# data[].attributes.headline
Концептуальная карта

# data[].attributes.subject
Концептуальная карта

# data[].attributes.attachment_link.title
Концептуальная карта

# data[].attributes.headline
Тема№12. Треугольник Кедрова

# data[].attributes.subject
Тема№12. Треугольник Кедрова

# data[].attributes.attachment_link.title
Треугольник Кедрова

# data[].attributes.attachment_caption
Критический рационализм

# data[].attributes.headline
Тема№14. Критический рационализм.

# data[].attributes.subject
Тема№14. Критический рационализм.

# data[].attributes.attachment_link.title
Тема №14.Критический рационализм

# data[].attributes.headline
Тема №10. Научная картина мира сущность, функции и исторические формы

# data[].attributes.subject
Тема №10. Научная картина мира сущность, функции и исторические формы

# data[].attributes.attachment_link.title
Тема №10. Научная картина мира сущность, функции и исторические формы

# data[].attributes.headline
Тема №1 Сциентизм и антисциентизм

# data[].attributes.subject
Тема №1 Сциентизм и антисциентизм

# data[].attributes.body
Алибаева, Артыкбаев, Бейсембаева

# data[].attributes.headline
Кохановский В.П. Философия для аспирантов

# data[].attributes.subject
Кохановский В.П. Философия для аспирантов

# data[].attributes.attachment_link.title
Кохановский_Философия для аспирантов

# data[].attributes.headline
Видеоролик о сциентизме

# data[].attributes.subject
Видеоролик о сциентизме

# data[].attributes.body
Аргументы двух сторон: сциентистов и антисциентистов

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Александр Ромащенко

# data[].attributes.headline
Гусев Д.А., Потатуров В.А. — Сциентизм и антисциентизм как два образа философии науки, два мировоззрения и две системы жизненной навигации человека 

# data[].attributes.subject
Гусев Д.А., Потатуров В.А. — Сциентизм и антисциентизм как два образа философии науки, два мировоззрения и две системы жизненной навигации человека 

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Правильная ссылка на статью:

Гусев Дмитрий Алексеевич

доктор философских наук

профессор, Московский педагогический государственный университет; Московский университет им. С.Ю. Витте; Институт права и национальной безопасности, Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации

115432, Россия, г. Москва, 2-й Кожуховский проезд, 12, стр. 1, оф. 317

Gusev Dmitrii Alekseevich

Doctor of Philosophy

Doctor of Philosophy, professor of the Philosophy Department at Moscow State Pedagogical University

115432, Russia, g. Moscow, ul. 2-Oi kozhukhovskii proezd, d. 12, str. 1, of. 317

gusev.d@bk.ru

Другие публикации этого автора

Потатуров Василий Александрович

кандидат исторических наук

доцент, Московский университет им. С.Ю. Витте

115432, Россия, г. Москва, 2-ой Кожуховский проезд, 12, стр. 1, оф. 314

Potaturov Vasilii Aleksandrovich

PhD in History

Associate Professor, the department of Psychology, Pedagogy, and Socio-Humanitarian Disciplines, Moscow Witte University

115432, Russia, Moscow, 2-oy Kozhukhovsky Proezd 12, building #1, office #314

vpotaturov@mail.ru

Другие публикации этого автора

DOI: 10.25136/2409-8728.2020.1.31925
Дата направления статьи в редакцию: 09-01-2020

Дата публикации: 12-02-2020

Аннотация: Недостаточно освещенным в современной философии науки остается вопрос о полемике между сциентизмом и антисциентизмом не просто как различными социокультурными ориентациями, но и как, во многом, противоположными мировоззренческими полюсами. Объектом исследования является полемика между сциентизмом и антисциентизмом как двумя образами и концепциями философии науки. Предметом исследования являются мировоззренческие спутники сциентизма и антисциентизма и стоящиеся на них две системы идейной, ценностной и практической ориентации человеческого и общественного бытия. Целью исследования является выяснение двух возможных и противоположных образов философии науки, предполагаемых самим этим понятием, их соотношения и взаимодействия, а также - установление мировоззренческих звеньев цепочек, начинающихся со сциентизма и антисциентизма, и прояснение двух, более или менее явно, противостоящих друг другу систем жизненной ориентации человека. Методами исследования являются сравнительный анализ, индуктивное обобщение, выводы по отрицающему модусу условно-категогического умозаключения (modus tollens), аналогия отношений как разновидность опосредованного умозаключения, мысленный эксперимент и модельные схемы объемных отношений между понятиями. Одним из результатов проведенного исследования является выявление двух образов философии науки и сопряженных с ними сциентизма и антисциентизма, которые являются не только и даже не столько, как принято думать, различными и мировоззренчески "нейтральными" социокультурными ориентациями, сколько, наоборот, мировоззренчески "нагруженными" интеллектуальными позициями, вполне согласующимися с определенными идейными установками, которые, в своей совокупности и взаимодополнении, образуют два противостоящих друг другу мировоззрения и две системы жизненной навигации человека.

Ключевые слова: философия науки, сциентизм, антисциентизм, интернализм, экстернализм, атеизм, теизм, материализм, идеализм, провиденциализм

Abstract: The question on the polemics between scientism and anti-scientism being different sociocultural orientations and opposite worldview poles remains insufficiently covered within the modern philosophy of science. The object of this research is the controversy of scientism and anti-scientism as the two images and concepts of the philosophy of science. The subject is the worldview companions of scientism and anti-scientism, as well as the two systems of ideological, ontological and practical orientations of human and social existence built upon them. The goal of the article consists in identification of the two possible and opposite images of the philosophy of science, suggested by the concept itself, their interrelation, and establishment of worldview chain links beginning with scientism and anti-scientism, and clarification of opposing systems of life orientation of a person. One of the results of the conducted research consists in determination of two images of the philosophy of science and related to them scientism and anti-scientism, which are not only and not much different and in a worldview sense "neutral" sociocultural orientations, as the other way around, "loaded" from a worldview perspective intellectual positions, fairly conforming with the certain ideological paradigms, which in entirety and complementarity, form the two opposing worldviews and two systems of life guidance of a person.
Keywords: philosophy of science, scientism, anti-scientism, the internalism, the externalism, atheism, theism, materialism, idealism, providentialism Введение

Актуальность темы. Одной из относительно молодых, актуальных и интенсивно ныне развивающихся областей философского знания является философия науки, которой посвящены тысячи публикаций по различной проблематике, в том числе - сциентизму и антисциентизму как полемизирующим социокультурным ориентациям. Однако недостаточно освещенным остается вопрос о полемике между этими ориентациями не просто как различными концепциями философии науки, но и как, во многом, противоположными мировоззренческими полюсами и, соответственно, двумя системами жизненной навигации человека и общества. При более пристальном взгляде можно увидеть их своеобразную инкорпорированность в решение будто бы безнадежно устаревшего, а в действительности, не устаревающего "основного вопроса философии", в многовековую полемику между атеизмом и теизмом, между синергетическим видением мира и телеологическим дискурсом, детерминизмом и индетерминизмом, редукционизмом и антиредукционизмом, антропоцентрическим волюнтаризмом и провиденциализмом, а также - революционно-материалистическим и религиозно-идеалистическим видением путей преобразования человека и социального мира. Такого рода ракурс вроде бы чисто академической и мировоззренчески "безобидной" темы полемики сциентизма и антисциентизма является особенно актуальным в нынешних постсекулярных условиях развития современного российского общества, в котором с новой силой разгорается дискуссия между основополагающими мировоззренческими постулатами и ценностными ориентациями материализма-атеизма-волюнтаризма, с одной стороны, и идеализма-теизма-провиденциализма, с другой стороны.

Объектом исследования является полемика между сциентизмом и антисциентизмом как двумя образами и концепциями философии науки и социокультурными ориентациями.

Предметом исследования являются мировоззренческие спутники сциентизма и антисциентизма и стоящиеся на них две системы идейной, ценностной и практической ориентации человеческого и общественного бытия.

Целью исследования является выяснение двух возможных и противоположных образов философии науки, предполагаемых самим этим понятием, их соотношения и взаимодействия, а также - установление мировоззренческих звеньев цепочек, начинающихся со сциентизма и антисциентизма, и прояснение двух, более или менее явно, противостоящих друг другу систем жизненной навигации человека.

Задачами исследования являются:

- анализ понятия "философия науки" с точки зрения неявного, но противопоставленного акцентирования его составляющих или на науку, или на философию;

- рассмотрение двух противоположных образов философии науки как философии [для] науки и как философии [о] науке и сопряженных с ними сциентизма и антисциентизма не просто как социокультурных ориентаций, но и как двух, без преувеличения, фундаментальных мировоззренческих заявок;
1. "Оппозиция ее величества или оппозиция ее величеству"
- выяснение соотношения и взаимодействия сциентизма и антисциентизма как противоположных мировоззренческих оснований и интернализма и экстернализма - не просто как двух точек зрения на ведущие факторы развития науки, но и как двух позиций оценки роли и значения науки в жизни человека и общества;

- установление мировоззренческих спутников сциентизма и обоснование необходимой идейной и логической связи первых с последним - материализма, атеизма, эволюционизма, синергетического видения мира, детерминизма, редукционизма, антропоцентрического волюнтаризма и связанного с ним "революционно-героического" дискурса представлений о преобразовании общества и человека;

- установление мировоззренческих спутников антисциентизма и обоснование необходимой идейной и логической связи первых с последним - философского идеализма, теизма, креационизма, телеологического аргумента, индетерминизма, антиредукционизма, провиденциализма и связанного с ним религиозно-подвижнического видения пути преобразования человека и социального мира.

Методами исследования являются сравнительный анализ, индуктивное обобщение, выводы по отрицающему модусу условно-категогического умозаключения (modus tollens), аналогия отношений как разновидность опосредованного умозаключения, мысленный эксперимент и модельные схемы объемных отношений между понятиями.

Кажется - как много сказано и написано о философии науке. Количество научных и учебных публикаций, посвященных ей, исчисляется, без преувеличения сотнями наименований: она рассматривается и как направление в западной и отечественной философии, и как дисциплина, наряду с логикой, философией истории, социологией, теорией познания, методологией и др.; говорят о различении той или иной - методологической или онтологической -ориентации философии науки, а также - о различных концепциях философии науки, среди которых диалектико-материалистическая, неокантианская, позитивистская, неореалистическая и т.д. [1, с. 5-8]. Однако, как то ни удивительно, вопрос о том, что такое философия науки, остается одним из открытых вопросов философии науки и философии, не имея общепризнанного, вполне удовлетворительного и окончательного ответа. Равно как и вопрос о том, что такое философия, может рассматриваться если не как "основной", то как один из основных, вечно открытых, философских вопросов [2, 3].

Попытаемся начать наше изложение, как всегда, - "с прояснения оснований". Обратим внимание на то, что достаточно привычное и простое, на первый взгляд, словосочетание "философия науки" является двойственным, т.е. предполагает две различные трактовки, хотя эта его двойственность, как правило, остается, в большинстве случаев, незаметной. В чем же она состоит?

В словосочетании "философия науки" можно сделать акцент как на слове "наука", так и на слове "философия". Такое акцентирование и обуславливает две различные и даже противоположные трактовки такого феномена, как философии науки.

Если акцент делается на науке, то тогда в словосочетании "философия науки", как бы по некому умолчанию, появляется "тайный" и невидимый предлог. Это будет предлог "для", или "при", или "у", или "от", т.е. здесь получается "философия для науки", или "философия при науке" и т.д. Что это значит? Это значит то, что существует такая форма культуры и знания как наука, а философия находится как бы при ней - в качестве помощницы или служанки. Наука совершает большое и важное дело познания мира, а философия помогает ей в этом ее грандиозном предприятии. Здесь взгляд на науку производится как бы изнутри самой науки, в силу чего философия и занимает некое подчиненное, по отношению к ней, положение.

