации.

Сенсорная репродукция образов

Метод заключается в расслаблении с помощью представления образов предметов и целостных ситуаций, ассоциирующихся с отдыхом. Сенсорная репродукция образов может использоваться как самостоятельная методика.

При одном из вариантов сеансов субъект сидит в удобной позе и представляет себя в расслабляющей ситуации (например, на прогулке в лесу). При этом внимание акцентируется на правильном дыхании и приятных ощущениях (теплоты, тяжести), возникающих в различных частях тела под воздействием воображаемой ситуации.

Часто техника сенсорной репродукции образов используется в группе с методиками визуализации и медитации. Техника визуализации по своим принципам и механизмам более сходна с идеомоторной тренировкой. Медитация, напротив, более сходна с методом сенсорной репродукции образов: она также характеризуется расслаблением посредством концентрации мысли на образе объекта или явления либо на образе самого себя и своего внутреннего мира, и в ней тоже внимание акцентируется на правильном дыхании. Однако при медитации человек осуществляет более глубокое аутогенное погружение, и в этом состоянии его уровень внушаемости резко повышается.

(окончание в следующем номере)
Литература
1. Алексеев А.В. Об адекватности формул самовнушения // Теоретические и прикладные исследования психической саморегуляции / под ред. Н.М. Пейсахова. - Казань: Казан. гос. университет, 1976.

2. Бэндлер Р. Используйте свой мозг для изменения. - СПб.: Ювента, 1994. - С. 144.

3. Гримак Л.П., Звоников В.М., Скрыпников А.И. Психическая саморегуляция в деятель-ности человека-оператора // Вопросы кибернетики. Психические состояния и эффективность деятельности / под ред. Ю.М. Забродина. - М: Акад. наук СССР, 1983.

4. Гримак Л., Кордобовский О. Психическая саморегуляция личности - важный элемент современной культуры // Человек вчера и сегодня: междисциплинарные исследования. - М.: ИФРАН, 2008. - С. 139-152.

5. Гриндер Д., Бэндлер Р. Формирование транса. - М.: Каас, 1994. - 272 с.

6. Дикая Л.Г., Семикин В.В. Регулирующая роль образа функционального состояния в экстремальных условиях деятельности // Психологический журнал. - 1991. - Т. 12, № 1. - С. 55-65.

7. Конопкин О.А. Психологические механизмы регуляции деятельности. - М.: Наука, 1980.

8. Леонова А.Б., Кузнецова А.С. Психологические технологии управления состоянием человека. - М: Смысл, 2009. - 311 с.

9. Лили Дж. Программирование и метапрограммирование человеческого биокомпьютера. - Киев, 1994. - С. 44.

10. Мещеряков Б.Г., Зинченко В.П. Психическая саморегуляция // Большой психоло-гический словарь. - СПб., 2003. - С. 433.

11. Моросанова В.И. Индивидуальный стиль саморегуляции. - М.: Наука, 2001.

12. Моросанова В.И. Саморегуляция и индивидуальность человека. - М.: Наука, 2010. - 519 с.

13. Обознов А.А. Психическая регуляция операторской деятельности (в особых условиях рабочей среды). - М.: ИП РАН, 2003. - 182 с.

14. О'Коннор Дж., Сеймор Дж. Введение в НЛП / пер. с англ. - Челябинск: Версия, 1997. - С. 78.

15. Подросток и депрессия: межличностная психотерапия / Л. Мафсон, Д. Моро, М. Вейссман [и др.] / пер. с англ. - М.: Эксмо, 2003. - С. 87-88.

16. Психология состояний: хрестоматия / сост. Т.Н. Васильева, Г.Ш. Габдреева, А.О. Прохоров / под ред. А.О. Прохорова. - М.: ПЕР СЭ; СПб.: Речь, 2004. - 608 с.

17. Психология экстремальных ситуаций: хрестоматия / ред.-сост. А.Е. Тарас, К.В. Сельченок. - Минск: Харвест, 2002. - 480 с.

18. Психотерапевтическая энциклопедия / под ред. Б.Д. Карвасарского. - СПб.: Питер, 1999. - 753 с.

19. Хеллингер Б. Источнику не нужно спрашивать пути. - М.: Институт консультиро-вания и системных решений, 2005. - 308 с.

20. Холл М., Боденхеймер Б.Г. Как оказывать влияние на людей: как управлять сознанием. - М.: АСТ; Астрель, 2004. - С. 381.

21. Цицерон. Избранные сочинения. - М.: Художественная литература, 1975. - С. 271.

22. Шульц И.Г. Аутогенная тренировка / пер. с нем. - М.: Медицина, 1985. - 32 с.

23. Эванс-Вентц У. Тибетская йога и тайные доктрины: в 2 т. - Киев: Пресса Украины, 1993.
Ссылка для цитирования
УДК 159.9(092):615

Соловьева С.Л. Психическая саморегуляция. Пособие по самопомощи (начало) // Клиническая и медицинская психология: исследования, обучение, практика: электрон. науч. журн. - 2019. - Т. 7, № 4(26) [Электронный ресурс]. - URL: http://medpsy.ru/climp (дата обращения: чч.мм.гггг).

Все элементы описания необходимы и соответствуют ГОСТ Р 7.0.5-2008 "Библиографическая ссылка" (введен в действие 01.01.2009). Дата обращения [в формате число-месяц-год = чч.мм.гггг] - дата, когда вы обращались к документу и он был доступен.

В начало страницы

# data[].attributes.attachment_link.title
Соловьева С.Л. Психическая саморегуляция. Пособие по самопомощи (начало)

# data[].attributes.attachment_link.description
Психическая саморегуляцияПособие по самопомощи (начало)1 Соловьева Светлана Леонидовна E-mail: S-Solovieva@ya.ru Аннотация. Пособие посвящено изложению наиболее простых и эффективных техник психической саморегуляции, которые могут использоваться как для снятия стрессового состояния, так и для формирования более рационального стиля разрешения жизненных сложностей и проблем.

# data[].attributes.headline
Спасен книгой

# data[].attributes.subject
Спасен книгой

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Most people enter the self-help realm while planning a personal improvement project, a kind of steam-cleaning of the soul. I fell into it by mistake. Maybe the allusion to a familiar poem was what made me pull M Scott Peck's The Road Less Travelled (1978) off my parents' shelf as a young teen. In any case, I was hooked. Beset by typical middle‑school problems - bullies, fickle friends, chronic wallflower-dom - I was intrigued by the claim of this psychiatrist from Connecticut that suffering could have a noble and necessary purpose, as long as you showed the fortitude to tackle your issues head-on. 'When we avoid the legitimate suffering that results from dealing with problems,' Peck wrote, 'we also avoid the growth that problems demand from us.'

A budding skeptic confronted with an array of belief systems, I felt that Peck's emphasis on dedication to truth helped to ground me. And when I was tempted to nurse crushes as an alcoholic might a sloe gin fizz, Peck was there to remind me that true love involved a conscious choice to nurture the other partner's wellbeing. Seekers in past generations might have found refuge in Rainer Maria Rilke or the Bible; I turned to the fatherly Peck, a remote but magnanimous presence who advocated self-discipline as the path to growth and happiness.

In the following years, I adopted other adolescent bibles, including Reviving Ophelia: Saving the Selves of Adolescent Girls (1994) by the psychologist Mary Pipher. The book decried a toxic, sexualised culture that, as Pipher wrote, 'limits girls' development [and] truncates their wholeness', arguing for new cultural ideals valuing all young women's gifts. I obsessively re‑read Ophelia in the spirit of self-help, to gain insight into my new, foreign-feeling body and mind, and was cheered by its message that my looks didn't have to determine my destiny.

Standard-bearers such as Peck and Pipher made me feel that I could read my way to a better life. And as it turns out, my teenage conviction might not have been too far off the mark. Studies show that self-help books can resolve readers' depressed moods, change ingrained thought patterns, and instill a renewed zest for life - as long as the advice within is scientifically sound.

For many patients, so-called 'bibliotherapy' seems to work as well as talk therapy or drugs such as Prozac. In an ideal world, says the psychologist John Norcross at the University of Scranton, self-help books would be tried early in the course of therapy; medications and other intensive treatments would be a last resort, reserved for more serious cases. With 'psychosis, suicide, emergencies, you get immediately to the professionals. But for most people, why not start with a book?'

Its New Age veneer aside, the self-help genre has been evolving and thriving for millennia. Canonical books of all cultures are full of advice on how to live a more moral and satisfying life. The Upanishads, written by Hindu sages from an ethnically diverse Indian society, emphasised the necessity of treating others with tolerance and respect. 'For those who live magnanimously,' one book states, 'the entire world constitutes but a family' - advice that continues to help readers navigate today's pluralistic India. The Jewish thinkers who wrote the Bible's Old Testament in the 7th century BCE advised the narrow yet fulfilling path of strict adherence to God's commandments, which seemed a fitting, unifying maxim for a people often beset by empires waging attack.

One of the earliest self-help guides in wide circulation was Marcus Cicero's De Officis (On Duties), which the Roman politician wrote as a letter to his son. Cicero advised the younger Marcus to focus on meeting obligations to others, even if it required great sacrifice, and warned him away from shallow sources of gratification. 'Brave he surely cannot possibly be that counts pain the supreme evil,' Cicero wrote, 'nor temperate he that holds pleasure to be the supreme good.' This advice was rooted in Roman mos maiorum (ancestral custom), which emphasised loyalty to the empire above one's own wellbeing - an ironclad moral code that fuelled the empire's expansion for many years.

Centuries later, farmers, tradespeople and politicians laboured mightily to establish the still-young United States as an economic and social power. The new country's citizens - who often lived off the land and took pride in stalwart self-sufficiency - found kindred spirits in self-help spokesmen such as Henry David Thoreau and Ralph Waldo Emerson, both of whom emphasised the sacrifice and struggle required to lead a meaningful life. 'A great man is always willing to be little,' Emerson opined in an 1841 essay. 'When he is pushed, tormented, defeated, he has a chance to learn something.'

But by the mid-20th century, such self-abnegation was no longer in vogue. The prosperous Western economy was fuelling a generation of opportunists obsessed with maximising and flaunting their talents. A flurry of self-help books arrived to mark this transition, including Dale Carnegie's How to Win Friends and Influence People (1936).

Peck's pull-no-punches opening sentence: 'Life is difficult' delivered an old message of discipline and restraint that was striking a new chord

Overnight, it seemed, personal agency and self-insight had become hot commodities - Freudian psychoanalysis was all the rage - and the new self-help titles initially seemed to offer a painless shot at a certain kind of lasting change, one based on consciously shifting your thought patterns. In the 1950s, Norman Vincent Peale's The Power of Positive Thinking (1952) ruled bestseller lists with its promise that changing your inner monologue could boost the quality of your life. 'Think positively,' he wrote, 'and you set in motion positive forces which bring positive results to pass.'

Thomas Harris's classic I'm OK, You're OK (1969) taught readers that when they put their minds to a realistic assessment of their personal worth, their lives and relationships would improve. Harris went as far as to say that many of the world's problems could be better tackled if more people would speak to each other as reasonable adults, rather than unthinkingly allowing past childhood wounds to colour everyday interactions.

But as the era's optimism and hippie excess faded, the tenor of self-help books shifted accordingly. The Road Less Travelled attracted a new, larger following in the no-nonsense 1980s, when the book hit the New York Times bestseller list for the first time. Peck's pull-no-punches opening sentence: 'Life is difficult' delivered an old message of discipline and restraint that was striking a new chord.

These days, the self-help landscape seems to be split in two. On the one hand, the culture's growing insistence on empiricism has left a clear stamp on the genre. Gone is the relatively freewheeling prose of How to Win Friends and Influence People and even The Road Less Travelled, which mainly espouse the authors' personal views rather than particular scientific theories or schools of thought. They've been succeeded by books such as David Burns's Feeling Good: The New Mood Therapy (1980), Martin Seligman's Learned Optimism: How to Change Your Mind and Your Life (1990), and Carol Dweck's Mindset: The New Psychology of Success (2006), all of which cite one scientific study after another to bolster their recommendations for behavioural change. Many of today's popular science books also advertise some sort of self-help takeaway. Malcolm Gladwell's David and Goliath (2013), marshalls research describing how people can turn perceived weaknesses (dyslexia, childhood trauma) into strengths - a message tailor-made for self-improvement boosters.

Yet alongside the science-backed titles are those that peddle unsupported, even unhinged, claims. The bestselling The Secret (2006) by the TV writer Rhonda Byrne asserts that our thoughts send vibrations into the universe, which affects what happens in our lives. Good thoughts, the theory goes, create good outcomes, while bad thoughts create bad ones. 'If any events or moments did not go the way you wanted, replay them in your mind in a way that thrills you,' Byrne writes. 'As you recreate those events in your mind exactly as you want, you are cleaning up your frequency from the day and you are emitting a new signal and frequency for tomorrow.'

Discerning researchers have started calling out the woo-peddlers in recent years, proving that a self-help principle's popularity is no guarantee of its quality. In a 1999 study at the University of California, Los Angeles, students who visualised themselves scoring high on an upcoming test actually scored lower and devoted less time to preparation than students who did not visualise this outcome. And in a 2009 study, the psychologist Joanne Wood at the University of Waterloo found that people who had low self-esteem to begin with actually felt worse after parroting positive statements about themselves. So the power of positive thinking touted in books such as The Secret can be little more than a mirage. 'Concluding that it works based on personal experience does not constitute rigorous research,' Wood says.

Other advice commonly dispensed in self-help books - such as that venting your anger will diminish it or, if you're feeling down, you should fill your mind with happy thoughts - have likewise failed to stand up to scientific scrutiny, as the psychologist Jeremy Dean points out. But as wayward as some self-help guidance can be, the genre also offers advice that is strikingly on the mark, even transformational. A handful of recent studies have underscored bibliotherapy's potential to help create positive life change, as long as the book's underlying tenets are sound. Depressed people in a 2010 trial at the University of Nevada thrived when they read Feeling Good, which navigates readers through the process - endorsed by cognitive-behavioural therapy (CBT) - of identifying their negative thoughts, assessing whether those thoughts were distorted, and if so replacing the thoughts with more logical, reality-based ones. Study participants in the bibliotherapy group showed as much mood improvement as members of another group who received 'usual care', including antidepressant prescriptions.

Self-help readers can maximise mental-health benefits by demanding at least some proof that the books they choose deliver on their promise

And in a 2013 study at the University of Glasgow, depressed subjects who used Chris William's workbooks on overcoming depression were compared with subjects who received standard depression treatment, which included monitoring, antidepressants and referral to a psychologist. Four months after the start of the study, members of the bibliotherapy group scored several points lower on the Beck Depression Inventory than did members of the standard-care group.

Norcross endorses the idea that the right self-help books could serve some patients better than antidepressants or other psychoactive drugs, and without such common side effects as mood blunting, sleeplessness and sexual dysfunction. 'Antidepressants are horribly over-prescribed. It's particularly true for mild disorders that we know respond to self-help,' he says. 'We endorse a self-care approach. You start with the least expensive, most accessible materials.'

Norcross is well aware that the self-help canon is a lot like the patent medicine industry of the late 1800s, replete with products promising personal transformation, few of them offering proven effectiveness. So should self-help books be held to a scientific standard of proof? Norcross thinks so. 'There should probably be some regulation. I'm one of those people that believes there needs to be an FDA [US Food and Drug Administration] equivalent for this.'

But Norcross knows it's wishful thinking to expect clinical trials for self-help books, so he developed a less labour-intensive way to assess the books' mettle. He surveyed a group of more than 2,500 psychologists, asking them to rate the effectiveness of self-help titles their clients had tried. Feeling Good emerged on top of the heap, with an average score of 1.51 on a scale from -2 (worst) to 2 (best). A handful of autobiographies scored almost as well, including William Styron's Darkness Visible (1990) and Kay Jamison's An Unquiet Mind (1995), perhaps because they outline concrete coping strategies while also helping mood-disorder sufferers feel they're not alone.

Since Norcross conducted his survey, the UK's National Health Service has given bibliotherapy a real-world road test. Through a programme called Reading Well Books on Prescription, patients with mild to moderate depression borrow library books such as Burns's The Feeling Good Handbook (1990) or Frank Tallis's How to Stop Worrying (1990) on doctors' orders. Health authorities have endorsed all the books in the programme as offering evidence-based benefits, and it has good reviews from the reading public. In one survey of the Warwickshire region, three in four respondents 'strongly agreed' that Books on Prescription had improved their wellbeing.

Norcross's research and the Books on Prescription results suggest that discriminating self-help readers can maximise mental-health benefits by demanding at least some proof that the books they choose deliver on their promise. This might mean that experts confirm a book contains valid principles, that the author cites peer-reviewed studies to support key points, or that the book has demonstrably helped a significant number of people. (Norcross's studies have found no correlation between a book's popularity and its effectiveness, so he warns against surface criteria such as sales numbers and celebrity endorsements.) Bibliotherapy is probably best undertaken with the guidance of a trained therapist - someone who can help readers assess how well the approach is working, offer advice on how to put self-help principles into practice, or recommend stronger treatment if appropriate.

When we pore endlessly over self-help titles, we're groping for something more profound - to infuse our plodding lives with new texture and meaning

Once a particular book meets basic effectiveness benchmarks, the final verdict is more dependent on each seeker's unique sensibilities. Self-help's empirical shift has been a boon: readers can now proceed with more confidence that the end results will be worth the effort invested. But this shift has also given rise to many books that aim to help readers solve specific, bounded problems (depression, pessimism, relational conflict, social anxiety) rather than offering broader insights about how to live. Decades ago, when educated people regarded psychotherapy as a basic tool for carving out a fulfilled existence, it was only natural that self-help books such as Harris's and Peck's tracked the zeitgeist, guiding people to achieve the deep-rooted life satisfaction Aristotle called eudaimonia. Nowadays, therapy tends to focus more on healing well-defined mental pathology, and much recent self-help literature does the same.

Still, through all these changes in intellectual fashion, ourdesire for eudaimonia remains as strong as ever. In his writings, Norcross has pegged the self-help movement as part of the 'human quest to understand and conquer behavioural disorders', but many readers would find that description incomplete. When we pore endlessly over self-help titles, most of us aren't just looking to resolve our problems one by one, with a to-do list mentality. We're groping for something more profound - to infuse our plodding lives with new texture and meaning.

That's why the psychologist Susan Krauss Whitbourne at the University of Massachusetts thinks it's important to approach each self-help title with subjective attention to whether the content resonates on a deep level. 'You want to look at: Is this something that's going to work? What do I see in there that relates to me personally? ' It's that sense of connection with a book, Whitbourne believes, that lets readers forge a therapeutic alliance with the author, boosting the odds that a literary meeting of the minds will spur genuine change.

Having dipped into self-help books with a strong empirical bent, I can attest that the benefits are real. I'm convinced that Feeling Good, with its well-vetted techniques to combat negative thinking, helped lift me out of a stubborn bout of depression. As someone prone to descend into spirals of dark thought, I also benefited from the advice of Burns' colleague, psychiatrist Aaron Beck, who recommends keeping a 'Daily Record of Dysfunctional Thoughts'. Writing down my exaggerated thoughts, identifying the errors they contained, and rebutting them with more logical thoughts helped keep my problems in perspective. The thought-challenging exercises reinforced a critical truth - I didn't have to buy into everything my sometimes-overheated brain was telling me. My book-inspired course of self-therapy, I now believe, helped me as much as my sessions with a psychologist.

Even so, when I encounter a future crisis of the soul, the eminently practical Feeling Good won't be the only book I reach for. I might also pick up The Road Less Travelled, with its time-tested wisdom about finding meaning in struggle. Or I might open Darkness Visible, the unforgettable testimony of a writer who found the way back from his own personal hell. When it comes to achieving eudaimonia, we are all lone cosmonauts fumbling our way. The literature we choose to guide us should supply proven advice we can trust. But it should also, as Franz Kafka wrote, be 'the axe for the frozen sea within us', bludgeoning us in ways that awaken us to the extraordinary.

# data[].attributes.attachment_link.title
Can self-help books be better than medication or therapy? | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
Most people enter the self-help realm while planning a personal improvement project, a kind of steam-cleaning of the soul. I fell into it by mistake. Maybe the allusion to a familiar poem was what made me pull M Scott Peck's The Road Less Travelled (1978) off my parents' shelf as a young teen.

# data[].attributes.headline
Техники саморегуляции для работы с эмоцями.

# data[].attributes.subject
Техники саморегуляции для работы с эмоцями.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Максим Дранко

# data[].attributes.attachment_link.title
Техники саморегуляции для работы с эмоциями.

# data[].attributes.headline
Интеллект карта

# data[].attributes.subject
Интеллект карта

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - AEON

# data[].attributes.headline
Мозговая мистика

# data[].attributes.subject
Мозговая мистика

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
More than 2,000 years ago, the semi-mythical father of medicine, Hippocrates of Kos, challenged the spiritualists of his time with a bold claim about the nature of the human mind. In response to supernatural explanations of mental phenomena, Hippocrates insisted that 'from nothing else but the brain come joys, delights, laughter and sports, and sorrows, griefs, despondency, and lamentations'. In the modern age, Hippocrates' words have been distilled into a Twitter-friendly pop-neuroscience slogan: 'We are our brains.' This message resonates with recent trends to blame criminality on the brain, to redefine mental illness as brain disease and, in futuristic-technological circles, to imagine enhancing or preserving our lives by enhancing or preserving our brains. From creativity to drug addiction, there is barely an aspect of human behaviour that has not been attributed to brain function. To many people today, the brain seems like a contemporary surrogate for the soul.

But lost in the public's romance with the brain is the most fundamental lesson neuroscience has to teach us: that the organ of our minds is a purely physical entity, conceptually and causally embedded in the natural world. Although the brain is required for almost everything we do, it never works alone. Instead, its function is inextricably linked to the body and to the environment around it. The interdependence of these factors is masked however by a cultural phenomenon I call the 'cerebral mystique' - a pervasive idealisation of the brain and its singular importance, which protects traditional conceptions about differences between mind and body, the freedom of will and the nature of thought itself.

The mystique is expressed in multiple forms, ranging from ubiquitous depictions of supernatural, ultra-sophisticated brains in science fiction and the popular media to more sober, scientifically supported conceptions of cognitive function that emphasise inorganic qualities or confine mental processes to neural structures. This idealisation is almost reflexively adopted by laypeople and scientists alike (including me!) and it is compatible with both materialist and spiritual world views. The cerebral mystique might help to increase enthusiasm for neuroscience - a valued consequence - but it drastically limits our ability to analyse human behaviour and address important social problems.

The widespread analogy of the brain to a computer contributes powerfully to the cerebral mystique by distancing the brain from the rest of the biology. The contrast between a machine-like brain and the wet, chaotic mess we have throughout the rest of our bodies sets up a brain-body distinction that parallels the historical mind-body distinction drawn by early philosophers such as René Descartes. In keeping with Western religious notions of the soul, Descartes in the 17th century postulated that the mind is an ethereal entity that interacts with the body but does not join with it. With his timeless axiom 'I think, therefore I am' Descartes placed the mind in its own universe, autonomous of the material world.