Если же акцент делается на философии, то тогда в словосочетании "философия науки" никакого "тайного" предлога не подразумевается и этот термин означает именно философию науки, т.е. философскую рефлексию по поводу такой формы культуры и знания как наука - попытку (которая, во многом, и составляет смысл философии как "любви к мудрости") "дойти до самой сути" того, что есть наука. В таком случае философия будет выступать не в роли помощницы или служанки науки, но в роли ее беспристрастного наблюдателя, арбитра, исследователя. Здесь взгляд на науку производится как бы извне науки, в силу чего философия не занимает некое подчиненное, по отношению к ней, положение, но остается самою собой - любовью к мудрости, поиском истины, попыткой ответить на предельные, или метафизические вопросы. В данном случае это и будут вопросы о сути науки, ее происхождении, развитии, возможностях, границах, целях, перспективах, функционировании и роли в жизни человека и общества. Но ведь и в первом случае философия науки пытается ответить на эти вопросы. Правильно, только в первом случае попытка ответить на них является ангажированной (со стороны науки), во втором - неангажированной.
2. Почему преобладает философия [для] науки , а не философия [о] науке ?
Две указанные трактовки также возможно проиллюстрировать с помощью следующей аналогии: в первом случае наука и философия - это, соответственно, дочка и заботливая мама, которая не только во всем ей помогает, но и порой даже балует и исполняет капризы; во втором случае - ученица и строгая, но справедливая учительница, которая может увидеть и оценить возможности, достижения и промахи своей подопечной.

Рассмотрим еще одну аналогию. Лидер партии кадетов П.Н. Милюков в речи, произнесенной в июне 1909 г., во время пребывания делегации Государственной думы в Англии, сказал, что "пока в России существует законодательная власть,...русская оппозиция останется "оппозицией Его Величества, а не Его Величеству". В данном случае он всего лишь повторил известное английское парламентское выражение, однако, с учетом различий между русской и английской политической культурами, его высказывание в России, особенно в левой среде, приобрело отрицательно окрашенную известность и обычно цитировалось в ироническом смысле - оппозиция формальная, ручная, карманная, декоративная и т.д. Так вот, перефразируя слова П.Н. Милюкова, можно сказать, что в первом случае философия является оппозицией ее величества , а во втором - оппозицией ее величеству , где под "ее величеством" подразумевается наука.

Первая точка зрения является сциентистской, согласно которому наука приносит несомненную и наибольшую пользу, является ведущей формой духовной культуры и определяет облик современного мира, а философия должна быть ее помощницей. Вторая точка зрения, согласно которой наука, конечно же, приносит пользу и играет огромную роль в жизни человека и общества, но не является всесильной, не может дать человеку все, что ему нужно, из-за чего, помимо науки, существуют другие формы культуры и знания, а философия должна выступать не служанкой науки, а ее независимым исследователем, - это антисциентизм [4]. Приставка "анти", как правило, не означает отрицание науки, а означает отрицание ее безграничных или, по крайней мере, очень больших возможностей, о которых говорит сциентизм.

Таким образом, эти две точки зрения на науку, или два образа науки, или, как иногда говорят, две социокультурные ориентации, тесно связаны с двойственностью, или возможной двусмысленностью самого понятия "философия науки".

Зададимся вопросом - какая из этих двух трактовок философии науки, или из двух ее образов является именно философией науки, стоящей в одном ряду с такими разделами знания, как философия истории, философия религии, философия искусства, философия образования и т.д.? Какая из двух указанных выше интерпретаций философии науки будет вполне соответствовать разделам знания, обозначаемым, или представляемым конструкцией из слова "философия" и какого-либо существительного в родительном падеже - философия чего-то? Ответ будет вполне определенным - вторая, в которой философия выступает не помощницей науки, а ее арбитром. А теперь ответим на вопрос - какая из двух трактовок является более распространенной и, по умолчанию, - "правильной" - в современном мире и философском сообществе? Как то ни удивительно, - первая, в которой философия призвана быть, своего рода, референтом науки. Почему так получается? Далее попытаемся ответить на этот вопрос.
3. Самодостаточна ли наука? Или интернализм и экстернализм как спутники сциентизма и антисциентизма
Возможные причины подобного положения дел заключаются, по всей видимости, в обстоятельствах исторического происхождения философии науки и в условиях современной социокультурной ситуации. Сциентизм, вне сомнения, - дитя Нового времени с его антропоцентризмом, рационализмом и прогрессизмом, верой в огромные возможности науки и научного метода: на заре этой эпохи нас встречает английский философ Фрэнсис Бэкон (1561-1626) с его знаменитым "Знание - сила". Пройдя период своего становления в философии Ф. Бэкона, сциентизм набрал силу в эпоху Просвещения (XVIII в.) и заявил о себе в XIX в. в учении О. Конта, который считается основателем такой интеллектуальной традиции, как позитивизм.

Одной из основных идей О. Конта является утверждение о том, что философия, задаваясь метафизическими вопросами и не находя на них ответы, приносит, таким образом, негативные результаты - в смысле отсутствия результатов, в то время как наука, задаваясь вопросами не метафизическими, а "физическими", приносит вполне позитивные результаты. Поэтому философия, чтобы приносить результаты не негативные, а позитивные, должна перестать быть метафизикой и стать наукой. Наукой о чем? Наукой о науке, или, как раз, - философией науки, логикой и методологией науки, помощницей науки. Одним из основных положений позитивизма или даже его своеобразным лозунгом является знаменитое выражение: "Физика, бойся метафизики!" Еще одно известное положение позитивизма: "Наука - сама себе философия". Считается, что философия науки исторически берет свое начало с контовского позитивизма. В этом, возможно, и заключается одна из причин того, что в настоящее время философия науки трактуется, преимущественно, в сциентистском ключе.

Другой причиной преобладания сциентистской ориентации философии науки, возможно, являются особенности современной социокультурной ситуации (как в мире, так и в нашей стране), которую, во многом, определяют такие факторы, как бюрократизация, технократизация, оптимизация, соображения конкуренции, рейтинга, эффективности и результативности, в условиях которых метафизическая область жизни человека и общества предается забвению, а на первый план выходит позитивно-прагматическая ее (жизни) составляющая.

Итак, возможно говорить о двух различных и даже противоположных пониманиях того, что такое философия науки и, соответственно, - чем являются по отношению друг к другу наука и философия, - о двух образах философии науки - сциентистском и антисциентистском.

Сциентизм и антисциентизм - это две различные и противоположные точки зрения на возможности и перспективы науки, ее роль в жизни человека и общества. С ними тесно связаны еще две точки зрения, или два различных взгляда на науку, один из которых - интернализм , а другой - экстернализм . Эти две позиции обычно рассматриваются как различные интерпретации (мировоззренчески вполне нейтральные) на ведущие факторы исторического развития науки [5]. Однако в контексте и проблемном поле нашего нынешнего рассуждения они могут явиться чем-то более существенным. Интернализм - это, чаще всего, спутник сциентизма, а экстернализм, как правило, - спутник антисциентизма.

Интернализм - это взгляд на науку изнутри самой науки, согласно которому она существует как бы сама по себе, в неком изолированном от всего остального виде, ни от чего не зависит, ни с чем, не относящимся к ней, не связана; она, с точки зрения сторонников интернализма и сциентизма - "сама себе философия" и "сама себе религия", т.е. является вполне самодостаточной и сама для себя исчерпывающей. Как это понимать? Если говорить преднамеренно гиперболизируя (в концептуальных рамках данной статьи гиперболизм будет вполне оправданным), то существуют на свете такие не просто очень умные, но особенные (которые "нам - не чета") люди - ученые. Они живут как бы в каком-то своем особенном, возвышенном и, наверное, прекрасном мире ученых занятий, исследований и бесед, имеют удивительную страсть и необыкновенную способность к познанию мироздания, возможность проникать в тайны природы и добывать истинное знание о реальности. Их объединение - ученое сообщество - наиболее прогрессивная часть живущих на земле людей, деятельность которых и обуславливает науку, которая, таким образом, по сути своего устройства и по логике своего развития, связана с автономным познавательным интересом ученых, их увлеченностью, исследовательским любопытством, стремлением к знаниям, их целями, задачами и т.д. Эти, внутренние по отношению к науке, факторы и являются определяющими ее существование и эволюцию.
4. Сциентизм и антисциентизм в контексте решения "основного вопроса философии"
Экстернализм - это взгляд на науку извне, согласно которому она существует не сама по себе, в изолированном от всего остального виде, но является частью культуры, общественной жизни, истории, и поэтому зависит от множества различных внешних по отношению к ней факторов - экономических, социальных, политических и многих других, которые и являются определяющими ее устройство, развитие и функционирование в системе культуры. Наука не является чем-то самим по себе существующим, она "вписана" в огромный, пестрый и сложный контекст разнообразных социальных отношений, в котором она, как минимум не "лучше" и не "прогрессивнее" других форм общественного сознания. Представители же науки и научного сообщества - ученые - вовсе не небожители, или титаны духа, которые руководствуются только бескорыстной страстью к постижению и исследованию мира, а - такие же, как все мы, люди - слабые и несовершенные. Поэтому вполне возможно, что источником и стимулом научной деятельности и "познания" может быть не только исследовательский интерес, но и - обычные человеческие, мягко говоря, слабости, или немощи (они же - пороки), такие как тщеславие, самомнение, зависть, ревность, злоба, стяжательство и другие. Причем не исключено, что познавательный интерес может быть не чем иным, как суррогатом, которым человек стремится компенсировать беспросветную метафизическую тоску, заполнить пустоту и бессмысленность своего существования, более или менее осознаваемую, а скорее, не осознаваемую им ("Не плоть, а дух растлился в наши дни, И человек отчаянно тоскует..." Ф.И. Тютчев).

Сциентизм и интернализм - это взгляд на науку, который исходит только из того, что она есть сама по себе и сама с собой, как таковая; а антисциентизм и экстернализм - попытка посмотреть на науку таким образом, чтобы понять, что есть в ней до-научного и вне-научного . Представители первой идейной позиции при разговоре о науке как раз игнорируют это "до" и "вне", а представители второй - именно на это и пытаются обратить внимание.

Далее рассмотрим основные расхождения между сциентизмом и антисциентизмом, но при этом оговоримся, что под наукой, в данном случае, будет подразумеваться, в первую очередь, естествознание, математические и технические науки. Почему? Потому что, во-первых, наука как самостоятельная область, или сфера духовной культуры появилась, по наиболее распространенному утверждению, в XVII в. в Европе - в виде именно естественных наук и, прежде всего, физики и математики. Последнюю обычно не относят к естественным наукам, но, тем не менее, она тесно с ними связана, т.к. язык математики - это тот язык, который используют в своем объяснении мира естественные науки. Вспомним положение Г. Галилея о том, что "книга природы написана на языке математики". Во-вторых, наука как специфическая форма духовной культуры, представлена, прежде всего, естествознанием.

Гуманитарные науки, являются науками во вторую очередь после естественных. Если последние начали складываться и оформляться в виде профессионального занятия еще в XVII в., то первые - намного позже - только в XIX в. Обратим внимание на то, например, что когда звучат такие слова и словосочетания, как "наука", "научные открытия", "научные теории", "научные достижения" и т.п., то прежде всего на ум приходят мысли о физике, химии и биологии, а не об истории, социологии и культурологи. Когда мы слышим такие выражения, как "ученый", "ученое сообщество", то опять же перед мысленным взором встает образ физика, химика, биолога, а не историка, социолога и культуролога. С наукой обычно тесно связана техника, не случайно словосочетание "наука и техника" зачастую воспринимается как одно слово. Когда говорят о научно-технических достижениях, научно-техническом прогрессе и научно-технической революции, то, понятно, что речь идет, в этом случае, именно о естественных науках, а никак - не социальных и гуманитарных. По каким направлениям подготовки и специальностям сложнее учиться в высших учебных заведениях - по естественно-математическим или социально-гуманитарным? Здесь могут сказать, что это - смотря кому и для кого. Однако, если взять человека среднестатистического, то тогда ответ будет такой, что, конечно же, сложнее учиться по специальностям естественно-математическим. Наконец, какие ученые чаще уезжают из России в страны Западной Европы и Америки на постоянное место жительства и работы - представители естественно-математического знания или социально-гуманитарного? Все эти примеры призваны проиллюстрировать то положение, что под наукой, независимо от контекста, подразумеваются, прежде всего, и в первую очередь, естественно-математические и технические науки.

Понятие "научное мировоззрение" является широко распространенным и достаточно часто употребляется в различных эпизодах интеллектуально-речевой практики. Однако, несмотря на это, мировоззрение, как ни странно это прозвучит, на первый взгляд, скорее всего, не может быть научным. Почему? Потому что наука инструментальна по своей природе, она не отвечает на вопросы метафизического характера, а мировоззрение, каким бы оно ни было, так или иначе, предполагает такие именно вопросы и поиски ответов на них. Вспомним знаменитое положение М. Хайдеггера о том, что "наука не мыслит", т.е. находится вне метафизических поисков и не знает ни своих истоков и причин, ни конечных целей и общего предназначения. Итак, мировоззрение не может быть научным, а вот сциентистским оно, как раз, вполне может быть, равно как и - антисциентистским [4, с. 40-43].

Сциентизм и антисциентизм - это не просто две точки зрения на возможности науки и ее роль в жизни человека и общества, или две социокультурные ориентации, это еще и две определенные мировоззренческие установки. И вот здесь необходимо сказать, что "сциентизм один не ходит", равно как и оппонирующий ему антисциентизм, т.е. и та, и другая установка имеют свои мировоззренческие спутники, вместе с которыми они образуют два противостоящих друг другу мировоззрения, а также, следовательно,- и две системы жизненной навигации человека.

Далее рассмотрим мировоззренческие спутники сциентизма и антисциентизма. Отметим только, что упомянутые выше их спутники, такие как интернализм и экстернализм, равно как и не упомянутые - кумулятивизм и антикумулятивизм, представляют собой не столько мировоззренческие спутники сциентизма и антисциентизма, сколько философско-научные. Теперь обратимся к мировоззренческим их спутникам. Здесь необходимо оговориться относительно того, что рассматриваемые далее "измы" не с безусловной точностью относятся к сциентистскому или антисциентистскому полюсу, но, - именно, - скорее всего, чаще всего, в большинстве случаев, как правило и т.д.

Первой группой мировоззренческих спутников сциентизма и антисциентизма будут, соответственно, материализм и атеизм , с одной стороны, и идеализм и теизм (религиозные идеи теистического характера), с другой стороны. Как ни удивительно, но сциентистская и антисциентистская установки имеют прямое отношение к "основному вопросу философии", который в настоящее время нередко объявляется надуманным, несуществующим или, как минимум, безнадежно устаревшим [6, 7]. Однако, если он устарел, тогда дискуссия между атеизмом и теизмом тоже устарела и не является в настоящее время актуальной. Безусловно, что такая дискуссия нисколько не устарела, следовательно, столь же актуален по настоящее время и "основной вопрос философии", тесно с ней связанный. Такого рода рассуждение и есть правильный отрицающий модус (modus tollens) условно-категорического умозаключения, логическая формула которого является тождественно-истинной, т.е. дает значение "истинно" при всех истинностных значениях входящих в нее переменных. Таким образом, с утверждением о том, что "основной вопрос философии" устарел невозможно согласиться и, если даже такой вопрос и не называть основным вопросом философии, то, по крайней мере, он должен быть назван одним из важных философских вопросов [8]. Почему? Потому что возможные ответы на него, как мы сейчас увидим, являются краеугольными камнями, или основаниями двух противостоящих друг другу мировоззренческих систем, во много определяющих образ мыслей человека, его ценности и идеалы, надежды и упования, поступки и поведение, а также - жизнь в целом.
5. "Картина без художника", Или эволюционизм против креационизма и возможность синтеза
Материализм и идеализм - это два противоположных ответа на "основной вопрос философии" [9, 10]. С точки зрения материализма, первоначалом, или первоосновой всего существующего является материя, а дух - результат длительной ее эволюции; материальное первично, а идеальное вторично, производно от него, является результатом его длительного развития и самоусложнения. Сторонники материализма утверждают, что вне и без материи нет и не может быть ничего идеального - духа, разума, сознания, - поэтому неизбежным спутником материализма является атеизм - отрицание существования сверхъестественного мира, Бога, бессмертной души, вечной жизни.

С точки зрения идеализма (речь идет об объективном идеализме как онтологической конструкции, а не субъективном - как конструкции гносеологической) первоначалом, или первоосновой всего существующего является не материя, а дух, а материальный мир создан или сотворен; идеальное первично, а материальное вторично, производно от него, является результатом его творческой деятельности. Здесь, предваряя возможный вопрос и возражение относительно того, почему авторы сопрягают философский идеализм и теизм, предлагаем читателю задаться вопросом - каким образом можно и нужно мыслить дух, который является (в идеализме) первоначалом всего - как некое безличное или личное начало? Скорее всего, на этот вопрос следует ответить, что - как личное начало, т.к. дух, разум, сознание предполагает, прежде всего, личностное измерение и вряд ли может быть безличным. Поэтому спутником идеализма выступают религиозные идеи теистического (а не пантеистического) характера; несмотря на то, что, на первый, поверхностный и ошибочный взгляд философский идеализм предполагает равносильную свою сопряженность как с теизмом, так и с пантеизмом.

Итак, если спутник материализма - это атеизм, то спутником идеализма является теизм [11]. Теизм - это такое представление, согласно которому существует единый личный Бог (личный - значит, являющийся Личностью, а не - безличным началом) как первопричина и конечная цель всего существующего, Творец мира и человека, Попечитель своего творения, мудрый и любящий Родитель для человека, который является Его ребенком. Обратим внимание на то, что латинское слово "religio" переводится на русский как связь, а вернее "re-ligare" (re - возвратная частица, ligare - связь, связывать) - это восстановление связи, - утраченной связи. Какой связи? Человека и Бога, Родителя и ребенка, Личности большой и личности малой. Если - восстановление, - значит, связь изначально присутствовала, потом была утрачена, и теперь необходимо ее восстановление; или человек изначально был с Богом, потом отпал от Него и теперь стремится вернуться к Нему. Ребенок был в отчем доме, сбежал из него, чтобы, как ему казалось, обрести независимость от родителей, потом понял, что он наделал, и хочет вернуться назад в отчий дом со слезами раскаяния. Таким образом, латинское слово "re-ligare" можно художественно перевести как возвращение блудного сына, а теистическая религия - это возвращение человека (блудного сына) к своему Отцу - Богу.

Какое же отношение материализм-атеизм и идеализм-теизм имеют к сциентизму и антисциентизму? Самое непосредственное. Если человек стоит на материалистических и атеистических позициях, то, спрашивается, на что он надеется, на что уповает, в чем видит возможный источник решения сложных проблем и ответов на непростые вопросы? Конечно же, - в возможностях науки, техники и технологий, т.к. ничего иного ему не остается, или, иначе, - он сам себе ничего иного не оставляет. Если же он, напротив, придерживается идеалистического и теистического взгляда, то исходит из того, что наука, при всех ее возможностях, на все вопросы никогда не ответит и всех проблем не решит.

Следующей группой спутников будут - для сциентизма-материализма-атеизма - эволюционизм и синергетика (синергетическое видение мира и происхождения человека) , а для антисициентизма-идеализма-теизма - креационизм и телеологический аргумент [12].В первом случае более сложные структуры происходят из более простых естественным, или имманентным образом, более упорядоченное возникает из менее организованного само собой ; во втором случае - в результате внешнего, разумного, творческого акта, связанного с наличием трансцендентного мира, мыслимого в личностном его измерении. Отметим, что второе утверждение не просто возможно, но и правдоподобно не менее, а, возможно, и более, чем первое. Почему? Зададимся вопросом, в духе телеологического аргумента, - нарисуется ли картина сама собой, без художника, сочинится ли сама собой, без композитора, музыка, появится ли скульптура без скульптора, и построится ли дворец без архитектора? Конечно же, не нарисуется, не сочинится, не появится и не построится. Если для того, чтобы появилась картина или дворец, нужен художник или архитектор, - тот, кто задумает, продумает, сочинит и спроектирует, то неужели для того, чтобы появилась бескрайняя, грандиозная, сложнейшим образом устроенная Вселенная, не требуется никакой разумный замысел и проект, неужели удивительным и великолепным образом организованное мироздание появилось само собой? И действительно, когда мы сталкиваемся с каким-либо творением, то обязательно предполагаем его автора. Когда мы смотрим на картину художника, то понимаем, что он ее нарисовал, когда слушаем музыку, то говорим, что композитор ее сочинил; значит, тем более, когда мы наблюдаем восхитительный порядок Вселенной, то должны предположить ее Автора, Гения, Творца.
6. Детерминизм-редукционизм против индетерминизма-антиредукционизма и проблема свободы воли
Здесь обратим внимание на то, что представители эволюционизма по поводу сказанного обычно говорят, что примеры, приводимые в телеологическом аргументе, связаны, как правило, с неким одномоментным, кратковременным, быстрым происхождением чего-то более сложного из более простого (картина без художника не нарисуется, радиоприемник из трясущихся в картонной коробке деталей не соберется), а, согласно эволюционным представлениям, самоусложнение материальных объектов происходит не сразу, а на протяжении очень длительного времени - миллионов и миллиардов лет, следовательно, то, что не может произойти за один день или за несколько дней, вполне может произойти за миллионы лет. Даже если согласиться с этим доводом, - материальные структуры имеют свойство, или способность к самоусложнению и саморазвитию, - то остается наиболее важный, в данном случае, вопрос - откуда у материальных структур и объектов эта способность? И здесь вновь мы получаем два противоположных ответа - эта способность внутренне присуща материальным объектам или эта способность в них заложена извне разумной и творческой силой; или эта способность имманентна материи, или она трансцендентна ей. Возвращаемся к тому, с чего начали, - к эволюционизму и креационизму, как двум противостоящим друг другу мировоззренческим установкам.

Итак, эволюционизм и креационизм - полемизирующие друг с другом мировоззренческие представления. Возможно ли их как-то примирить? Возможно ли, что креационизм вполне может не исключать, а, наоборот, предполагать эволюционизм, а последний может быть дополнением и продолжением первого?

Предлагаем читателю представить себя на месте руководителя какого-нибудь крупного предприятия. Что было бы лучше для вас - бегать за каждым сотрудником, ставить всем задачи и проверять их выполнение или же - поставить дело таким образом, чтобы даже в ваше отсутствие все прекрасно существовало, работало, сохранялось, приумножалось и даже развивалось? Лучше, конечно же, второе. А что проще? Проще - первое. Насколько сложно наладить и организовать второе? Очень сложно. Тот, кто сможет продумать и реализовать это, наверное, будет неким "непревзойденным гением руководства и управления". Теперь зададимся вопросом - если Бог, создавший мир, является Абсолютным Творцом, а творение мира - это высшее, предельное и абсолютное творчество из всех возможных видов его, то мир, созданный Богом, может быть способным к развитию, эволюции, самоусложнению и самоорганизации? Может, и в этом заключается возможный синтез креационизма и эволюционизма - Бог создал мир, способный к эволюции .

Почему же сторонники эволюционизма никак не готовы согласиться с этим тезисом, ведь в нем не отрицаются, а, наоборот, признаются все законы и механизмы эволюции, о которых они говорят в своих теориях? По всей видимости, ответ на этот вопрос будет заключаться в том, что им, получается, важен не столько их эволюционизм, сколько то, что за ним стоит и его предполагает, а именно - материализм и атеизм. Для них принципиально не то, что материя способна к эволюции или неспособна к ней, а то, является ли материя первоначалом или не является, существует ли сверхъестественный мир, помимо естественного мира, или не существует, одними ли только естественными причинами объясняется все, что происходит в жизни природы, человека и общества, или события нашей жизни имеют принципиально иной, не природный источник, наконец - есть ли у человека небесный Родитель и Попечитель, или он - круглый и одинокий сирота посреди бескрайних и холодных просторов материальной Вселенной.

Еще одной группой идейных спутников рассматриваемых нами двух противостоящих мировоззренческих позиций будут детерминизм и редукционизм , с одной стороны и индетерминизм и антиредукционизм , с другой стороны. Детерминизм говорит о принципиальной определенности, предсказуемости, или "прозрачности" мира - имея полные исходные данные как о некой системе (части мира) или мире в целом, можно с достоверностью сказать, что с ней (системой) или с ним (миром) будет дальше, т.к. развитие носит линейный характер. Детерминизм также может быть назван естественным фатализмом . Индетерминизм, наоборот, утверждает о невозможности полной предсказуемости мира или какой-либо его системы (части), говорит о нелинейном характере развития, в котором присутствуют развилки, альтернативы и выбор.