To the extent that the brain resembles a machine, we can more easily imagine removing it from our heads, preserving it for eternity, cloning it or sending it through space. The digital brain thus seems separable from the body in both its substance and causal relations, much like Descartes's detached spirit. It might be no accident that some of the most influential inorganic analogies to the brain were introduced by physical scientists who in their later years took to the problem of consciousness in the way that elderly people sometimes take to religion. John von Neumann, the computer pioneer, was the best-known of these; he wrote the influential book The Computer and the Brain (1958) shortly before his death in 1957, inaugurating this enduring analogy at the very dawn of the digital age.

Brains are undoubtedly somewhat computer-like - computers, after all, were invented to perform brain-like functions - but brains are also much more than bundles of wiry neurons and the electrical impulses they are famous for propagating. The function of each neuroelectrical signal is to release a little flood of chemicals that helps to stimulate or suppress brain cells, in much the way that chemicals activate or suppress functions such as glucose production by liver cells or immune responses by white blood cells. Even the brain's electrical signals themselves are the products of chemicals called ions that move in and out of cells, causing tiny ripples that can spread independently of neurons.

Also distinct from neurons are the relatively passive brain cells called glia (Greek for glue) that are roughly equal in number to the neurons but do not conduct electrical signals in the same way. Recent experiments in mice have shown that manipulating these uncharismatic cells can produce dramatic effects on behaviour. In one experiment, a research group in Japan showed that direct stimulation of glia in a brain region called the cerebellum could cause a behavioural response analogous to changes more commonly evoked by stimulation of neurons. Another remarkable study showed that transplantation of human glial cells into mouse brains boosted the animals' performance in learning tests, again demonstrating the importance of glia in shaping brain function. Chemicals and glue are as integral to brain function as wiring and electricity. With these moist elements factored in, the brain seems much more like an organic part of the body than the idealised prosthetic many people imagine.

Stereotypes about brain complexity also contribute to the mystique of the brain and its distinction from the body. It has become a cliché to refer to the brain as 'the most complex thing in the known Universe'. This saying is inspired by the finding that human brains contain something on the order of 100,000,000,000 neurons, each of which makes about 10,000 connections (synapses) to other neurons. The daunting nature of such numbers provides cover for people who argue that neuroscience will never decipher consciousness, or that free will lurks somehow among the billions and billions.

Crows' brains are less than 1 per cent the size of humans' but perform feats of cognition comparable to gorillas

But the sheer number of cells in the human brain is unlikely to explain its extraordinary capabilities. Human livers have roughly the same number of cells as brains, but certainly don't generate the same results. Brains themselves vary in size over a considerable range - by around 50 per cent in mass and likely number of brain cells. Radical removal of half of the brain is sometimes performed as a treatment for epilepsy in children. Commenting on a cohort of more than 50 patients who underwent this procedure, a team at Johns Hopkins in Baltimore wrote that they were 'awed by the apparent retention of memory after removal of half of the brain, either half, and by the retention of the child's personality and sense of humour'. Clearly not every brain cell is sacred.

If one looks out into the animal kingdom, vast ranges in brain size fail to correlate with apparent cognitive power at all. Some of the most perspicacious animals are the corvids - crows, ravens, and rooks - which have brains less than 1 per cent the size of a human brain, but still perform feats of cognition comparable to chimpanzees and gorillas. Behavioural studies have shown that these birds can make and use tools, and recognise people on the street, feats that even many primates are not known to achieve. Within individual orders, animals with similar characteristics also display huge differences in brain size. Among rodents, for instance, we can find the 80-gram capybara brain with 1.6 billion neurons and the 0.3-gram pygmy mouse brain with probably fewer than 60 million neurons. Despite a greater than 100-fold difference in brain size, these species live in similar habitats, display similarly social lifestyles, and do not display obvious differences in intelligence. Although neuroscience is only beginning to parse brain function even in small animals, such reference points show that it is mistaken to mystify the brain because of its sheer number of components.

Playing up the machine-like qualities of the brain or its unbelievable complexity distances it from the rest of the biological world in terms of its composition. But a related form of brain-body distinction exaggerates how the brain stands apart in terms of its autonomy from body and environment. This flavour of dualism contributes to the cerebral mystique by enhancing the brain's reputation as a control centre, receptive to bodily and environmental input but still in charge.

Contrary to this idea, our brains themselves are perpetually influenced by torrents of sensory input. The environment shoots many megabytes of sensory data into the brain every second, enough information to disable many computers. The brain has no firewall against this onslaught. Brain-imaging studies show that even subtle sensory stimuli influence regions of the brain, ranging from low-level sensory regions where input enters the brain to parts of the frontal lobe, the high-level brain area that is expanded in humans compared with many other primates.

Many of these stimuli seem to take direct control of us. For instance, when we view illustrations, visual features often seem to grab our eyes and steer our gaze around in spatial patterns that are largely reproducible from person to person. If we see a face, our focus darts reflexively among eyes, nose and mouth, subconsciously taking in key features. When we walk down the street, our minds are similarly manipulated by stimuli in the surroundings - the honk of a car's horn, the flashing of a neon light, the smell of pizza - each of which guides our thoughts and actions even if we don't realise that anything has happened.

Signals from within the body influence behaviour just as powerfully as influences from the environment

Even further below our radar are environmental features that act on a slower timescale to influence our mood and emotions. Seasonal low light levels are famous for their correlation with depression, a phenomenon first described by the South African physician Norman Rosenthal soon after he moved from sunny Johannesburg to the grey northeastern United States in the 1970s. Colours in our surroundings also affect us. Although the idea that colours have psychic power evokes New Age mysticism, careful experiments have repeatedly linked cold colours such as blue and green to positive emotional responses, and hot red hues to negative responses. In one example, researchers showed that participants performed worse on IQ tests labelled with red marks than on tests labelled with green or grey; another study found that subjects performed better on computerised creativity tests delivered on a blue background than on a red background.

Signals from within the body influence behaviour just as powerfully as influences from the environment, again usurping the brain's command and challenging idealised conceptions of its supremacy. A particularly powerful pathway for reciprocal brain-body interactions is the so-called hypothalamic-pituitary-adrenal (HPA) axis, named for a set of structures both inside and outside the brain that together coordinate the storied fight-or-flight response. Activation of the HPA axis is often triggered by fear-related brain signals that lead to secretion of cortisol and adrenalin from a gland that sits on top of the kidneys. These hormones lead to a range of bodily changes that affect breathing, heartrate, sensory acuity and many other variables, providing feedback to the brain and closing a circuit of mutual brain-body interaction. In some cases, the HPA axis can be engaged from outside the brain, as in pregnancy, when a surge of cortisol originates on its own from the placenta.

The HPA axis provides one of the routes by which our emotional states more generally are coupled to body-wide changes that extend far beyond the brain. Monitoring of externally observable physiological parameters such as skin conductance and respiration has long supported the idea that various emotions produce distinct responses relevant to how emotions are perceived. In a 2014 study, a group of researchers led by Lauri Nummenmaa at Aalto University in Finland asked participants to describe bodily sensations that they associate with 14 distinct emotions. The result was a stunning set of 'bodily maps' of the emotions, revealing variegated patterns of increased and decreased sensitivity associated with feelings of anger, fear, happiness, depression, love and so on. The subjects' ability to report their sensations emphasises that bodily changes are part of how the emotions are experienced, and not just passive, downstream consequences of emotion-related brain activity.

An amazing finding of recent years is the fact that microbes living in the intestines are also part of the physiological network that determines our emotions. Changing the gut microbial population by eating bacteria-rich foods or undergoing an off-putting procedure called a faecal transplant can alter characteristics such as anxiety and aggression. A key experiment was performed in mice, where a two-way exchange of gut microbes between the normally shy BALB/c mouse strain and the more outgoing NIH Swiss strain was enough to flip the two personalities. In human organ-transplant patients, both cognitive and emotional effects are also commonplace. Some of these have to do with correcting the medical condition that required the transplant in the first place. For instance, liver or kidney failure causes a buildup of toxins such as ammonia in the blood; this in turn causes cognitive difficulties that can be corrected by replacing the diseased organ. But even procedures such as stomach stitching, which does not cure a disease, are said to cause personality shifts in about 50 per cent of patients.

Such examples illustrate the extent to which what happens in the brain is interwoven with what goes on in the body and the environment. There is no causal or conceptual boundary between the brain and its surroundings. Aspects of the cerebral mystique - idealised views of the brain as inorganic, hypercomplex, self-contained and autonomous - fail when we look more closely at what the brain is made of and how it operates. The integrated involvement of brain, body and environment is precisely what makes having a biological mind different from having a soul, and the implications of this difference are tremendous.

Most importantly, the cerebral mystique fosters a misleading sense that the brain is the prime mover of our thoughts and actions. As we seek to understand human conduct, the mystique prompts us to think first of brain-related causes, and pay less attention to factors outside the head. This leads us to overemphasise the role of individuals and underemphasise the role of contexts across a range of cultural phenomena.

In the arena of criminal justice, for instance, some writers suggest that the perpetrator's brain should be blamed for transgressions. This argument often invokes the case of Charles Whitman, who in 1966 committed one of the first mass shootings in the US, at the University of Texas. Whitman had reported psychological disturbances in the months leading up to the crime, and an autopsy later revealed that a large tumour had been growing near a part of his brain called the amygdala, which is involved in stress and emotional regulation. But although advocates of blaming the brain would argue that Whitman's brain tumour might have caused his crime, the larger reality is that Whitman's act occurred against a background of many other predisposing factors: growing up with a violent father, the recent divorce of his parents, Whitman's repeated career rejection and court martial from the army, his substance abuse, great physical stature, and access to high-powered weaponry. Even the high temperature on the day of the crime - 99 degrees Fahrenheit (37 degrees Celsius) - might have contributed to Whitman's aggressive behaviour on the fateful day.

Blaming the brain for criminal behaviour offers an escape from outmoded principles of morality and retribution, but it still neglects the extended network of influences likely to contribute to any given situation. In the current discussion about the causes of violence in the US, it is more important than ever to maintain a broad view of how multiple factors work together in and around each individual; mental problems, gun access, media influences and social alienation can all play their parts. In other contexts, we miss analogous factors when we attribute drug addiction or adolescent misbehaviour to the brain, or when we credit the brain for creativity and intelligence. In each case, an idealised view that simply locates good and bad personal qualities in the brain is remarkably similar to old-fashioned perspectives that assigned virtue and vice to the metaphysical soul. An updated view should instead accept that any act of brilliance or depravity arises from a combination of brain, body and environment working together.

Heart, lung and endocrine problems all have cognitive side effects

The cerebral mystique has particular significance for the way that our society grapples with the problem of mental illness. This is because of the widespread drive to redefine mental illnesses as brain disorders. Proponents argue that doing this places psychological problems in the same category as influenza or cancer - sicknesses that don't evoke the social stigma commonly associated with psychiatric disorders. There is some evidence that using the language of brain disorders in fact lowers the barrier for mental-health patients to seek treatment, an important benefit.