С детерминизмом тесно связан редукционизм - совокупность утверждений, согласно которым более сложное явление (объект, событие и т.п.), в принципе, может быть сведено к более простому явлению и объяснено им и через него: любовь - это гормоны, мышление - это нейроны, человек - это природные инстинкты, история - это экономические потребности и т.п. В детерминизме что-то одно обусловлено (детерминировано) чем-то другим, - первичным, или базисным, основополагающим по отношению к нему, или - первое сводится (редуцируется) ко второму, выводится из него и объясняется им [13].

Точно так же с индетерминизмом тесно связан антиредукционизм - положение, согласно которому более сложное явление (объект, событие и т.п.) не может быть сведено к более простому явлению и объяснено им и через него, представляя собой принципиально иной уровень бытия - не сводимый к уровню более простому и не выводимый из него: любовь не сводится к деятельности гормонов, мышление не сводится к взаимодействию нейронов, человек не сводится к его природным инстинктам и биологическим потребностям, а история человечества не сводится только к экономическим интересам общественных групп и не объясняется полностью ими (этими интересами) и т.п. В индетерминизме нет полной обусловленности (детерминированности) одного другим, а поэтому невозможно и сведение (редукция) первого ко второму, равно как и - выведение одного из другого.

Каким образом детерминизм-редукционизм и индетерминизм-антиредукционизм связаны, соответственно, со сциентизмом и антисциентизмом? Если наука, как утверждает сциентизм, действительно познает мир, открывает тайны природы, добывает истину, а "знание - это сила", то этот мир, - для того, чтобы быть принципиально познаваемым, - должен подчиняться детерминистско-редукционистской логике или - быть построенным и организованным в соответствии с ней, иначе он не будет познаваемым, а знание, добываемое наукой, не сможет быть силой. Равно как и наоборот, если наука не столько познает мир, сколько строит различные его интерпретации, как утверждает антисциентизм, то сам мир вполне может быть, или "имеет право" быть намного более сложным, неопределенным, непредсказуемым и нелинейным, нежели нам хотелось бы [14].
7. Все ли "в наших руках"? Или антропоцентрический волюнтаризм против провиденциализма
В контексте разговора про детерминизм и редукционизм, с одной стороны, и индетерминизм и антиредукционизм, с другой, невозможно обойти стороной вопрос о свободе человеческой воли, который по-разному решается в этих двух мировоззренческих системах координат. Вопрос о свободе воли, или свободе выбора - один из важнейших не только в философии, но и в других формах знания и культуры и, вообще, - в жизни человека и общества. То ли свобода воли - иллюзия, то ли она - реальность.

С точки зрения детерминизма и редукционизма, а значит - и сциентизма, свобода воли, или свобода выбора, по крупному счету, - иллюзия. Здесь речь идет о том, что человек, в принципе, сводится к внешним по отношению к нему факторам и обстоятельствам (природа, общество, эпоха, среда, наследственность, воспитание, пол, национальность, темперамент и т.п.), выводится из них, объясняется ими, прикрывается и оправдывается ими. Я такой, какой я есть, потому что меня так воспитали, сформировали, научили, и я сам тут ни при чем, и вообще - "не мы такие, жизнь такая". Человек обуславливается, или детерминируется внешними факторами и сводится, или редуцируется к ним, поэтому не виноват в одном, не отвечает за другое, и какой может быть с него спрос, если все, что он думает и делает, - это продукт или результат среды, эпохи, воспитания и других каких-то внешних обстоятельств.

С точки зрения индетерминизма и антиредукционизма, а значит - и антисциентизма, человек, несмотря на огромное влияние на него внешних факторов и обстоятельств, все же не сводится к ним полностью, не выводится из них безусловно, не объясняется ими до конца, не может ими совсем закрыться и оправдаться. Почему? Потому что он, в случае своей вменяемости, т.е., если находится в здравом уме и твердой памяти, что бы он ни делал, в любом случае, понимает, что он делает, а это значит, что он также понимает, что может это не делать, а это, в свою очередь значит, что он находится в состоянии свободного выбора - делать это или не делать это. Значит, свобода воли, или свобода выбора, - не иллюзия, а реальность.

Понятно, что если свобода воли - иллюзия, т.е. никакого выбора у человека, в действительности, нет, тогда не приходится говорить о его вине и ответственности, он, в этом случае, ни в чем не виноват и ни за что не отвечает. Если же свобода воли - реальность, т.е. выбор действительно существует, тогда есть и вина и ответственность. Индетерминизм и антиредукционизм - важнейшие особенности экзистенциализма, согласно одному из основных утверждений которого, в центре внимания философии должно находиться не что-то общее и безличное (мир, природа, общество, история и т.п.), а человеческая личность, ее свобода, выбор, вина, ответственность, смысл жизни и т.д. Обратимся к известному высказыванию выдающегося французского философа-экзистенциалиста Ж.П. Сартра: "Важно не то, что сделали из меня, а то, что я сделал из того, что сделали из меня". Что мы видим, - сторонники индетерминизма и антиредукционизма не отрицают того, что на человека, в значительной степени, влияют различные внешние факторы и обстоятельства, которые и формируют и "форматируют", и воспитывают, и делают его. Однако, человек понимает, что из него что-то сделали, осознает это. Вот в таком понимании-осознании и коренится свобода человеческой воли: поскольку я понимаю, что именно из меня сделали, каким я сейчас являюсь, что собой представляю, то у меня есть возможность выбора - 1) оставить все так, как есть, и сохранить это, а может быть даже, - развить и приумножить или же, наоборот, - 2) отказаться от этого, преодолеть, измениться, преобразиться, "перезагрузиться".

Далее следует сказать о таких спутниках первого и второго, обозначенных выше, мировоззренческих полюсов, как волюнтаризм и провиденциализм. Если наука действительно познает мир и увеличивает человеческую силу, а человек - наиболее совершенный результат длительной эволюции материального мира, тогда "все в наших руках". Такого рода утверждение и представляет собой волюнтаризм. Это философское понятие может иметь разный смысл в различных контекстах. В данном случае, волюнтаризм - это такая идея, или мировоззренческая установка, согласно которой человек, как наиболее совершенное существо в мире и итог длительной эволюции, занимает в иерархии бытия наиболее высокое место, и поэтому "человек - это звучит гордо", он сам формирует свою жизнь, является "кузнецом своего счастья" и т.п. Здесь могут возразить, что человек скован множеством внешних обстоятельств (происхождение, наследственность, родители, воспитание, среда, страна, эпоха и т.д.), которые не просто влияют на него, но и формируют его, в результате чего он сам себе как бы и не принадлежит, подвержен не свободе, но необходимости.

Однако, если иметь ввиду тесную связь материализма и атеизма со сциентизмом, то получается, что с помощью науки и научного метода человек может познавать эту необходимость и, таким образом, освобождаться от нее, - свобода - есть познанная необходимость . Знаменитые слова К. Маркса о том, что "философы лишь различным образом объясняли мир, дело же заключается в том, чтобы изменить его" являются выражением того самого волюнтаризма, который является продолжением и дополнением первой из рассматриваемых нами мировоззренческих позиций [15].
8. Как изменить человека и общество? Или путь героизма и путь подвижничества
Во многом противоположным волюнтаризму представлением является провиденциализм - воззрение, согласно которому все в жизни природы, человека и общества происходит по воле Бога, с силу Его безграничного и непостижимого Промысла. Достаточно часто провиденциализм рассматривают как разновидность фатализма, основное положение которого заключается в том, что все предопределено, и от человека ничего не зависит. Волюнтаризму, утверждающему, что "все в наших руках", и "каждый - кузнец своего счастья", часто противопоставляется фатализм, согласно которому "от судьбы не уйдешь". Провиденциализм, как то ни удивительно прозвучит, на первый взгляд, имеет мало общего с фатализмом, или даже вообще - не имеет ничего общего. Как это понимать?

Для лучшего уяснения того, чем отличается провиденциализм от фатализма, рассмотрим следующую аналогию. Существует ли различие в отношениях между хозяином и его питомцем, с одной стороны, и родителем и его ребенком, с другой стороны? Конечно же, различие есть, и оно является очень большим. В чем оно состоит? В том, что питомец не является личностью, а ребенок является ей, в силу чего у питомца нет свободной воли, а у ребенка она есть. Значит, в отношениях хозяина и питомца не происходит диалога личности с личностью, а в отношениях родителя и ребенка этот диалог происходит, более того их отношения и строятся именно на таком диалоге. Кроме того, питомец никак не может уподобиться хозяину, а ребенок может уподобляться своему родителю. Так вот в фатализме отношения между высшими силами, или сверхъестественным миром (представленным, как правило, каким-то безличным началом) и человеком - это отношения между хозяином и питомцем, в которых от человека ничего не зависит, и он не в силах ничего изменить. В провиденциализме отношения между Богом и человеком - это отношения между Родителем и его ребенком, постоянная связь и диалог между Абсолютной Личностью и малой личностью.

Выше мы сказали про аналогию, однако применительно к взаимодействию высших сил и человека как хозяина и питомца в фатализме, действительно можно говорить об аналогии; но, что касается отношений Бога и человека как Родителя и ребенка в теистической религии, то здесь имеет место не аналогия, а реальное положение вещей, т.к. в теизме Бог - это Творец и Создатель мира, небесный Отец всех людей, бесконечно мудрый и добрый Родитель и Покровитель человека - своего ребенка. Человек, будучи личностью, имеет свободную волю, которую Бог уважает, т.к. мудрый Родитель всегда уважает свободную волю своего ребенка. В силу свободной воли человек-ребенок может как слушаться своего Родителя, так и не слушаться его, как принимать бесконечную любовь к нему своего Родителя, так и отвергать ее, как оставаться постоянно со своим Родителем, так и сбежать от Него; сбежать, - как ему кажется, для того, чтобы обрести пресловутую свободу от Родителя, а на самом же деле, - чтобы пропасть и погибнуть без Его помощи, наставления и заступничества. Сбежавший от Родителя ребенок может понять безумие своего поступка, искренне раскаяться и вернуться к Родителю, который, несмотря ни на что, любит его и ждет назад, и прощает ему в покаянии все его безобразия, и готов помочь всегда, когда ребенок сам того хочет.

Таким образом, в провиденциализме утверждение о безграничной воле и промысле Бога не исключает, а предполагает наличие человеческой воли. На этих двух основаниях, - воле Бога и воле человека и строится теистическая религия и провиденциальное понимание мироздания и человеческой жизни. Когда "выносится за скобки" одно из этих оснований, тогда исчезает провиденциализм: если "за скобки" выносится воля Бога, то получается атеизм и волюнтаризм, когда "за скобки" выносится воля человека, получается фатализм.

Наконец, обратимся к вопросу о том, как сторонники первой и второй рассматриваемых нами мировоззренческих позиций видят возможные пути изменения человека, его исправления и улучшения. Один из важных философских (и не только философских) вопросов - как сделать человека (или ему сделаться) лучше, чем он есть, на самом деле. Обратим внимание, в этом вопросе сразу же намечаются и два возможных ответа на него, которые являются противоположными и оппонирующими друг другу: или сделать человека лучше (изменение человека извне), или ему сделаться лучше (внутреннее изменение).