In other respects, however, reclassifying mental illnesses as brain disorders can be highly problematic. For patients, attributing mental problems to intrinsic neurological defects incurs a stigma of its own. Although people with 'broken brains' might not be held morally accountable or told to 'just get over it', the sense that they are irredeemably flawed can be just as damaging. Biological flaws can be harder to fix than moral lapses, and people with brain dysfunction can be seen as dangerous or even less than fully human. This attitude reached extremes under the Nazis, who murdered thousands of mental-health patients as part of their 'euthanasia' programme during the Second World War, but it persists in more subtle forms today. A large analysis of changing attitudes to mental illness in 2012 found that there was no increase in social acceptance of patients with depression or schizophrenia, despite increasing awareness of neurobiological contributions to these conditions.

Regardless of its social implications, blaming the brain for mental illnesses might be scientifically inaccurate in many cases. Although all mental problems involve the brain, the underlying causal factors can be elsewhere. In the 19th century, the sexually transmitted bacterial disease syphilis and the vitamin-B deficiency pellagra were among the greatest contributors to insane-asylum populations in Europe and the US. A more recent study estimated that as many as 20 per cent of psychiatric patients have a bodily disorder that might be producing or worsening their mental condition; the maladies include heart, lung and endocrine problems, all of which have cognitive side effects. Epidemiological surveys have found remarkable correlations between incidence of mental illness and factors such as ethnic minority status, being born in a city, and being born at certain times of year. Although these correlations are not well-explained, they emphasise the likely role of environmental factors well beyond the brain in bringing about psychiatric problems. We must be sensitive to such factors if we want effective treatment and prevention of mental disorders.

At an even deeper level, cultural conventions circumscribe the notion of mental illness in the first place. Just 50 years ago, homosexuality was classified as a pathology in the American Psychiatric Association's authoritative compendium of mental disorders. In Soviet Russia, political dissidents were sometimes confined on the basis of psychiatric diagnoses that would horrify most observers today. Nevertheless, sexual preference or failure to bow to authority in pursuit of a righteous cause are both psychological traits for which we could imagine finding biological correlates. That does not mean that homosexuality and political dissidence are brain diseases. Society rather than neurobiology ultimately defines the bounds of normality that determine mental-health categories.

The cerebral mystique exaggerates the brain's contribution to human behaviour, and for some it also prompts remarkable visions of the brain's role in the future of humanity itself. In technophilic circles, there is increasing talk of 'hacking the brain' to improve human cognition. This notion evokes the kind of sophisticated but semi-subversive intervention one might make into a fancy smartphone or a government server, but the reality is usually more like the type of hacking one would perform with a machete. Some of the earliest brain hacks involved the purposeful destruction of parts of the brain, famously as part of the now-extinct psychosurgery procedures that inspired Ken Kesey's novel One Flew Over the Cuckoo's Nest (1962). The most advanced of today's brain hacks involve surgically implanting electrodes for direct stimulation or recording of brain tissue. These interventions can restore basic function to patients with severe movement disorders or paralysis - an incredibly impressive feat, but still a world away from enhancements to normal abilities. This distance has not stopped entrepreneurs such as Elon Musk or the US defence agency DARPA from investing heavily in technology that they hope will one day routinely hardwire healthy human brains to computers.

But this exuberance is largely the product of an artificial distinction between what goes on inside versus outside the brain. The philosopher Nick Bostrom of the Future of Humanity Institute in Oxford points out that 'most of the benefits you could imagine achieving through [brain implants] you could achieve by having the same device outside of you, and then using your natural interfaces like your eyeballs, which can project 100 million bits per second straight into your brain'. Indeed, most of us are familiar with the kind of cognitive-enhancement aids that live in our desks, pockets and handbags, boosting our memory and communication capabilities without touching a neuron. It is debatable whether connecting smartphone-like devices more directly to brains would add much except annoyance and distraction.

The more we feel that our brains encapsulate our essence, the less sensitive we'll be to the role of environment

In the medical realm, early efforts to restore vision in blind people using brain implants quickly gave way to much less invasive approaches involving retinal prostheses, which leverage the body's natural physiology for early processing of visual information. Cochlear implants that restore hearing in deaf patients rely on the similar strategy of interfacing with the auditory nerve in the ear, rather than the brain itself. Except in the most impaired patients, prostheses for restoring or enhancing movement also benefit from interfaces to the body. To give amputees control over mechanised artificial limbs, a technique called 'targeted muscle reinnervation' allows physicians to connect loose peripheral nerves from the missing original limb to new muscle groups that in turn communicate with the device. For enhancing motor function in healthy people, powered exoskeletons developed by companies such as Cyberdyne in Japan communicate with the wearer through skin-surface electrodes, also accepting input from the brain through indirect but evolutionarily honed channels. In each of these examples, the brain's natural interactions with the body help the person use the prosthetic, leveraging rather than denying the continuity between brain and body.

The most extreme direction in futuristic brain technology is the drive to achieve immortality through the postmortem preservation of human brains. Two companies now offer to extract and preserve the brains of dying 'clients', who do not wish to go gentle into the good night. The organs will be stored in liquid nitrogen until technology advances to the point (now nowhere in sight) where the brain can be restored to function in some form or analysed in sufficient detail to 'upload' the mind into a computer. This venture takes the cerebral mystique to its logical endpoint, fully embracing the fallacy that human life is reducible to brain function and that the brain is just a physical embodiment of the soul.

Although seeking immortality through brain preservation does little harm to anything other than a few people's bank accounts, this fringe pursuit also epitomises why demystifying the brain is so important. The more we feel that our brains encapsulate our essence as individuals, and the more we believe that our thoughts and actions simply emanate from the bundle of flesh in our heads, the less sensitive we will be to the role of the society and environment around us, and the less we will do to nurture our shared culture and resources - whether in the context of criminal behaviour, creativity, mental illness or any other aspect of human life.

The brain is special because it does not distil us to an essence, it unites us to our surroundings in a way a soul never could. If we value our own experiences, we must protect and strengthen the many factors that enrich our lives from both inside and outside, so that as many people as possible can benefit from them now and in the time to come. We must realise that we are much more than our brains.

# data[].attributes.attachment_link.title
We are more than our brains: on neuroscience and being human | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
More than 2,000 years ago, the semi-mythical father of medicine, Hippocrates of Kos, challenged the spiritualists of his time with a bold claim about the nature of the human mind. In response to supernatural explanations of mental phenomena, Hippocrates insisted that 'from nothing else but the brain come joys, delights, laughter and sports, and sorrows, griefs, despondency, and lamentations'.

# data[].attributes.attachment_link.title
препятствия 

# data[].attributes.attachment_caption
Источник- видео

# data[].attributes.headline
МЕТОД САМОРЕГУЛЯЦИИ КЛЮЧ

# data[].attributes.subject
МЕТОД САМОРЕГУЛЯЦИИ КЛЮЧ

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Константин Михайлов

# data[].attributes.attachment_link.title
МЕТОД САМОРЕГУЛЯЦИИ КЛЮЧ

# data[].attributes.attachment_caption
Источник- статья. Е.Ф.Аксюта, Э.В.Сергеев, В.Е.Аксюта, Г.Д.Джишкариани

# data[].attributes.headline
Метод оценки и коррекции уровня саморегуляции параметров двигательных действий человека-оператора

# data[].attributes.subject
Метод оценки и коррекции уровня саморегуляции параметров двигательных действий человека-оператора

# data[].attributes.headline
Источник- учебное пособие

# data[].attributes.subject
Источник- учебное пособие

# data[].attributes.headline
Источник- AEON

# data[].attributes.subject
Источник- AEON

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
From the perspective of 19th-century visitors to the United States, the country's system of higher education was a joke. It wasn't even a system, just a random assortment of institutions claiming to be colleges that were scattered around the countryside. Underfunded, academically underwhelming, located in small towns along the frontier, and lacking in compelling social function, the system seemed destined for obscurity. But by the second half of the 20th century, it had assumed a dominant position in the world market in higher education. Compared with peer institutions in other countries, it came to accumulate greater wealth, produce more scholarship, win more Nobel prizes, and attract a larger proportion of talented students and faculty. US universities dominate global rankings.

How did this remarkable transformation come about? The characteristics of the system that seemed to be disadvantages in the 19th century turned out to be advantages in the 20th. Its modest state funding, dependence on students, populist aura, and obsession with football gave it a degree of autonomy that has allowed it to stand astride the academic world.

The system emerged under trying circumstances early in US history, when the state was weak, the market strong, and the church divided. Lacking the strong support of church and state, which had fostered the growth of the first universities in medieval Europe, the first US colleges had to rely largely on support from local elites and tuition-paying student consumers. They came into being with the grant of a corporate charter from state government, but this only authorised these institutions. It didn't fund them.

The rationale for starting a college in the 19th century usually had less to do with promoting higher learning than with pursuing profit. For most of US history, the primary source of wealth was land, but in a country with a lot more land than buyers, the challenge for speculators was how to convince people to buy their land rather than one of the many other available options. (George Washington, for instance, accumulated some 50,000 acres in the western territories, and spent much of his life unsuccessfully trying to monetise his holdings.) The situation became even more desperate in the mid-19th century, when the federal government started giving away land to homesteaders. One answer to this problem was to show that the land was not just another plot in a dusty agricultural village but prime real estate in an emerging cultural centre. And nothing said culture like a college. Speculators would 'donate' land for a college, gain a state charter, and then sell the land around it at a premium, much like developers today who build a golf course and then charge a high price for the houses that front on to it.

Of course, chartering a college is not the same as actually creating a functioning institution. So speculators typically sought to affiliate their emergent college with a religious denomination, which offered several advantages. One was that it segmented the market. A Presbyterian college would be more attractive to Presbyterian consumers than the Methodist college in the next town. Another was staffing. Until the late-19th century, nearly all presidents and most faculty at US colleges were clergymen, who were particularly attractive to college founders for two reasons. They were reasonably well-educated, and they were willing to work cheap. A third advantage was that the church just might be induced to contribute a little money from time to time to support its struggling offspring.

Often the motives of profit and faith converged in the same person, producing a distinctive American character - the clergyman-speculator. J B Grinnell was a Congregational minister who left the church he founded in Washington, DC, to establish a town out west as a speculative investment. In 1854 he settled on a location in Iowa, named the town Grinnell, gained a charter for a college, and started selling land for $1.62 an acre. Instead of organising a college from scratch, he convinced Iowa College to move from Davenport and assume the name Grinnell College.

This process of college development helps to explain a lot of things about the emergent form of the US higher-education system in the 19th century. Less than a quarter of the colleges were in the strip of land along the eastern seaboard where most Americans lived. More than half were in the Midwest and Southwest: the sparsely populated frontier. If your aim is to attract a lot of students, this was not a great business plan, but it was useful in attracting settlers. The frontier location also helps to explain the nominal church support for the colleges. In the competitive US setting where no church was dominant, it was each denomination for itself, so everyone wanted to plant the denominational flag in the new territories for fear of ceding the terrain to the opposition. Together, land speculation and sectarian competitions help to explain why, by 1880, Ohio had 37 colleges - and France just 16.

The sheer number of such college foundings was remarkable. In 1790, at the start of the first decade of the new republic, the US already had 19 institutions called colleges or universities. The numbers grew gradually in the first three decades, rising to 50 by 1830, and then started accelerating. By the 1850s they had reached 250, doubling again in the following decade (563), and in 1880 totalled 811. The growth in colleges vastly exceeded the growth in population, with a total of five colleges per million people in 1790, rising to 16 per million in 1880. In that year, the US had five times as many colleges as the entire continent of Europe. This was the most overbuilt system of higher education the world had ever seen.

Of course, as European visitors liked to point out, it was a stretch to call most of these colleges institutions of higher learning. For starters, they were small. In 1880, the average college boasted 131 students and 10 faculty members, granting only 17 degrees a year. Most were located far from centres of culture and refinement. Faculty were preachers rather than scholars, and students were whoever was willing to pay tuition for a degree whose market value was questionable. Most graduates joined the clergy or other professions that were readily accessible without a college degree.

For American students, it was often a choice of going to high school or to college

On the east coast, a small number of colleges - Harvard, Yale, Princeton, William and Mary - drew students from families of wealth and power, and served as training grounds for future leaders. But closer to the frontier, there were no established elites for colleges to bond with, and they offered little in the way of social distinction. The fact that every other town had its own college led to intense competition for students, which meant that tuition charges remained low. This left colleges to operate on a shoestring, making do with poor facilities, low pay, struggles to attract and retain students and faculty, and continual rounds of fundraising. And it meant that students were more middle- than upper-class, there for the experience rather than the learning; the most serious students were those on scholarship.

Another sign of the lowly status of these 19th-century colleges is that they were difficult to distinguish from the variety of high schools and academies that were also in abundance across the US landscape. For students, it was often a choice of going to high school or to college, rather than seeing one as the feeder institution for the other. As a result, the age range of students attending high schools and colleges was substantially the same.

By the middle of the century, a variety of new forms of public colleges arose in addition to the independent institutions that today we call private. States started establishing their own colleges and universities, for much the same reasons as churches and towns did: competition (if the state next door had a college, you needed one too) and land speculation (local boosters pushed legislatures to grant them this plum). In addition, there were the colleges that arose from federal land grants and came to focus on more practical rather than classical education, such as engineering and agriculture. Finally came the normal schools, which focused on preparing teachers for the growing public school system. Unlike the privates, these newer institutions operated under public control, but that did not mean they had a steady flow of public funding. They didn't start getting annual appropriations until the start of the 20th century. As a result, like the privates, they had to rely on student tuition and donations in order to survive, and they had to compete for students and faculty in the larger market already established by their private predecessors.

By 1880, the US system of higher education was extraordinarily large and spatially dispersed, with decentralised governance and a remarkable degree of institutional complexity. This system had established a distinctive structure early in the century, and then elaborated on it over the succeeding decades. It might seem strange to call the motley collection of some 800 colleges and universities a system at all. 'System' implies a plan and a form of governance that keeps things working according to the plan, and that indeed is the formal structure of higher-education systems in most other countries, where a government ministry oversees the system and tinkers with it over time. But not in the US.

The system of higher education in the US did not arise from a plan, and no agency governs it. It just happened. But it is nonetheless a system, which has a well-defined structure and a clear set of rules that guides the actions of the individuals and institutions within it. In this sense, it is less like a political system guided by a constitution than a market-based economic system arising from an accumulation of individual choices. Think urban sprawl rather than planned community. Its history is not a deliberate construction but an evolutionary process. The market systems just happen, but that doesn't keep us from understanding how it came about and how it works.

People did try to impose some kind of logical form and function on to the system. All US presidents until Andrew Jackson argued for the need to establish a national university, which would have set a high standard for the system, but this effort failed because of the widespread fear of a strong central government. And a number of actors tried to impose their own vision of what the purpose of the system should be. In 1828, the Yale faculty issued a report strongly supporting the traditional classical curriculum (focused on Latin, Greek and religion); in the 1850s, Francis Wayland at Brown argued for a focus on science; and the Morrill Land-Grant Act of 1862 called for colleges that would 'teach such branches of learning as are related to agriculture and the mechanic arts ... in order to promote the liberal and practical education of the industrial classes in the several pursuits and professions in life'. These visions provided support for a wide array of alternative college missions within a diversified system that was wed to none of them.

The weaknesses of the college system were glaringly obvious. Most of the colleges were not created to promote higher learning, and the level of learning they did foster was modest indeed. They had a rudimentary infrastructure and no reliable stream of funding. They were too many in number for any of them to gain distinction, and there was no central mechanism for elevating some of them above others. Unlike Europe, the US had no universities with the imprimatur of the national government or the established church, just a collection of marginal public and private institutions located on the periphery of civilisation. What a mess.

Take Middlebury College, a Congregational institution founded in 1800, which has now become one of the premier liberal arts colleges in the country, considered one of the 'little Ivies'. But in 1840, when its new president arrived on campus (a Presbyterian minister named Benjamin Labaree, my grandfather's grandfather), he found an institution that was struggling to survive, and in his 25-year tenure as president this situation did not change much for the better. In letters to the board of trustees, he detailed a list of woes that afflicted the small college president of his era. Hired for a salary of $1,200 a year (roughly $32,000 today), he found that the trustees could not afford to pay it. So he immediately set out to raise money for the college, the first of eight fundraising campaigns that he engaged in, making a $1,000 contribution of his own and soliciting gifts from the small faculty.

Money worries are the biggest theme in Labaree Snr's letters (struggling to recruit and pay faculty, mortgaging his house to make up for his own unpaid salary, and perpetually seeking donations), but he also complained about the inevitable problems that come from trying to offer a full college curriculum with a small number of underqualified professors:

I accepted the Presidency of Middlebury College, Gentlemen, with a full understanding that your Faculty was small and that in consequence a large amount of instruction would devolve upon the President - that I should be desired to promote the financial interests of the Institution, as convenience and the duties of instruction would permit, was naturally to be expected, but I could not have anticipated that the task of relieving the College from pecuniary embarrassment, and the labor and responsibility of procuring funds for endowment for books, for buildings etc, etc would devolve on me. Could I have foreseen what you would demand of me, I should never have engaged in your service.

At one place in the correspondence, Labaree Snr listed the courses he had to teach as president: 'Intellectual and Moral Philosophy, Political Economy, International Law, Evidences of Christianity, History of Civilization, and Butler's Analogy'. US college professors could not afford to have narrow expertise.

Colleges survived by hustling for dollars from prospective donors and marketing themselves to prospective students

In short, the US college system in the mid-19th century was all promise and no product. Nonetheless, it turns out that the promise was extraordinary. One hidden strength was that the system contained nearly all the elements needed to respond to a future rapid expansion of student demand and burgeoning enrolments. It had the necessary physical infrastructure: land, classrooms, libraries, faculty offices, administration buildings, and the rest. And this physical presence was not concentrated in a few population centres but scattered across the landmass of a continental country. It had faculty and administration already in place, with programmes of study, course offerings, and charters granting colleges the ability to award degrees. It had an established governance structure and a process for maintaining multiple streams of revenue to support the enterprise, as well as an established base of support in the local community and in the broader religious denomination. The main thing the system lacked was students.

Another source of strength was that this disparate collection of largely undistinguished colleges and universities had succeeded in surviving a Darwinian process of natural selection in a fiercely competitive environment. As market-based institutions that had never enjoyed the luxury of guaranteed appropriations (this was true for public as well as private colleges), colleges survived by hustling for dollars from prospective donors and marketing themselves to prospective students who could pay tuition. They had to be adept at meeting the demands of the key constituencies in their individual markets. In particular, they had to be sensitive to what prospective students were seeking in a college experience, since they were paying a major part of the bills. And colleges also had a strong incentive to build longstanding ties with their graduates, who would become a prime source for new students and for donations.

In addition, the structure of the college - with a lay board, strong president, geographical isolation, and stand-alone finances - made it a remarkably adaptable institution. These colleges could make changes without seeking permission from the education minister or the bishop. President were the CEOs of the enterprise, and their clear mission was to maintain the viability of the college and expand its prospects. They had to make the most of the advantages offered to them by geography and religious affiliation, and to adapt quickly to shifts in position relative to competitors concerning such key institutional matters as programme, price and prestige. The alternative was to go out of business. Between 1800 and 1850, 40 liberal arts colleges closed, 17 per cent of the total.

Successful colleges were also deeply rooted in isolated towns across the country. They represented themselves as institutions that educated local leaders and served as cultural centres for their communities. The college name was usually the town's name. The colleges that survived the mid-19th century were well-poised to take advantage of the coming surge of student interest, new sources of funding, and new rationales for attending college.

US colleges retained a populist aura. Because they were located in small towns all across the country and forced to compete with peers in the same situation, they became more concerned about survival than academic standards. As a result, the US system took on a character that was middle-class rather than upper-class. Poor families did not send their children to college, but ordinary middle-class families could. Admission was easy, the academic challenge moderate, the tuition manageable. This created a broad popular foundation for the college that saved it, for the most part, from Oxbridge-style elitism. The college was an extension of the community and denomination, a familiar local presence, a source of civic pride, and a cultural avatar representing the town to the world. Citizens did not have to have a family member connected with the school to feel that the college was theirs. This kind of populist base of support came to be enormously important when higher education enrolments started to skyrocket.

One final characteristic of the US model of higher education was its practicality. As it developed in the mid-19th century, the higher-education system incorporated this practical orientation into the structure and function of the standard-model college. The land-grant college was both an effect and a cause of the cultural preference for usefulness. The focus on the useful arts was written into the DNA of these institutions, as an expression of the US effort to turn a college for gentlemen or intellectuals into a school for practical pursuits, with an emphasis on making things and making a living, rather than on gaining social polish or exploring the cultural heights. And this model spread widely to the other parts of the system. The result was not just the inclusion of subjects such as engineering and applied science into the curriculum but also the orientation of the college itself as a problem-solver for the businessmen and policymakers. The message was: 'This is your college, working for you.'

All of this was quite popular with consumers, but it didn't make US colleges centres of intellectual achievement and renown. That, however, began to change in the 1880s, when the German research university burst on to the US educational scene. In this emerging model, the university was a place that produced cutting-edge scientific research, and provided graduate-level training for the intellectual elite. The new research model gave the institutionally overbuilt and academically undistinguished US system of higher education an infusion of scholarly credibility, which had been so clearly lacking. For the first time, the system could begin to make the claim of being the locus of learning at the highest level. At the same time, colleges received a large influx of enrolments, which remedied another problem with the old model - the chronic shortage of students.

The system had to make students happy, which meant an academic programme that was not overly challenging

But the US did not adopt the German model wholesale. Instead, the model was adapted to US needs. The research university was an add-on, not a transformation. The German university was an elitist institution, focused primarily on graduate instruction and high-level research, which were possible only with a strong and steady flow of state support. Since such funding was not forthcoming in the US, graduate education and scholarly research could exist only at a modest level and only if grafted on to the hardy stock of the US undergraduate college. It needed the financial support that comes from a large number of undergraduate students, who paid tuition and drew per-capita appropriations for state institutions. It also needed the political support and social legitimacy that came from the populism and practicality of the existing US college. High-level graduate learning depended on an undergraduate experience that was broadly accessible and not too demanding intellectually. In short, it needed students. And in the 20th century, the students arrived.

By then, the US higher-education system was in a strong position to capitalise on the capacities it had built during its competitive struggle for survival in the preceding years. Compared with the much older and more distinguished European institutions, it enjoyed a broad base of public support as a populist enterprise that offered a lot of practical benefits. It felt like our institution rather than theirs. To survive, the system had to go out of its way to make students happy, which meant providing a rich array of social entertainments - including fraternities, sororities and, of course, football - and an academic programme that was not overly challenging. The idea was to get students so enmeshed in the institution that they come to identify with it - which helps to ensure that later in life they will continue to wear the school colours, return for reunions, enrol their own children, and make generous donations.

One way you see this populist quality today is in the language people use. Americans tend to employ the labels college and university interchangeably. Elsewhere in the world, however, 'university' refers to the highest levels of postsecondary education, which offers bachelors and graduate degrees, while 'college' refers to something more like what Americans would call a community college, offering associate degrees and vocational training. So when Brits or Canadians say: 'I'm going to university,' it carries an elitist edge. But for Americans, the term university is considered a bit prissy and pretentious. They tend to prefer saying: 'I'm going to college,' whether that institution is Harvard or the local trade school. This is quite misleading, since US higher education is extraordinarily stratified, with the benefits varying radically according to the status of the institution. But it is also characteristically populist, an assertion that college is accessible to nearly anyone.