В рамках первой мировоззренческой ориентации (материализм, атеизм, сциентизм и т.д.) надо сначала изменить внешние условия и обстоятельства жизни человека (ведь, как утверждают сторонники детерминизма и редукционизма - не мы такие, а жизнь такая). Надо создать такую экономическую, социальную, политическую и культурную реальность, в которой постепенно и вырастет человек нового типа. Но для того, чтобы создать такую реальность, или построить такое общество, надо сначала решительно сокрушить нынешнее несовершенное общественное устройство. В знаменитых словах К. Маркса об "изменении мира" речь идет как раз об этом. Однако, кто знает, как надо переустроить общество? Кто возьмется за этот титанический труд? Передовая часть человечества, или партия, которая, вооружившись научной теорией преобразования общества, поведет за собой народные массы к лучшему будущему. Как видим, сциентизм здесь проявляется и выступает в полной мере - наука может познать и открыть не только законы природы, но и законы общественного развития и, на основе знания этих законов, превратить человека из ведо′мого в ведущего ("Маркс раскрыл истории законы, пролетариат поставил у руля" В.В. Маяковский). Одна из работ соратника К. Маркса - Ф. Энгельса называется "Развитие социализма от утопии к науке". Почему в антропоцентрическом волюнтаризме все в наших руках? Потому что знание - это сила. Какое знание? Конечно же, - научное, а в данном случае, - социально-научное, но подкрепленное и усиленное естественнонаучным знанием. Одной из предпосылок марксистской теории, по утверждению ее сторонников, являются естественнонаучные достижения и технические успехи Нового времени. Такая точка зрения на изменение человека может быть названа революционно-материалистической.

Противоположная ей идейная позиция может быть названа религиозно-идеалистической. Здесь речь идет о том, что никакие революции и общественные перевороты не сделают человека лучше, что его изменение связано не с преобразованием условий его жизни, а с его собственным, личным, внутренним преображением [16]. Но как мне измениться или преобразиться, если я искренне думаю, что я хороший, если я собой доволен и ничего такого плохого не сделал ? Ну вот, например, я же никого не убил, не украл, не предал и т.д. Разве я не хороший? Нет, не хороший. Почему? Потому что, несмотря на то, что не убиваю, не краду, не предаю, я завидую, обижаюсь, осуждаю, раздражаюсь, гневаюсь, злюсь, унываю, тщеславлюсь, празднословлю, ленюсь, люблю похвалы, не люблю критику, высокомерничаю и т.п. Но здесь я себя вполне могу утешить, что все это мелочи, и что все так делают и даже больше моего делают. Это "утешение" и является тем метафизическим сном или обмороком, от которого меня не способны пробудить никакие революции и общественные переустройства.

И действительно, пока я собой доволен, пока считаю, что кто-то явно хуже меня, никаких шансов на изменение у меня нет. Значит, первое условие моего преображения - это осознание мной своей порочности и негодности, искреннее понимание того, какой я плохой. Но как же мне это понять и осознать, когда я понимаю и осознаю прямо противоположное? А ведь это только первый шаг, и даже его я не могу сделать. Этот первый шаг или первое условие является покаянием.
Заключение
Следующий шаг - это уже собственно преображение и изменение, когда я стараюсь измениться, стать другим, начать по-настоящему новую жизнь, начинаю борьбу со своими пороками, страстями и грехами. Этот шаг еще более сложный и трудный. Как же мне сделать его, когда я не могу сделать даже первый шаг. Я вообще ничего сам не могу. Могу ли не завидовать, не обижаться, не осуждать, не тщеславиться? Не могу! У меня так получается само собой . Что же мне делать? Когда я кругом и везде связан этим не могу , у меня все же остается одно могу , которое намного перекрывает все мои не могу . Что это такое? Что я могу?

Поскольку данная точка зрения является религиозно-идеалистической, то я могу попросить у Господа Бога, ведь Он может все . Что попросить? Во-первых, - увидеть свое настоящее духовное состояние и ужаснуться увиденному, содрогнуться от него, сокрушиться о себе. Во-вторых, - прощения моим безобразиям и помощи в моей борьбе с самим собой, со всем плохим во мне, в моем исправлении, изменении, преображении. Сам я не могу сделать ни первый, ни второй шаг, а с помощью Божией могу сделать и тот, и другой.

Святой Максим Исповедник сказал, что человек может превратить в рай всю землю, если он будет носить рай в себе самом. Революционно-материалистический путь предполагает построение земного, или социального рая, без первоначального достижения рая в человеческой душе. С религиозной точки зрения этот путь является ложным и тупиковым, поскольку внутренний рай может иметь только внутреннее же происхождение, а не внешнее. Борьба с несовершенством общественной системы - это борьба со следствием, а не с причиной, которой являются человеческие несовершенства, страсти и пороки. Поэтому сначала человеку надо достичь чистой души, а вслед за этим возможно и изменение внешних условий человеческой и общественной жизни. И действительно, если бы мы стали следовать заповеди любви к Богу и к ближнему (любому человеку), разве не стала бы тогда жизнь человечества намного лучше, чем она есть?

В данном случае уместно вспомнить о С.Н. Булгакове, который, будучи сначала приверженцем марксизма, разочаровался в нем, утверждая, что марксистское учение неспособно ответить на метафизические вопросы и глубинным образом преобразить человека. В его знаменитой работе "Героизм и подвижничество" идет речь о двух путях русской интеллигенции [17, 18]. Героизм - путь, которым идет большинство, - попытка построить новое общество с помощью внешних средств, среди которых насилие, террор и кровопролитие. Однако герой-революционер, как правило, полностью пренебрегает нравственным и духовным содержанием собственной личности. Другой путь - подвижничество, который предполагает, прежде всего, изменение и преображение собственного духовного состояния, "ибо из сердца, - по слову Евангелия, - исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления: это оскверняет человека..." (Матф. 15, 19). Первый путь предполагает подвиг внешний, второй путь требует подвига внутреннего. Мыслитель предупреждал, что путь героизма ведет Россию к трагедии. Скорее всего, декабристам, революционным демократам, народникам, социал-демократам и большевикам было чуждо покаяние, вряд ли им было знакомо сокрушенное, смиренное и плачущее о своих (а не чужих!) беззакониях сердце.

Подводя итоги нашего изложения, еще раз отметим, что сциентизм и антисциентизм являются не только и даже не столько, как принято думать, различными и мировоззренчески "нейтральными" социокультурными ориентациями, сколько, наоборот, мировоззренчески "нагруженными" интеллектуальными позициями, вполне согласующимися с определенными идейными установками, которые, в своей совокупности и взаимодополнении, образуют два противостоящих друг другу мировоззрения и две системы практической, или жизненной ориентации человека.

Мировоззренческие спутники сциентизма - это материализм, атеизм, эволюционизм, синергетика (синергетическое видение развития материального мира), детерминизм, редукционизм, волюнтаризм и революционно-материалистическое представление об изменении человека; а спутники антисциентизма - это идеализм, теизм, креационизм, телеологический аргумент, индетерминизм, антиредукционизм, провиденциализм и религиозно-идеалистический взгляд на изменение и преобразование личности.

Фактически каждый человек, даже если он не знает об этих "измах", так или иначе, прямо или косвенно, более или менее сознательно, придерживается одной из этих мировоззренческих моделей, которые, как уже говорилось, существенно влияют на его образ мыслей и поведения, и, во многом, определяют его жизнь, в силу чего и могут быть названы двумя системами жизненной навигации человека.

Предвидя возможное возражение относительно некого схематизма и "огрубления" многомерной действительности человеческой жизни и сопряженной с ней философской мысли, которыми (схематизмом и огрублением) вроде бы характеризуется данная статья, отметим, что речь в ней идет как раз о последовательных представителях материализма, атеизма, сциентизма, эволюционизма, детерминизма, редукционизма и антропоцентрического волюнтаризма, равно как и об их оппонентах. Поскольку же последовательных представителей какого-либо мировоззренческого лагеря, как правило, оказывается меньше, чем непоследовательных, то обозначенные в статье противостоящие друг другу идейные "берега" могут быть представлены в качестве "чистых типов", или "логических утопий". Однако последние, возможно, связаны не со схематизмом и огрублением действительности, а с попыткой, пусть и умозрительного, но преодоления мировоззренческой непоследовательности, свойственной действительному положению дел в виде контаминационности сознания современного (а, скорее всего, не только современного) человека, которая характеризуется тем, что в нем (сознании) вполне может сочетаться несочетаемое, как, например, антропоцентрический волюнтаризм и провиденциализм, синергетизм и телеологизм, эволюционизм и индетерминизм, материализм и антисциентизм, сциентизм и антиредукционизм и т.п. Такого рода сочетания являются более общим видом таких хорошо знакомых нам мировоззренческих сочетаний, по большей части религиозного характера, когда, например, "фрагментарные и несистематизированные христианские представления легко уживаются в массовом сознании современных православных с астрологией, оккультизмом, суевериями, идеями реинкарнации и кармической зависимости" [19, c. 177]. Вопрос же о происхождении, причинах, особенностях, разновидностях и сущности такого рода мировоззренческой непоследовательности - тема уже другого, но не менее важного и интересного, исследования.

Автор рецензируемой статьи поставил перед собой интересную задачу рассмотреть сциентизм и антисциентизм как "мировоззренчески нагруженные" "интеллектуальные позиции", и после прочтения статьи, действительно, остаётся впечатление, что автору удалось с необычной, даже неожиданной, стороны представить полемику между двумя указанными направлениями. Думается, в целом статья удалась, читать её будет интересно не только тем, кто вовлечён в дискуссии по проблематике философии науки, но и достаточно широкому кругу интересующихся философской проблематикой читателей. Ясности изложения способствует удачное структурирование текста, умелое цитирование, запоминающиеся примеры. Однако хорошие работы всегда побуждают сделать замечания, пусть и не принципиальные, но способные улучшить и рецензируемую публикацию, и последующие работы автора. Так, в нашем случае следует отметить, что введение написано "излишне формально", всё-таки это статья, а не автореферат диссертации, поэтому выделение некоторых пунктов (по усмотрению самого автора) можно было бы снять, это сделает изложение более естественным. Но в целом автор статьи придерживается научного языка, характерного как раз для журнальных публикаций. Правда, иногда встречаются всё же фрагменты, которые можно оценить то ли как опечатки, то ли как проявления стилистической небрежности, например, в первом абзаце основного текста читаем: "Однако, как то ни удивительно...", почему "то", а не привычное "это"? А чуть ниже стоит: "Попытаемся начать наше изложение, как всегда, - "с прояснения оснований"", но что должно означать в этом контексте "как всегда"? Далее, текст нескольких абзацев в пункте 6 неправильно выровнен. Имеются небольшие погрешности и в оформлении библиографического списка, например, не указаны инициалы автора источника №7 ("Основной вопрос философии": идеи и интересы // Общественные науки и современность. 2008. № 5. С. 152-162). Серьёзнее претензия к самому содержанию библиографического списка. Странным образом, в нем вообще отсутствует зарубежная литература, даже переводная, которой за последние годы выходило очень много. Почему автор ограничился только отечественными публикациями, пусть, за небольшим исключением, действительно оригинальными и заслуживающими внимания? И всё же, повторюсь, статья получилась интересной для широкого читателя, поэтому я решусь рекомендовать её к печати, даже ясли для данной публикации автор и не сочтёт возможным учесть все высказанные мной замечания.

Просто выделите и скопируйте ссылку на эту статью в буфер обмена. Вы можете также попробовать найти похожие статьи

# data[].attributes.attachment_link.title
Статья 'Сциентизм и антисциентизм как два образа философии науки, два мировоззрения и две системы жизненной навигации человека (историко-философский и общетеоретический аспекты)' - журнал 'Философская мысль' - NotaBene.ru

# data[].attributes.attachment_link.description
Правильная ссылка на статью: Гусев Дмитрий Алексеевич доктор философских наук профессор, Московский педагогический государственный университет; Московский университет им. С.Ю. Витте; Институт права и национальной безопасности, Российская академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации 115432, Россия, г. Москва, 2-й Кожуховский проезд, 12, стр. 1, оф.

# data[].attributes.headline
Лешкевич. Философия науки: традиции и новации 

# data[].attributes.subject
Лешкевич. Философия науки: традиции и новации 

# data[].attributes.body
Использованы материалы из 1 раздела, 5 темы "В чем специфика эпистемологии, гносеологии, методологии и философии науки?

# data[].attributes.attachment_link.title
Лешкевич_Философия науки традиции и новации

# data[].attributes.headline
Статья. СЦИЕНТИЗМ И АНТИ-СЦИЕНТИЗМ. Автор Кочесоков Роберт Хажисмелович

# data[].attributes.subject
Статья. СЦИЕНТИЗМ И АНТИ-СЦИЕНТИЗМ. Автор Кочесоков Роберт Хажисмелович

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Официальный сайт Кабардино-Балкарского Государственного Университета им. Х.М. Бербекова

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
В связи с неоспоримым усилением роли науки в современном обществе встает вопрос о том, благо ли это для человечества или нет. По этому вопросу в философии сложились два основных подхода: сциентизм и анти-сциентизм.

(от лат. scientia - знание, наука) - это направление, рассматривающее научное знание как наивысшую культурную ценность и определяющий фактор ориентации человека в мире. Сциентизм наиболее отчетливо проявляется в философии позитивизма. Анти-сциентизм занимает противоположную позицию. Он разделяется представителями экзистенциализма, Франкфуртской школы и др.

Сразу же оговорим, что проблему "сциентизм - анти-сциентизм" нельзя понимать упрощенно, думая, что сциентизм выступает за науку, а анти-сциентизм - против науки. Никакой человек в здравом уме не станет отрицать достижения науки, ее значение для развития общества. Равным образом никто не станет оспаривать определенные негативные последствия возрастания роли науки в жизнедеятельности общества. Проблема эта гораздо более сложная. Ее суть довольно точно сформулировал известный русский философ Н. Бердяев. Он отмечал, что "никто серьезно не сомневается в ценности науки. Наука - неоспоримый факт, нужный человеку. Но в ценности и нужности научности можно сомневаться. Наука - и научность - совсем разные вещи. Научность есть перенесение критериев науки на другие области духовной жизни, чуждые науки. Научность покоится на вере в то, что наука есть верховный критерий всей жизни духа, что установленному ей распорядку все должно покоряться, что ее запреты и разрешения имеют решающее значение повсеместно". Здесь следует оговорить, что под научностью Бердяев подразумевал сциентизм. Таким образом, речь идет о пределах и возможностях науки в жизни человека и общества.

Как это часто бывает с философскими проблемами, многие люди (можно даже уверенно сказать - подавляющее большинство) думают, что проблема "сциентизм - анти-сциентизм" это нечто далекое от их реальной жизни, насущных проблем. На самом же деле, это одна из проблем, с которой ежедневно сталкиваются все люди всех современных обществ, независимо от того, знают ли они об этом или нет. К примеру, школы, а заодно и родители должны делать мучительный выбор, что должны изучать школьники - родной язык, национальную культуру или же новые информационные технологии? На все дисциплины, увы, не хватает времени, школьники и так перегружены. А вузы должны решать, чем они должны заниматься - формировать из студентов граждан, личностей, как это раньше делали классические университеты, или же учить их навыкам успешной карьеры, как это стали делать современные университеты. Делать и то, и другое одновременно невозможно - они требуют различных парадигм образования. Нетрудно увидеть, что практически в каждом человеке мучительно борются сциентистские и анти-сциентистские стремления (аргументы).

Сциентизм и анти-сциентизм: сравнительный анализ

Чтобы понять суть расхождений между сциентизмом и анти-сциентизмом, рассмотрим вкратце, как они оценивают (1) место науки в познавательной деятельности человека, (2) место науки в культуре в целом и (3) тип формируемой ими личности.

(1) Место науки в познавательной деятельности человека.

Сциентизм, не оспаривая того обстоятельства, что ненаучные виды познания в свое время сыграли важнейшую роль в развитии человечества, вместе с тем утверждает, что в современных условиях научное познание является главным и основным способом получения знания и что другие виды познавательной деятельности не способны стать ему серьезной альтернативой. Наиболее ярко эта позиция отразилась в учении основателя позитивизма О. Конта. В развитии знания он выделял три стадии: теологическую, метафизическую и позитивную (научную). Научное знание - высшая форма знания. Поэтому сциентизм скептически относится к ненаучным видам познания.

Анти-сциентизм считает неправомерным развивать научное познание в ущерб другим видам познания. По мнению его приверженцев, ненаучные виды познания не менее эффективны и результативны, чем научное познание. Наиболее последовательно и аргументированно эту точку зрения обосновывает американский философ П. Фейерабенд. Он подчеркивает, что неправомерно сравнивать различные виды познавательной деятельности по их достижениям. Фейерабенд говорит, что споры о том, какой из них является наиболее эффективным и продуктивным, носят схоластический характер - одни виды познания преуспели в познании одних явлений, а другие - в познании других. Он констатирует: "Мы обязаны науке невероятными открытиями. Научные идеи проясняют наш дух и улучшают нашу жизнь. В то же время наука вытесняет позитивные достижения более ранних эпох и вследствие этого лишает нашу жизнь многих возможностей. Сказанное о науке справедливо и в отношении известных нам сегодня мифов, религий, магических учений. В свое время они также приводили к невероятным открытиям, также решали проблемы и улучшали жизнь людей. Нельзя забывать, сколькими изобретениями мы обязаны мифам! Они помогли найти и сберечь огонь; они обеспечили выведение новых видов животных и растений, и часто более успешно, чем это делают современные научные селекционеры; они способствовали открытию основных фактов астрономии и географии и описали их в сжатой форме; они стимулировали употребление полученных знаний для путешествий и освоения новых континентов; они оставили нам искусство, которое сравнимо с лучшими произведениями западноевропейского искусства и обнаруживает необычайную техническую изощренность; они открыли богов, человеческую душу, проблему добра и зла и пытались объяснить трудности, связанные с этими открытиями; они анализировали человеческое тело, не повреждая его, и создали медицинскую теорию, из которой мы еще и сегодня можем многое почерпнуть. При этом люди далекого прошлого совершенно точно знали, что попытка рационалистического исследования мира имеет свои границы и дает неполное знание. В сравнении с этими достижениями наука и связанная с ней рационалистическая философия сильно отстают, однако мы этого не замечаем". Фейерабенд подчеркивает, что "имеется много способов бытия-в-мире, каждый из которых имеет свои преимущества и недостатки, и что все они нужны для того, чтобы сделать нас людьми в полном смысле слова и решить проблемы нашего совместного существования в этом мире".

В силу сказанного, оптимальным вариантом, по его мнению, является анархический принцип "все дозволено". Здесь важно иметь в виду, что Фейерабенд выступает не против научного знания, а против методологического принуждения. Показательно название его работы: "Против методологического принуждения. Очерк анархистской теории познания". Он заключает, что "разделение науки и не науки не только искусственно, но и вредно для развития познания. Если мы действительно хотим понять природу, если мы хотим преобразовать окружающий нас физический мир, мы должны использовать все идеи, все методы, а не только небольшую избранную их часть".

(2) Место науки в культуре в целом.

Наука, как известно, компонент культуры. Культура в целом есть способ бытия человека в мире. В этом смысле она предназначена для самоопределения человека в мире, есть фактор ориентации человека в мире. В Новое время на фоне достижений науки сложилось мнение о том, что вся общественная жизнь должна быть "переведена" на научные основания. Еще Ф. Бэкон мечтал об обществе, функционирующем главным образом на основе достижений науки. Впоследствии многие философские направления разделяли эти убеждения. Таким образом, сциентизм считает, что из всех компонентов культуры (морали, религии, искусства, науки и др.) важнейшим и определяющим в современном обществе является наука.

Анти-сциентизм утверждает, что снижение роли других компонентов культуры чрезвычайно пагубно сказывается на жизни человека и общества. Его представители убеждены, что наука не способна заменить их, что попытки перевести их на научные основания обречены и, более того, приведут к их деградации. К примеру, не оспаривая достижения науки, анти-сциентизм отмечает, что, несмотря на все эти достижения, человечество отнюдь не стало счастливее. Напротив, самочувствие людей и человечества в целом заметно ухудшилось, по крайней мере, большинство людей смотрит в будущее отнюдь не с оптимизмом. Следовательно, наука способна решить отнюдь не все проблемы человека. Более того, утверждают приверженцы анти-сциентизма, наиболее важные проблемы человека решаются отнюдь не наукой, а другими компонентами культуры.

(3) Тип формируемой ими личности.

Сциентизм уверен, что наука формирует человека с рациональным, здравым взглядом на мир, основанным на научных знаниях, и вытесняет прежние фундаменталистские, мистические, мракобесные воззрения.

Анти-сциентизм утверждает, что наука формирует "одномерного человека" (Г. Маркузе), человека с однобокими взглядами, не признающего никаких ценностей, кроме прагматизма. Его сторонники говорят, что наука, лишенная социокультурных ориентиров, утрачивает гуманистические ценности и идеалы. Об этом говорит то обстоятельство, что многие ученые участвуют в антигуманных экспериментах, создании различных видов оружий массового уничтожения и т.д.
Что делать?
Не надо быть философом, чтобы понимать, что в идеале желательно совместить ценности и позитивные элементы всех компонентов культуры. Однако в реальной жизни приходится чем-то жертвовать. В этом смысле под сциентизмом можно понимать направление, которое считает, что усиление роли науки в жизни человека и общества даже за счет снижения роли других компонентов культуры является меньшим злом, чем усиление роли других компонентов культуры в ущерб науке. Анти-сциентизм, напротив, убежден в том, что усиление роли науки в ущерб другим компонентам культуры приносит больше зла.

Нетрудно заметить, что рациональное зерно есть в аргументах сторонников как сциентизма, так и анти-сциентизма. Борьба между ними является отражением проблемы неоднозначности вектора развития современного общества (человечества). Нам (современному человечеству) предстоит сделать чрезвычайно болезненный мировоззренческий, а, следовательно, философский выбор. Задача философии состоит в том, чтобы обосновать преимущества и недостатки того или иного мировоззренческого выбора, а мировоззренческий выбор всегда делают не философы, а само общество (человечество).

Автор:

Кочесоков Роберт Хажисмелович

# data[].attributes.attachment_link.title
Сциентизм и анти-сциентизм | Официальный сайт Кабардино-Балкарского Государственного Университета им. Х.М. Бербекова

# data[].attributes.attachment_link.description
Суть проблемы В связи с неоспоримым усилением роли науки в современном обществе встает вопрос о том, благо ли это для человечества или нет. По этому вопросу в философии сложились два основных подхода: сциентизм и анти-сциентизм. Сциентизм (от лат. scientia - знание, наука) - это направление, рассматривающее научное знание как наивысшую культурную ценность и определяющий фактор...

# data[].attributes.headline
Тема №2 Взаимосвязь науки с другими формами культуры

# data[].attributes.subject
Тема №2 Взаимосвязь науки с другими формами культуры

# data[].attributes.body
Алибаева, Артыкбаев, Бейсембаева

# data[].attributes.attachment_link.title
Тема №2 Взаимосвязь науки с др формами культуры

# data[].attributes.headline
ПостНаука. Д.Булатов. Art&Science: как наука и искусство встречаются в музейном пространстве

# data[].attributes.subject
ПостНаука. Д.Булатов. Art&Science: как наука и искусство встречаются в музейном пространстве

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Art&Science (англ. "искусство и наука") - это область современного искусства, представители которой используют различные концептуальные основания, научно-исследовательские методики и новые технологии при создании своих работ.

Дмитрий Булатов, художник, теоретик искусства, куратор Балтийского филиала ГМИИ им. А. С. Пушкина:

- Мы живем в условиях избыточности технологического прогресса, который культура не успевает "адаптировать" к человеку. С точки зрения обывателя, наука и технологии несут системную новизну, которая совершенно несовместима с реалиями вчерашнего дня. Люди очень мало знают о науке и технологиях и тех возможностях, которые они открывают. Это непонимание зачастую рождает пессимистические, катастрофические представления о научном прогрессе. И единственная возможность восстановить чувство причастности к стремительно уходящим в отрыв технологиям - развивать воображение, моделируя эти технологии в виде художественных образов.

Дмитрий Булатов, художник, теоретик искусства, куратор Балтийского филиала ГМИИ им. А. С. Пушкина:

- Один из важных вопросов, которым задаются художники Art&Science, - как быть современным? Дело в том, что художник, который работает в этой области, существует на пересечении очень разных временных координат. С одной стороны, он живет в современности, которая требует высокой социальной скорости и технологической адекватности. С другой стороны, он относится к длительной, многовековой традиции искусства, которая нивелирует понятие времени. Хороший художник стремится не только быть современным, но и сделать так, чтобы его произведение обрело свое место на оси истории искусства. И если инженер в своих решениях отталкивается от самых новых идей, художник может обращаться к более старым мотивам и практикам, например древнегреческим или средневековым, - здесь его никто не ограничивает.