Coming into the 20th century, another advantage enjoyed by the system was that US colleges and universities tended to enjoy a relatively high degree of autonomy. This was most obvious in the case of the private not-for-profit institutions that still account for the majority of US higher-education institutions. A lay board owns the institution and appoints the president, who serves as CEO, sets the budget, and administers faculty and staff. Private universities now receive a lot of government money, especially for research grants and student loans and scholarships, but they have broad discretion over tuition, pay, curriculum and organisation. This allows the university to adapt quickly to changing market conditions, respond to funding opportunities, develop new programmes, and open research centres.

Public universities are subject to governance from the state, which provides appropriations in support of core functions and also shapes policy. This limits flexibility about issues such as budget, tuition and pay. But state funding covers only a portion of total expenses, with the share declining as you go up the institutional status ladder. Flagship public research universities in the US often receive less than 20 per cent of their budget from the state; for the University of Virginia, the portion is below 5 per cent. Regional state universities receive around half of their funds from the state. So public institutions need to supplement their funds using the same methods as private institutions - with student tuition, research grants, fees for services, and donations. And this gives them considerable latitude in following the lead of the privates in adapting to the market and pursuing opportunities. Public research universities have the greatest autonomy from state control. And the public universities that have long topped the rankings - the University of California and the University of Michigan - have their autonomy guaranteed in the state constitution.

By the 21st century, US universities accounted for 52 of the top 100 in the world, and 16 of the top 20

It turns out that autonomy is enormously important for a healthy and dynamic system of higher education. Universities operate best as emergent institutions, in which initiative bubbles up from below - as faculty pursue research opportunities, departments develop programmes, and administrators start institutes and centres to take advantage of possibilities in the environment. Central planning by state ministries of higher education seeks to move universities toward government goals, but this kind of top-down policymaking tends to stifle the entrepreneurial activities of the faculty and administrators who are most knowledgeable about the field and most in tune with market demand. You can quantify the impact that autonomy from the state has on university quality. The economist Caroline Hoxby at Stanford and colleagues did a study that compared the global rankings of universities with the proportion of university funding that comes from the state (using the ranks computed by Shanghai Jiao Tong University). They found that when the proportion of the budget from state funds rises by one percentage point, the university falls three ranks. Conversely, when the proportion of the budget from competitive grants rises by one percentage point, the university goes up six ranks.

In the 19th century, weak support from church and state forced US colleges to develop into an emergent system of higher education that was lean, adaptable, autonomous, consumer-sensitive, partially self-supporting, and radically decentralised. These humble beginnings provided the system with the core characteristics that helped it to become the leading system in the world. This undistinguished group of colleges came to top world rankings. By the 21st century, US universities accounted for 52 of the top 100 universities in the world, and 16 of the top 20. Half of the Nobel laureates in the 21st century were scholars at US institutions. At the same time, the system's hand-to-mouth finances turned into extraordinary wealth. The university in the US with the largest endowment is Harvard, at $35 billion; the largest in Europe is Cambridge, at $8 billion. The largest endowment on the continent is held by a brand-new institution, Central European University in Budapest with $900 million, thanks to a donation from George Soros. This would place CEU in the 103rd position in the US, behind Brandeis University.

Rags to riches indeed. No longer a joke, the US system of higher education has become the envy of the world. Unfortunately, however, since it's a system that emerged without a plan, there's no model for others to imitate. It's an accident that arose under unique circumstances: when the state was weak, the market strong, and the church divided; when there was too much land and not enough buyers; and when academic standards were low. Good luck trying to replicate that pattern anywhere in the 21st century.

# data[].attributes.attachment_link.title
How the US college went from pitiful to powerful | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
From the perspective of 19th-century visitors to the United States, the country's system of higher education was a joke. It wasn't even a system, just a random assortment of institutions claiming to be colleges that were scattered around the countryside.

# data[].attributes.headline
"Research on how self-control works could help you stick with New Year’s resolutions" Marco A. Palma

# data[].attributes.subject
"Research on how self-control works could help you stick with New Year’s resolutions" Marco A. Palma

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Let your self-control gain momentum like a snowball rolling downhill. Sira Anamwong/Shutterstock.com

Many of us have already decided that things will be different this year. We'll eat better, get more exercise, save more money or finally get around to decluttering those closets.

But by the time February rolls around, most of us - perhaps as many as 80 percent of the Americans who make New Year's resolutions - will have already given up.

Why does our self-control falter, so often leaving us to revert to our old ways? The answer to this question has consequences beyond our waistlines and bank balances.

Psychologists and economists have traditionally fallen into two seemingly contradictory camps about how self-control works. But recent research conducted by my colleagues and me suggests the two sides of self-control might both be at play in each of us.

Self-control: A battery or a snowball?

A well-known series of experiments conducted at Stanford University in the 1960s and '70s asked children to choose between getting one marshmallow right away or waiting a few minutes and getting two marshmallows. Researchers found that the children who waited patiently, able to resist eating that first marshmallow even when no one else was around, tended to do better throughout life in terms of SAT scores and educational attainment, employment, health and other major measures of success.

For those kids, self-control - not how intelligent, wealthy or educated their families were, or any other identified factor - was the main driver of their later success. In other words, the ability to delay gratification helps in virtually all aspects of life.

But researchers have had trouble nailing down where self-control comes from and how it works. For decades, studies of self-control in short-term decision-making have led to two clear, but seemingly contradictory, results.

One model suggested that self-control is a finite resource that can get used up if you lean on it too heavily, like a battery that loses its charge over time. Someone who resists the urge to eat a doughnut for breakfast, for example, might give in to the temptation of a cookie later in the afternoon. Each little demonstration of self-control throughout the day ends up exhausting the limited reserves.

The alternative model suggested that exercising self-control can help you build up the skill. Not eating the doughnut might increase your motivation and confidence to stick with a healthy diet - like a snowball that gets bigger as it builds momentum rolling downhill.

So is self-control something you run out of when it's overtaxed? Or is it something that you get better at the more you "practice"? The debate continued as different research groups investigated the question in various ways - and came up with contradictory evidence for which model best explains the inner workings of self-control.

Using biometrics to tell the whole story

Part of the problem has been how hard it is to conduct behavioral research. Traditional methods assume that test subjects fully understand the questions they're asked and give honest answers. Unfortunately, researchers had no practical way of knowing whether this was the case, or whether they actually measured what they intended to.

But here at the nation's largest biometrics lab, my Texas A&M colleagues and I figured out a new way to investigate the question that didn't rely on just what volunteers report to us.

We designed a two-part experiment. First, we asked subjects to focus on a red bull's-eye at the bottom of a computer screen for either six or 30 minutes. This task requires volunteers to exert self-control - it's tempting to look away from the boring, unchanging bull's-eye to the animated video playing elsewhere on the screen.

Then subjects participated in a second laboratory task meant to measure impulsive buying: They could conserve a real US$5 cash endowment or purchase several household items on-site they hadn't been looking to obtain. The task is analogous to going to the store and buying products that aren't on your list. The idea is that self-control helps individuals reign in these impulse purchases.

Our innovation was that we did not have to assume people fully complied with the video-watching task - we were actually able to measure it via their physiological responses. By tracking eye movements, we could quantify very precisely when participants stuck to staring at the bull's-eye - that is, when their self-control was keeping them on task. We also measured facial expression and brain activity for a clearer understanding of what was going on with each subject.

Basically, we found that both sides of the self-control debate were right.

For a while, most people could focus on the boring bull's-eye. But they'd hit a fatigue point. After that, if subjects hung in there and still stuck with the task, they ended up exhausting their self-control "battery." We could see this by looking at how many impulse buys they made in the second half of the study. If they'd pushed past the fatigue threshold in the previous task, they showed less self-control and ended up making more impulsive purchases. This pattern was shown in both what they "bought" in our experiment and also in the brain: The prefrontal cortex showed patterns indicative of impulse-buying behavior.

On the other hand, subjects who eased off once they'd reached the fatigue threshold had a different experience. They remained in the "snowball" stage of self-control - they practiced the skill a bit, but didn't overdo it to the point of exhaustion. In the next task, their brains didn't exhibit the typical impulse-buying activity patterns. Exercising self-control on the bull's-eye task, but not overdoing it, led to more self-control in our second task. These subjects did better at controlling impulse purchases than the other group of subjects who didn't have the initial bull's-eye-watching session that turned out to rev up self-control.

Our study suggests that self-control has the qualities of both snowball and battery: Exhibiting self-control once makes it easier to do so again a short time later, but overdoing it initially makes us more likely to give up altogether.

How to make it past February 1

Our new understanding of self-control provides lessons for sticking with those New Year's resolutions.

First, remember that slow and steady is best. If you want to get fit, start by walking around the block, not running five miles. Achieve enough to stay motivated, but don't overdo it to the point of frustration. Don't burn out your self-control battery.

Second, remember that small acts of self-control build over time. Instead of drastically cutting all carbs or sugar out of your diet, consider giving up just one piece of bread or one can of soda per day. Over time, consuming fewer calories per day will result in gradual weight loss.

And finally, realize that little acts of self-control in one area will improve your self-control in other areas. Getting traction with a healthier diet, for example, will increase your confidence and motivation to achieve another goal. As the self-control snowball gains some momentum, you'll get better and better at sticking to your objectives.

A more apt metaphor for our new understanding of self control is that it's like a muscle. You can overdo it and exhaust it if you overexert yourself beyond your capabilities. But with consistent training it can get stronger and stronger.

# data[].attributes.attachment_link.title
Research on how self-control works could help you stick with New Year's resolutions

# data[].attributes.attachment_link.description
Many of us have already decided that things will be different this year. We'll eat better, get more exercise, save more money or finally get around to decluttering those closets. But by the time February rolls around, most of us - perhaps as many as 80 percent of the Americans who make New Year's resolutions - will have already given up.

# data[].attributes.headline
Книга.  Сила воли: Заново открываем Нашу Величайшую Силу – Рой Ф. Баумейстер и Джон Тирни

# data[].attributes.subject
Книга.  Сила воли: Заново открываем Нашу Величайшую Силу – Рой Ф. Баумейстер и Джон Тирни

# data[].attributes.attachment_link.title
Снимок экрана (236)

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Учебное пособие

# data[].attributes.headline
Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь

# data[].attributes.subject
Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Издательство Весь Мир

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Энтони Гидденс

# data[].attributes.attachment_link.title
Ускользающий мир: как глобализация меняет нашу жизнь

# data[].attributes.attachment_link.description
Энтони Гидденс — один из крупнейших социологов современности. Он автор более тридцати книг, переведенных на многие языки. Э. Гидденс был одним из первых исследователей, занявшихся в середине 1980-х гг. проблемами глобализации, и с тех пор продолжает их разрабатывать. Лекции, прочитанные им на Би-би-…

# data[].attributes.headline
Ученые New Horizons были мастерами долгого пути — вот как люди придерживаются чрезвычайно долгосрочных  целей

# data[].attributes.subject
Ученые New Horizons были мастерами долгого пути — вот как люди придерживаются чрезвычайно долгосрочных  целей

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
What keeps workers going when the goal isn't even in sight? Road image via www.shutterstock.com

It took almost a decade for NASA's New Horizons spacecraft to navigate its way across the solar system to start taking and transmitting dramatic closeup photos of the dwarf planet Pluto. Another three and a half years passed before New Horizons performed the furthest flyby in history, zooming past a Kuiper Belt object nicknamed Ultima Thule. Initially turning funding into the reality of a launch involved another five years before all that. Was it worth the wait? One team member calls it "a once-in-a-lifetime opportunity" to participate in "a history-making event," so apparently it was.