Дмитрий Булатов, художник, теоретик искусства, куратор Балтийского филиала ГМИИ им. А. С. Пушкина:

- Благодаря "влажным" технологиям на наших глазах оформился целый класс полуживых произведений искусства, так называемых semi-living. Это была настоящая революция: мы привыкли иметь дело со статичными произведениями, не меняющимися со временем, - картинами, скульптурой. А полуживые произведения искусства требуют за собой ухода, они растут, изменяются. Произведения традиционных медиа играют роль знака: если на картине изображена корова на лугу, она может метафорически обозначать спокойствие, экологичность, плодовитость. То есть мы имеем знак и некое означающее, которое отсылает к реальности за пределами этой картины.

Все иначе с полуживыми произведениями искусства. С одной стороны, это знак, который вроде как должен отсылать к реальности. А с другой стороны, это сама реальность, живой организм, который растет и изменяется. Таким образом различия между искусственной моделью (знаком) и реальным миром схлопываются. В этом смысле нам еще предстоит научиться воспринимать новый носитель художественной информации "текуче", через призму таких произведений искусства, которые занимают промежуточное место в классификации между "искусственной" и "естественной" жизнью. Различия между подлинностью и поддельностью отныне будут носить вероятностный характер и зависеть только от нас.

Дмитрий Булатов, художник, теоретик искусства, куратор Балтийского филиала ГМИИ им. А. С. Пушкина:

- Гибридные и живые произведения требуют гибридных экспозиционных площадок. Это может быть что-то среднее между музеем и зоопарком или центром современного искусства и естественно-научным музеем. Потому что за технологическими элементами художественного произведения должна стоять специальная инфраструктура, которая поддерживает эту сущность в жизнеспособном состоянии.

Кроме того, требуется присутствие продвинутых медиаторов, которые могут следить за этим оборудованием и объяснять зрителю суть наблюдаемых процессов. Задача кураторов и продюсеров выставочных проектов с участием произведений Art&Science в том, чтобы публика получала адекватное представление о необычных экспонатах, издающих какие-то странные звуки или, напротив, не привлекающих к себе внимание. Например, в своей кураторской практике я использую дополнительные видеодокументальные средства: произведения должны сопровождаться короткими роликами обо всех этапах разработки проекта.

# data[].attributes.attachment_link.title
Art&Science: как наука и искусство встречаются в музейном пространстве - все самое интересное на ПостНауке

# data[].attributes.attachment_link.description
Art&Science (англ. "искусство и наука") - это область современного искусства, представители которой используют различные концептуальные основания, научно-исследовательские методики и новые технологии при создании своих работ. Дмитрий Булатов, художник, теоретик искусства, куратор Балтийского филиала ГМИИ им. А. С. Пушкина: - Мы живем в условиях избыточности технологического прогресса, который культура не успевает "адаптировать" к человеку.

# data[].attributes.headline
Книга "Религия и наука:история и современность" Иен Барбур

# data[].attributes.subject
Книга "Религия и наука:история и современность" Иен Барбур

# data[].attributes.body
освещает основные проблемы осмысления религии в век науки, в том числе — использование "научного метода" в исследовании религиозных вопросов;"новый взгляд на природу", где доктрина творения и научные теории не противоречат, но дополняют друг друга и вступают в диалог

# data[].attributes.headline
Бертран Рассел. Наука и религия 

# data[].attributes.subject
Бертран Рассел. Наука и религия 

# data[].attributes.attachment_link.title
Бертран Рассел. Наука и религия (Главы из книги)

# data[].attributes.headline
Что общего между наукой и искусством?

# data[].attributes.subject
Что общего между наукой и искусством?

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Разместите свой сайт в Timeweb

Timeweb - компания, которая размещает проекты клиентов в Интернете, регистрирует адреса сайтов и предоставляет аренду виртуальных и физических серверов. Разместите свой сайт в Сети - расскажите миру о себе!

VDS

Производительность и масштабируемые ресурсы для вашего проекта. Персональный сервер по цене виртуального хостинга.

Выделенные серверы

Быстрая загрузка вашего сайта, бесплатное доменное имя, SSL-сертификат и почта. Первоклассная круглосуточная поддержка.

# data[].attributes.attachment_link.title
Домен припаркован в Timeweb

# data[].attributes.attachment_link.description
Timeweb - компания, которая размещает проекты клиентов в Интернете, регистрирует адреса сайтов и предоставляет аренду виртуальных и физических серверов. Разместите свой сайт в Сети - расскажите миру о себе! Производительность и масштабируемые ресурсы для вашего проекта. Персональный сервер по цене виртуального хостинга. Быстрая загрузка вашего сайта, бесплатное доменное имя, SSL-сертификат и почта.

# data[].attributes.attachment_caption
Алибаева, Артыкбаев, Бейсембаева, Хамит, Собакарь

# data[].attributes.headline
Тема №3. Воздействие науки на потребности человека

# data[].attributes.subject
Тема №3. Воздействие науки на потребности человека

# data[].attributes.headline
Пирамида потребностей Маслоу

# data[].attributes.subject
Пирамида потребностей Маслоу

# data[].attributes.attachment_link.title
Пирамида потребностей Маслоу [Sprouts]

# data[].attributes.headline
История науки 

# data[].attributes.subject
История науки 

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Исто́рия нау́ки - развитие разнообразных наук или история современного научного мировоззрения: картина исторического развития научных учений, фактов и явлений, фиксируемых наукой, методологий, представлений, мировоззрений, процессов и проблем, влияние которых может быть прослежено во времени.

Наука, в частности, представляет собой совокупность эмпирических, теоретических и практических знаний о мире, полученных научным сообществом. Поскольку с одной стороны наука представляет объективное знание, а с другой - процесс его получения и использования людьми, добросовестная историография науки должна принимать во внимание не только историю мысли, но и историю развития общества в целом.

Изучение истории современной науки опирается на множество сохранившихся оригинальных или переизданных текстов. Однако сами слова "наука" и " учёный " вошли в употребление лишь в XVIII-XX веках, а до этого естествоиспытатели называли своё занятие "натуральной философией".

Хотя эмпирические исследования известны ещё с античных времён (например, работы Аристотеля и Теофраста), а научный метод был в своих основах разработан в Средние века (например, у Ибн аль-Хайсама, Аль-Бируни или Роджера Бэкона), начало современной науки восходит к Новому времени, периоду, называемому научной революцией, произошедшей в XVI-XVII веках в Западной Европе.

Научный метод считается столь существенным для современной науки, что многие учёные и философы считают работы, сделанные до научной революции, "преднаучными". Поэтому историки науки нередко дают науке более широкое определение, чем принято в наше время, чтобы включать в свои исследования период Античности и Средневековья.

Развитие науки было составной частью общего процесса интеллектуального развития человеческого разума и становления человеческой цивилизации. Нельзя рассматривать развитие науки в отрыве от следующих процессов:

Первой и главной причиной возникновения науки является формирование субъектно-объектных отношений между человеком и природой, между человеком и окружающей его средой. Это связано, в первую очередь, с переходом человечества от собирательства к производящему хозяйству. Так, уже в эпоху Палеолита человек создаёт первые орудия труда из камня и кости - топор, нож, скребло, копьё, лук, стрелы, овладевает огнём и строит примитивные жилища. В эпоху Мезолита человек плетёт сеть, делает лодку, занимается обработкой дерева, изобретает лучковое сверло. В период Неолита (до 3000 г. до н. э.) человек развивает гончарное ремесло, осваивает земледелие, занимается изготовлением глиняной посуды, использует мотыгу, серп, веретено, глиняные, бревенчатые, свайные постройки, овладевает металлами. Использует животных в качестве тягловой силы, изобретает колёсные повозки, гончарное колесо, парусник, меха. К началу первого тысячелетия до нашей эры появляются орудия труда из железа.

Второй причиной формирования науки является усложнение познавательной деятельности человека. "Познавательная", поисковая активность характерна и для животных, но в силу усложнения предметно-практической деятельности человека, освоения человеком различных видов преобразующей деятельности, происходят глубокие изменения в структуре психики человека, строении его мозга, наблюдаются изменения в морфологии его тела.

К одной из первоочередных проблем истории науки относят проблему периодизации. Обычно выделяют следующие периоды развития науки:

- зарождение науки в цивилизациях Древнего Востока: астрологии, доевклидова геометрия, грамоты, нумерологии.

Античная наука - формирование первых научных теорий (атомизм) и составление первых научных трактатов в эпоху Античности: астрономия Птолемея, ботаника Теофраста, геометрия Евклида, физика Аристотеля, а также появление первых протонаучных сообществ в лице Академии.

Средневековая магическая наука - формирование экспериментальной науки на примере алхимии Джабира ибн Хайяна.

Научная революция и классическая наука - формирование науки в современном смысле в трудах Галилея, Ньютона, Линнея.

Неклассическая (постклассическая) наука - наука эпохи кризиса классической рациональности: теория эволюции Дарвина, теория относительности Эйнштейна, принцип неопределённости Гейзенберга, теория Большого Взрыва, теория катастроф Рене Тома, фрактальная геометрия Мандельброта.

Возможно и другое деление на периоды:

Доклассический (ранняя античность, поиск абсолютной истины, наблюдение и размышление, метод аналогий).

Классический (XVI-XVII вв., появляется планирование экспериментов, введён принцип детерминизма, повышается значимость науки).

Неклассический (конец XIX в., появление мощных научных теорий, например, теории относительности, поиск относительной истины, становится ясно, что принцип детерминизма не всегда применим, а экспериментатор оказывает влияние на поиск эксперимента).

Накопление знаний происходит с появлением цивилизаций и письменности; известны достижения древних цивилизаций (египетской, месопотамской и т. д.) в области астрономии, математики, медицины и др. Однако в условиях господства мифологического, дорационального сознания эти успехи не выходили за чисто эмпирические и практические рамки. Так, например, Египет славился своими геометрами; но если взять египетский учебник геометрии, то там можно увидеть лишь набор практических рекомендаций для землемера, изложенных догматически ("если хочешь получить то-то, делай так-то и так-то"); понятие же теоремы, аксиомы и особенно доказательства было этой системе абсолютно чуждо. Действительно, требование "доказательств" показалось бы почти кощунством в условиях, предполагавших авторитарную передачу знания от учителя к ученику.

Можно считать, что истинный фундамент классической науки был заложен в Древней Греции, начиная примерно с VI в. до н. э., когда на смену мифологическому мышлению впервые пришло мышление рационалистическое. Эмпирия, во многом заимствованная греками у египтян и вавилонян, дополняется научной методологией: устанавливаются правила логических рассуждений, вводится понятие гипотезы и т. д., появляется целый ряд гениальных прозрений, как например теория атомизма. Особенно важную роль в разработке и систематизации как методов, так и самих знаний сыграл Аристотель.

Исламский Восток

С развитием филологических и естественных наук в Багдадском халифате, а затем и в других арабских государствах возникают научно-учебные центры: начиная с VIII века грамматические школы в Басре, Куфе и Багдаде. В 830 году в Багдаде создана академия "Дар аль-улюм" ("Дом наук"). В 972 году в Каире основан университет аль-Азхар. Высокого развития достигло образование на арабо-пиренейских землях. В X веке в одной только Кордове было 27 медресе, где преподавали медицину, математику, астрономию, философию.