Lurking behind the scientific excitement are questions about the nature of work that involves goals with very long time horizons, goals that may never be reached in one person's working lifetime. A Washington Post profile of New Horizons scientist Andy Cheng reminded us that life happened during the long wait. As New Horizons made its three-billion-mile way through the solar system, Cheng's kids grew up, his father and a brother died, a daughter married, hair thinned, health changed.

What's it like to do the kind of work in which the time horizon to accomplishment is so vast? Here's what Cheng told the Post: "You just have to teach yourself: Wait. Just wait. Be patient. It's a very long time." Indeed it is. So how do people who thrive in these settings stay motivated?

More than just patience

Patience is, as they say, a virtue, and we admire Andy Cheng's copious reserves of it, but we suspect there's more to it than that. The pursuit of long-term goals poses challenges relevant to professionals in a variety of work settings, not just space scientists on a Pluto mission. Many lines of work involve balancing short-term demands with long-run hopes and strategies, and the tension between the two has a lengthy provenance in the study of management among both academics and practitioners.

Much is known about the psychology of goals: decades of research have shed light on how and why goals motivate task performance in all sorts of settings. We know, for instance, that specific, challenging and attainable goals motivate in the short run, and we know that short-term goals are more motivating than long-term goals. Very little of this work, however, looks at goals and motivation beyond short time spans.

Until, that is, our research on how people stay motivated when goals take not just years but decades to reach. We interviewed professionals (researchers as well as administrators) in various fields - biomedical science, nanotechnology, astronomy, biodiversity and others - whose work meets three criteria: goals with decades-long time horizons, very slow progress along the way and significant chance of failure.

A complex stew of motivation

We learned from our data that people mine several sources of motivation that sustain them for the long haul, some rooted in what is going on in the present, and some located in thoughts about the future.

In their present circumstances, people who persevere are deeply interested in their work, exploiting opportunities to apply their expertise, acquire knowledge, and make intermediate discoveries along the way. A learning mindset is crucial, because orienting oneself solely toward accomplishing the task leads people to avoid or give up on difficult goals when performance payoffs don't materialize quickly. Long-run motivation is also juiced by perceptions that the work alongside the waiting is challenging, risky, surprising and fun. Social and professional cachet matters as well: gaining recognition from peers, working with prestigious others, being first to the goal and ultimately having a chance to prove skeptics wrong.

In terms of the future, individuals pursuing very long-term goals sustain motivation by envisioning possible futures that result from the work they are doing. This can include not just contributions to their professional or scientific disciplines, but broader impacts on people, societies and future generations.

People find additional motivation by invoking symbols, metaphors and historical allegories to give life to these envisioned futures. The people in our study spoke of moon landings, the Wright Brothers, climbing Mount Everest and "doing it the same way Darwin did."

They envision not only impacts on others, but a sense of how they themselves may be changed by pursuit of the goal. These "possible selves," as we label them, are motivated by the prospect of finding new truths, having their beliefs confirmed, overcoming obstacles and becoming known for seizing rare opportunities.

Just as persistence isn't everything, neither is money. Pecuniary rewards do motivate, of course, and the long-term goal pursuers we spoke with did mention dreams of a big payoff down the road. But the more common and emphatic observation we heard is the belief that they could make more money doing other things - a sense of sacrifice in the name of the goal. Psychological rewards are the important currency along the way, with a marked tolerance for uncertainty regarding more tangible payoffs down the road.

Regulate thyself

Binding together these various forms of motivation is what psychologists call self-regulation - the processes through which we manage our own actions, thoughts and emotions. Research highlights several ways this happens: balancing multiple goals, avoiding distractions, keeping emotions in check, being receptive to feedback, coping with failure, rebounding from disappointments.

Being good at a job involving long time horizons is not just about being good at waiting; it's about finding sources of motivation in the present you're living as well as the future you're envisioning, with advanced skills of self-awareness and self-regulation thrown into the mix.

The New Horizons mission is a compelling reminder that ambitious goals with extended time horizons are reachable when talented people find ways to stay motivated for the long haul. These are skills one can cultivate - and there's a bit of irony in the fact that long-term pursuits do afford time to get better at it.

Masters of the long haul mark time not with superhuman patience, but with a variety of strategies that merge the journey with the destination. The long haul doesn't feel so long when one is fully engaged. As one of the scientists we interviewed in our study observed, "Five years is the blink of an eye."

# data[].attributes.attachment_link.title
New Horizons scientists were masters of the long haul - here's how people stick with extremely long-term goals

# data[].attributes.attachment_link.description
It took almost a decade for NASA's New Horizons spacecraft to navigate its way across the solar system to start taking and transmitting dramatic closeup photos of the dwarf planet Pluto. Another three and a half years passed before New Horizons performed the furthest flyby in history, zooming past a Kuiper Belt object nicknamed Ultima Thule.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - AEON

# data[].attributes.headline
Талант, с которым вы родились. Творчество, ты можешь расти сам

# data[].attributes.subject
Талант, с которым вы родились. Творчество, ты можешь расти сам

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
The artist Francis Bacon's studio, relocated piece by piece to the Hugh Lane Gallery in Dublin. Photo courtesy Wikipedia

Creativity, it is said, is intelligence having fun. It's the ability to generate ideas, solutions or insights that are strikingly original, and yet feasible: in cognitive terms, a compelling creative idea doesn't break down if one were to systematically tease apart its logic. At the same time, it weaves together concepts that were never before part of the same fabric.

A decade ago, a team of psychologists from the Netherlands proposed the 'dual pathway to creativity model', suggesting that creative ideation occurs when cognitive flexibility is married to cognitive persistence. Cognitive flexibility allows us to make rapid switches in thinking between one concept and another, and to think about multiple concepts simultaneously, while cognitive persistence enables us to stick with a difficult task or conceptualisation in order to achieve a goal. As with a musical harmony where the flautist, violinist, pianist and trombonist must all stick to their individual parts and yet listen to each other and adapt to make fine music, so it is with the creative brain.

The players in this neural orchestra consist of three functional brain networks. These form when different regions of the brain (that are not structurally adjacent) are activated together whenever we undertake specific tasks. When it comes to creativity, the major functional networks in play are the central executive network (CEN), the salience network (SN) and the default mode network (DMN). Brain imaging studies reveal that the CEN is important for flexible, moment-to-moment control. The lateral frontal and parietal brain regions are heavily involved when humans multitask, for instance. Tellingly, a study by neuroscientists at Vanderbilt University in the United States and the University of Queensland in Australia found that efficient multitasking is not represented in the brain as the ability to simultaneously process multiple streams of information, but is instead a very rapid processing of one task after the other. Significantly, they found that we can learn to speed up the processing of each individual task and, hence, multitask better.

The lateral frontal cortex is also heavily activated when individuals engage in divergent thinking, and divergent thinking is how scientists measure creativity; in real life, we can think divergently every day - concocting a recipe from whatever's in the fridge, navigating a car through heavy traffic, making art from nontraditional materials using items from the recycling bin.

In contrast, the SN, or salience network, whose major hub is the anterior cingulate cortex, is important for sustained task maintenance. This brain region is involved in decision-making and self-regulation, in short, in almost any task that requires cognitive persistence. Finally, the DMN, or default mode network, whose main hubs are in the anterior medial prefrontal cortex and the posterior cingulate cortex, represents what we think of when we're not task-focused. As humans, we spend much of our time daydreaming, mind-wandering, procrastinating, mulling on the past and the future (it is, in fact, very difficult to remain in the present moment) and the DMN is the functional network behind all such self-referential thought. When we engage in tasks requiring us to pay attention to the external world, activity in the DMN is suppressed so that we're not sidelined by distracting, irrelevant thoughts.

Yet these same distractions and the faraway worlds of our imagination hold the secret to creativity, if only we might harness them and stitch them into the chain of ideas that builds towards a specific goal - a new recipe, a poem, a painting or a musical improvisation. Recent studies indicate that hub regions of the DMN activate simultaneously with those of the CEN and SN, and function in concert during creative ideation. This is a remarkable dance, portraying the dynamic nature of our brain networks. Typically, the CEN and SN exert control over and oppose the DMN yet, during moments of creativity, the DMN allows the spontaneous generation of candidate ideas, possibly from our long-term memory storage, while the CEN/SN come together harmoniously to make use of these ideas towards a specific goal.

Now that we understand the mechanisms in play, it's tempting to ask if we can learn to be more creative. Creativity does have some genetic heritability: talent - mathematical, musical - runs in families. For example, the Dutch identical twins David Oyens and Pieter Oyens were both successful 19th-century painters. But, given that the human brain is plastic, constantly learning and changing, can we also learn to be creative, based on our experiences?

In a 2014 study from Stanford University in California, scientists paired with design school faculty to evaluate a very popular class: 'Creative Gym'. In this class, participants work individually on hands-on activities that are unconventional, fast-paced yet immersive, using everyday office supplies as materials. Students are asked to rapidly work through a series of phases: observe, brainstorm, synthesise, prototype and implement, repeating as necessary, to generate innovative solutions. The study showed that students in this creative capacity-building programme tested better on divergent thinking problems against students in a control group. In another study, a collaborative team of neuroscientists and psychologists at Dalian University of Technology in China and the University of Oregon in the US tested participants on divergent thinking tests before and after short-term meditation (30 minutes per day for seven days). The control group practised relaxation for the same duration. The researchers found that creativity can be significantly enhanced by meditation.

Interestingly, these studies used quite contrasting approaches to test whether creativity is learnable. In the Stanford study, participants exercised cognitive flexibility to generate creative solutions in the classroom. Meanwhile, the meditative training of the Dalian-Oregon study was an exercise in cognitive persistence, the main focus being on building greater awareness of one's sensory experiences. While the researchers in these studies didn't use brain imaging, one can imagine the dynamic dance between the control networks in the brains of the learners, finely collaborating with the spontaneous-thought-generating default network. Overall, these studies suggest that there might be multiple ways to enhance creativity - many pathways to a more creative brain.

Artists, who are creative by profession, often recount the creative process as one in which they become transfigured in mind and body, and by a process over which they don't have much control. They talk about being 'in the zone', or in a state of flow. In such states of creative divergent thinking, the body is aroused and the pupils become dilated. In a recent study, researchers at the MIT Center for Collective Intelligence in the US configured a smartwatch to sense body signals, including heartrate and accelerometer-derived body movement, and got individuals engaged in creative team activities to wear them all day. What they found was that the objectively measured body signals were significant predictors of perceived creativity, as reported by the test subjects. Higher intensity and higher consistency (or lower variability) of body-signal activity predicted greater creativity. The body-signal metrics further complemented self-ratings of personality type and mood.

Although researchers interested in the physical modalities and neurological pathways of creativity are making headway in understanding how it works - as well as how it can be stimulated - creativity retains a certain mystique as a unique state of being, when mind and body resonate in perfect harmony, like a tuning fork generating a pure tone.
This Idea was made possible through the support of a grant to Aeon from the John Templeton Foundation. The opinions expressed in this publication are those of the author and do not necessarily reflect the views of the Foundation. Funders to Aeon Magazine are not involved in editorial decision-making.

# data[].attributes.attachment_link.title
Talent, you're born with. Creativity, you can grow yourself | Aeon Ideas

# data[].attributes.attachment_link.description
The artist Francis Bacon's studio, relocated piece by piece to the Hugh Lane Gallery in Dublin. Photo courtesy Wikipedia Creativity, it is said, is intelligence having fun. It's the ability to generate ideas, solutions or insights that are strikingly original, and yet feasible: in cognitive terms, a compelling creative idea doesn't break down if one were to systematically tease apart its logic.

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Статья

# data[].attributes.headline
А.А. Свет, Философско-психологические основы теории саморегуляции

# data[].attributes.subject
А.А. Свет, Философско-психологические основы теории саморегуляции

# data[].attributes.attachment_caption
Источник - Статья

# data[].attributes.headline
10 способов повысить свою осознанность.

# data[].attributes.subject
10 способов повысить свою осознанность.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
1. ПРАВДА повышает осознанность, ложь понижает её.
Каждый раз, когда ты принимаешь правду, поощряешь правду, говоришь правду - ты повышаешь свою осознанность.

2. ХРАБРОСТЬ повышает осознанность, трусость понижает её.
Храбрость всегда требует сознательных усилий. Для проявления трусости не требуется ничего - разве что закрыть глаза, да спрятаться в угол. Принимая решения, подумай о том, требует ли храбрости принятое решение. Если нет, возможно, ты просто прячешься от проблемы, понижая свою осознанность.

3. СОСТРАДАНИЕ повышает осознанность, жестокость понижает её.
Проявление сострадания может происходить только в состоянии осознанности. Проявление жестокости может происходить только в бессознательном состоянии - вряд ли ты захочешь сознательно проявлять жестокость.

4. ЖЕЛАНИЕ повышает осознанность, апатия понижает её.
Можно долго размышлять о том, хороши или нет твои желания, насколько хорошие цели ты поставил, но факт в том, что чётко определённые желания - повышают осознанность. Если желания расплывчаты, нет фокуса - осознанность понижается. Чёткие желания порождают действия. Неопределённые желания приводят к апатии. Большое количество желаний без определённости, какое ты осуществляешь в данный момент - понижает сознательность. Поэтому стоит определить свои цели и выбрать одну, которую ты осуществляешь данный момент - это повысит твою осознанность.

5. ВНИМАНИЕ повышает осознанность, рассеянность понижает её.
Внимание - ключ к осознанности. Внимание к себе, к своим мыслям, эмоциям, к другим людям, к их настроению, к словам, к происходящему. Всё это - повышает осознанность. В состоянии глубокой осознанности ты до предела сосредоточен. Поощряя проявление внимания во всём, ты с каждым разом становишься всё более сознательным человеком.

6. ЗНАНИЕ повышает осознанность, невежество понижает её.
Всегда стремись к тому, чтобы узнать больше, ищи знания не только вокруг себя, но и внутри себя - это повышает сознательность. Когда ты закрываешь глаза на знания, ты понижаешь осознанность.

7. ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ повышает осознанность, непоследовательность понижает её.
Сознательность может повышаться, даже когда ты не пользуешься своим умом, например, во время медитации, когда ты не думаешь ни о чём. Однако когда ты пользуешься интеллектом, когда ты рассудителен, ты больше делаешь пользы для повышения своей осознанности, чем когда ты непоследователен в своих рассуждениях.

8. СОЗНАТЕЛЬНЫЕ люди повышают осознанность, несознательные люди понижают её.
Общение с людьми, которые живут осознанно и постоянно повышают свою сознательность, помогает и тебе повышать осознанность. Люди, живущие менее осознанно, будут тянуть тебя к своему уровню. Ты можешь выбирать людей, с которыми ты живёшь, работаешь и общаешься. Пользуйся этой возможностью. (Повысить осознанность вам поможет также " Второй оздоровительный курс")

9. ЗДОРОВЬЕ и ЭНЕРГИЯ повышают осознанность, болезнь и пассивность понижают её.
Лень, пассивность понижают твою сознательность и со временем приводят к болезням. Наполняй каждое своё действие энергией - и это будет повышать твою осознанность. (Для повышения здоровья и энергичности рекомендуем " Первый оздоровительный курс")

10. НАМЕРЕНИЕ повышать осознанность, повышает её. Намерение понижать осознанность, понижает её.
В этом заключается сила намерения - если ты по-настоящему будешь хотеть повышать свою осознанность, сама жизнь подскажет тебе способы сделать это. Сознание может повышаться безгранично. (О том, как правильно тренировать намерение вы узнаете на курсе " Тренировка интуиции")

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Центр М.С. Норбекова

# data[].attributes.attachment_link.title
10 способов повысить свою осознанность.

# data[].attributes.attachment_link.description
1. ПРАВДА повышает осознанность, ложь понижает её. Каждый раз, когда ты принимаешь правду, поощряешь правду, говоришь правду - ты повышаешь свою осознанность. 2. ХРАБРОСТЬ повышает осознанность, трусость понижает её. Храбрость всегда требует сознательных усилий. Для проявления трусости не требуется ничего - разве что закрыть глаза, да спрятаться в угол.

# data[].attributes.headline
"Взаимосвязь эмоционального интеллекта и саморегуляции поведения" Донелян Полина Александровна

# data[].attributes.subject
"Взаимосвязь эмоционального интеллекта и саморегуляции поведения" Донелян Полина Александровна

# data[].attributes.attachment_link.title
Взаимосвязь эмоционального интеллекта и саморегуляции поведения

# data[].attributes.headline
Эмоциональный интеллект и саморегуляция.

# data[].attributes.subject
Эмоциональный интеллект и саморегуляция.

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
политехпетра

# data[].attributes.attachment_link.title
Лекция психолога: эмоциональный интеллект и саморегуляция

# data[].attributes.attachment_link.description
Запускаем Wellness-декабрь, чтобы сессия прошла спокойнее, увереннее, легче.На лекции обсудим: природу эмоций и их функции, что такое эмоциональный интеллект...

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Don't let stress get the better of you. Michal Kowalski/shutterstock

British politician, Andrew Mitchell is clearly a highly intelligent man. He's well-educated, good at his job and was once tipped for the political heights. But his behaviour that came to light as a result of the "Plebgate" saga showed him to lack another ingredient which is increasingly being seen as vital in an effective leader: emotional intelligence.

Emotional intelligence has been touted to matter as much as IQ. The concept started to gain popularity in the 1990s and has been the subject of much debate within academic circles, as well as organisations, over what it constitutes and its significance. Research has tended to focus on showing the value of high emotional intelligence to leaders and organisations. My research also considers the relationship between a lack of emotional intelligence and leadership failures.

Defining the concept of emotional intelligence is an issue in itself. Is it about traits? Is it about competency? Is it really an "intelligence" or is it about ability? If it is about traits or competencies, which traits and competencies comprise our emotional intelligence? If it's about the way you relate to other people, then isn't it more to do with social intelligence than emotional intelligence? There does tend to be agreement, however, that both self-awareness and an ability to regulate how you act on your emotions are crucial components of emotional intelligence.

Beyond the soft and fluffy

Within organisations, debate is often more centred on how something that sounds so soft and fluffy can really contribute to leadership success. For those organisations where strategic thinking, rational decision making and financial results are prized above all else, emotional intelligence can sound a bit too woolly.

The research suggesting that it does contribute is compelling and is typified by a study of more than 300 managers, which found superior performers scored higher in all emotional intelligence attributes including self-awareness and self-management. The Consortium for Research on Emotional Intelligence in Organisations summarises much of the early research into emotional intelligence, making a clear link between emotional intelligence and an organisation's ability to meet its bottom line.

Learning from low emotional intelligence

Interestingly the focus of much of the research is on demonstrating the relationship between high emotional intelligence and leadership success. We can however learn as much, if not more, about the importance of emotional intelligence to leadership success through observing those that fail to demonstrate it. Lack of emotional intelligence - in particular lack of self awareness and self control - are key leadership derailers.

Yui Mok/PA Wire

Andrew Mitchell's fall from grace is far from the only example of a politician derailed through momentarily lapses of emotional intelligence or an overall lack of it - and in the past year we've seen other high-profile cases, including the demise of Paul Flowers, former chairman of Co-op Bank, largely as a result of dysfunctional behaviours. There is a harsh reality to lack of emotional intelligence in leaders.

Losing self control

In leadership development and talent management the predominant focus on strengths and positive traits or attributes leads to an overall lack of understanding of the causes of derailment. For many leaders, it is their response to difficult, challenging or stressful events that is the significant contributor. When under stress, both our self-awareness and our emotional self-control are challenged.

In stressful situations our brain's primitive fight-or-flight reflex, our amygdala, is triggered. In the grip of our emotional reaction we can lose perspective - particularly, an awareness of how our emotions are directing our behaviour - and lack the self-control to step back, evaluate and regroup. It's in these situations we say and do things we regret later when we're calm. We've probably all been through this at some point in our lives. For leaders however, poor self-awareness, losing perspective and lack of self-control can have significant consequences.

It starts with self awareness

For leaders, self-awareness is crucial to developing emotional intelligence and preventing derailment. Simply knowing our own values, attitudes, beliefs and motivators goes some way to helping us to understand our own behaviour and, in particular, how we respond when these values feel compromised. Recognising what triggers our stress response and pre-empting this before we're in the grip helps us to maintain composure and control.

With clear evidence linking high emotional intelligence to high performance in leaders, and regular illustrations of high-profile leaders derailing due to the lack of emotional intelligence, there is a compelling case for leaders to focus attention on developing emotional intelligence in order to sustain leadership success.

# data[].attributes.attachment_link.title
Explainer: what is emotional intelligence and why do you need it?

# data[].attributes.attachment_link.description
British politician, Andrew Mitchell is clearly a highly intelligent man. He's well-educated, good at his job and was once tipped for the political heights. But his behaviour that came to light as a result of the "Plebgate" saga showed him to lack another ingredient which is increasingly being seen as vital in an effective leader: emotional intelligence.

# data[].attributes.headline
"Взаимосвязь эмоционального интеллекта и саморегуляции у современной молодежи" Шукшина Людмила Викторовна

# data[].attributes.subject
"Взаимосвязь эмоционального интеллекта и саморегуляции у современной молодежи" Шукшина Людмила Викторовна

# data[].attributes.headline
Интеллект карта

# data[].attributes.subject
Интеллект карта

# data[].attributes.attachment_link.title
Снимок экрана (230)

# data[].attributes.attachment_link.title
professional multicolor concept map graph

# data[].attributes.attachment_link.title
Снимок экрана (232)

# data[].attributes.attachment_link.title
Снимок экрана (234)

# data[].attributes.attachment_link.title
Снимок экрана (235)

# data[].attributes.attachment_caption
Актуальность

# data[].attributes.headline
Актуальность

# data[].attributes.subject
Актуальность

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
ЭЛЬНУРА САБИРОВА

# data[].attributes.attachment_link.title
Актуальность

# data[].attributes.attachment_caption
Первоисточники 

# data[].attributes.headline
Первоисточник

# data[].attributes.subject
Первоисточник

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
ЭЛЬНУРА САБИРОВА

# data[].attributes.attachment_link.title
Первоисточники 

# data[].attributes.attachment_caption
Интеллект карта

# data[].attributes.headline
Разбор одного вопроса

# data[].attributes.subject
Разбор одного вопроса

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
ЭЛЬНУРА САБИРОВА

# data[].attributes.attachment_link.title
Интеллект карта

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
ЭЛЬНУРА САБИРОВА

# data[].attributes.attachment_caption
Первоисточник 

# data[].attributes.headline
Никомахова  Этика Аристотель

# data[].attributes.subject
Никомахова  Этика Аристотель