Исторической заслугой арабов является то, что они, переняв достижения науки античного времени, развили её дальше и передали народам Запада, став, таким образом, будто мостом между античностью и современной цивилизацией. Произведения Евклида, Архимеда и Птолемея стали известны Западной Европе благодаря арабам [источник не указан 3374 дня ]. Труд Птолемея "Мегале синтаксис" ("Великое построение") известно Западной Европе в арабском переводе как "Альмагест". Имея представление о шарообразности земли, арабы в 827 году в Сирийской пустыне измерили дугу меридиана для определения размеров земного шара, исправили и дополнили астрологические таблицы, дали названия многим звёздам ( Вега, Альдебаран, Альтаир). В Багдаде, Самарканде и Дамаске существовали обсерватории. Позаимствовав индийскую цифровую систему, арабские учёные начали оперировать большими числами, от них пошло понятие " алгебра", употреблённое впервые узбекским математиком Аль-Хорезми (780-847). В области математики Ал-Баттани (850-929) разработал тригонометрические функции (синус, тангенс, котангенс), а Абу-л-Вафа (940-997) сделал ряд выдающихся открытий в области геометрии и астрономии. Использовав труд Галена и Гиппократа, арабские учёные развили медицину, изучили лечебные свойства ряда минералов и растений. Ибн аль-Байтар дал описание более 2600 лекарств и лекарственных и других растений в алфавитном порядке, в том числе около 300 новых. Медицинские знания арабов были сведены в одно целое хирургом госпиталя в Багдаде Мухаммедом ар-Рази (865-925) и ибн Сина Абу Али (Авице́нна; 980-1037), произведение которого "Канон медицины" стал настольной книгой западноевропейских врачей XII-XVII веков. Арабская офтальмология имела близкое к современному представление о строении глаза. Ряд открытий с фармакологической химией сделал алхимик Джабир ибн Хайян (721-815). Арабы ознакомили народы разных стран, в том числе и Западной Европы, с совершенными изделиями из железа, стали, кожи, шерсти и т. д., позаимствовали у китайцев компас, порох, бумагу, завезли в Западную Европу коноплю, рис, тутового шелкопряда, краску индиго; позаимствовали в Китае и продвинули далеко на Запад культуру хлопчатника; впервые начали производить тростниковый сахар, акклиматизировали большое количество садовых и сельскохозяйственных культур.

В Византийской империи возрождение древних наук и искусств началось в середине IX века под началом епископа Льва Математика. Там в Магнаврском дворце была открыта высшая школа, где её преподаватели стали собирать хранившиеся в монастырях старинные книги. Придворные грамматики собрали большую библиотеку античных рукописей и создали много компиляций трудов по законоведению, истории и агрономии. Таким образом люди заново узнали о Платоне, Аристотеле, Евклиде и даже о шарообразности Земли.

Латинский Запад

Распространившееся в Европе христианство упразднило взгляд на историю, как на повторяющиеся периоды ( Христос, как историческая личность, явился на земле только единственный раз) и создало высокоразвитую богословскую науку (родившуюся в ожесточённых богословских спорах с еретиками в эпоху Вселенских Соборов), построенную на правилах логики. Однако, после разделения церквей в 1054 году, в западной (католической) части обострился кризис богословия[источник не указан 3428 дней ].

Единственными центрами образованности в этот период являлись монастырские школы. Впрочем, они были предназначены прежде всего для самих монахов, да и программа обучения была ограничена общей грамотой и изучением Библии. Однако были и исключения: светские науки изучались в некоторых монастырях Ирландии, а также в знаменитом Вивариуме - монастыре на побережье Ионийского моря, организованном римским аристократом Кассиодором в VI веке н. э.

Церковное начальство относилось достаточно подозрительно к светским наукам. Так, римский папа Григорий I (ок. 550-604 гг.) писал венскому епископу:

Дошло до нас, о чём мы не можем вспомнить без стыда, а именно, что ты обучаешь кого-то грамматике. Известие об этом поступке, к которому мы чувствуем великое презрение, произвело на нас впечатление очень тяжёлое.

Однако именно церковные деятели, как наиболее образованные люди своего времени, явились первыми распространителями научных знаний в средневековой Европе. Так, большую популярность получили энциклопедии античных естественнонаучных знаний, составленные испанским епископом Исидором Севильским (ок. 560-636) - Этимологии и О природе вещей. Уровень этих сочинений, впрочем, был сравнительно невысок; так, описывая научное представление о шарообразности Земли, Исидор отдаёт дань и архаической концепции плоской Земли.

Существенно более высоким был уровень написанного несколько позже трактата О природе вещей британского монаха Беды Достопочтенного (ок. 672-735). В сочинении Об исчислении времени Беда ясно излагает концепцию шарообразности Земли и объясняет с её помощью неравенства светлого и тёмного времён суток. Беда был известен также как знаток астрономии, специалист по трудной календарной проблеме - вычислению даты Пасхи.

Каролингский период (IX-XI века)

Первоначально образовательная реформа Карла Великого коснулись лишь знати: монастырские школы, где обучались дети из окрестных деревень, были в значительной мере закрыты. Тем не менее, процессы, запущенные Карлом Великим, привели к постепенному росту образованности среди широких слоёв горожан. По сравнению с монастырскими, городские школы IX-XI веков (работавшие, как правило, при кафедральных соборах) имели значительно более широкие программы обучения: наряду с богословием, там преподавались также свободные искусства, светская литература. Это привело к значительному подъёму интереса к науке.

Основными источниками научных знаний европейцев были энциклопедические и комментаторские труды древнеримских авторов - Плиния, Марциана Капеллы, Макробия, Халкидия. Вместе с тем, ряд писателей этого периода основывались на каких-то ненаучных, фантастических источниках; так, Павел Диакон, Ноткер Заика и некоторые другие авторы упоминали о существовании различных вымышленных существ, таких как люди с пёсьими головами, минотавры, василиски, различные безголовые, одноногие, одноглазые люди и т. п. (эти слухи повторялись вплоть до XIII века).

Важным событием этого периода было создание в 847 году немецким богословом, аббатом Рабаном Мавром (учеником Алкуина) 22-томной энциклопедии О природе вещей. Дух средневековья проявился в том, что Рабан описывал не только объективные "свойства слов и природу вещей", сколько их мистическое толкование в духе христианства. 22 тома энциклопедии Рабана символически соответствуют двадцати двум книгам Ветхого завета и трактуются как пропедевтическое введение к Новому завету.

В этот период начала интенсивно развиваться и схоластика, представлявшая собой богословие, основанное не только на Откровении, но и на логических рассуждениях. Представителями этого направления были Иоанн Скот Эриугена (ок. 810-878), Ансельм Кентерберийский (1033-1109), Беренгар Турский (ок. 1000-1088), Иоанн Росцелин (ок. 1050-1122).

Впрочем, этот период отмечен и резкими выступлениями против науки и светской философии. Лидером этого движения стал влиятельный итальянский религиозный деятель XI века, кардинал Пётр Дамиани (1006/1007-1072). Он говорил:

К чему наука христианам? Разве зажигают фонарь, чтобы видеть солнце? ... Платон исследует секреты таинственной природы, определяет орбиты планет и рассчитывает движение звёзд - я с презрением отвергаю всё это. Пифагор выделяет на сфере Земли параллели - я не испытываю к этому никакого почтения... Евклид бьётся над запутанными задачами о своих геометрических фигурах - я также отвергаю его.

В трактате О божественном всемогуществе Дамиани утверждает, что если бы Бог захотел, он мог бы изменить даже прошлое, хотя это и выглядит логически невозможным. Поскольку развитие науки и само её существование невозможно без логики, этот тезис поставил бы крест на развитии науки и рационального познания вообще.

В XII столетии культура приобрела значительно более светский характер, чем в предшествующую эпоху. Этот период отмечен значительными изменениями в европейской культурной жизни: появлением поэзии вагантов, созданием таких знаменитых литературных произведений, как цикл о короле Артуре и легенда о Тристане и Изольде, разработка нового стиля в архитектуре - готики. Продолжала развиваться схоластика, отмеченная, в частности, такими именами, как Пьер Абеляр и Гильберт Порретанский. Философы повернулись лицом к античному наследию. Как сказал французский мыслитель начала XII века Бернар Шартрский,

Мы - карлики, взобравшиеся на плечи гигантов. Мы видим больше и дальше, чем они, не потому, что взгляд у нас острее и сами мы выше, но потому, что они подняли нас вверх и воздвигли на свою гигантскую высоту.

Положительные изменения коснулись и науки.

До XII века в Европе практически не было научной литературы на латинском языке. Однако ещё в X-XI вв. некоторые любознательные европейцы совершали паломничество за знаниями в Испанию, где находились крупные научные центры арабского мира (в их числе был, например, Герберт Орильякский - будущий римский папа Сильвестр II). Они возвращались домой с ценным багажом книг на арабском языке, которые тут же переводились на латынь. Однако интенсивный процесс перевода арабской научной литературы, включая сочинения древнегреческих учёных, начался в XII столетии. Самым активным деятелем этого движения был работавший в Толедо итальянец Герардо Кремонский (ок. 1114-1187), который перевёл с арабского на латынь более 70 книг по математике, астрономии, оптике, философии, медицине. В их числе были Птолемея, Евклида, , О Небе и другие естественнонаучные трактаты Аристотеля, Об измерении круга Архимеда, медицинские трактаты Гиппократа и Галена, а также труды мусульманских учёных Сабита ибн Корры, ал-Кинди, Авиценны, ал-Хайсама, ал-Фараби, ар-Рази.

Другим выдающимся переводчиком с арабского на латынь был английский философ и путешественник Аделард из Бата (ок. 1080-1160). В частности, он перевёл с арабского на латынь Начала Евклида и Зидж (астрономические таблицы вместе с теоретической частью астрономии) ал-Хорезми, впервые познакомив европейцев с тригонометрией. Продуктивная школа переводчиков действовала также на Сицилии.

Ещё в XI веке один из основоположников схоластики Ансельм Кентерберийский утверждал, что Бог в своей благости пообещал не менять установленного им порядка природы, тем самым добровольно ограничив своё всемогущество. Позднее аналогичной точки зрения придерживался и Пьер Абеляр: при сотворении мира Бог дал природе всё, что ей необходимо, так что теперь для её существования не нужны какие-либо воздействия со стороны Творца. В начале XII века получила распространение философская концепция, согласно которой мир, хоть и сотворён Богом, но в дальнейшем развивался на основе своих собственных (Богом данных) законов; человеку, сотворённому по образу и подобию Божиему, дан разум, благодаря которому они в состоянии эти законы познать, и только в том случае, если рациональное объяснение невозможно, следует ссылаться на непосредственное вмешательство Господа. Одним из ярчайших представителей этого направления является Аделард из Бата, выразивший его в сочинении Естественные вопросы. Эта точка зрения получила наглядное воплощение в трудах группы натурфилософов Шартрской школы - Гильома из Конша, Тьерри из Шартра и Бернарда Сильвестра. Шартрские мыслители развивали натуралистические концепции, в которых развитие мира не предполагает прямого божественного вмешательства.

Рационалистические и натуралистические взгляды Абеляра, Аделарда и натурфилософов Шартрской школы подвергались ожесточённой критике консервативных религиозных деятелей. О них упоминает в своём сочинении Философия мира Гильом из Конша:

Они сами по себе невежественны в вопросах сил природы и желают, чтобы все люди разделяли их невежество; они не хотят, чтобы кто-либо проводил исследования, но предпочитают, чтобы мы верили как крестьяне, не вопрошая о естественных причинах вещей. Мы, однако, говорим, что причины всего должны быть расследованы... Но эти люди,... если они знают, что кто-то предаётся исследованиям, объявляют его еретиком.

Неформальным лидером ортодоксов был аббат Бернар Клервоский, один из влиятельнейших религиозных деятелей средневековья. Бернар решительно осуждал познание природы ради самого познания, а также любые попытки разобраться с помощью разума в сути самой религии. Он был инициатором нескольких инквизиционных процессов против философов, проявлявших самостоятельность мышления ( Пьера Абеляра и Гильберта Порретанского), пусть даже и в рамках католичества. Один из соратников Бернара предъявил обвинение в ереси и Гильому из Конша.

Стремясь сделать теологию наукой, схоластики ставили вопрос не только о том, какой может быть наука, но и о том, почему она должна быть. Схоластики исходили из того, что в познании нужно различать его содержание и деятельность. У них это различие являлось незыблемым потому, что аналогию ему они находили в вере, где различается объективная и субъективная стороны. Содержание христианской веры неизменно, тогда как акт веры и способы восприятия её содержания изменяются согласно разнообразию верующих.

По представлениям схоластиков, предметом науки служат не вещи сами по себе, но общее и необходимое в вещах. Знание об отдельном, как оно даётся чувственным восприятием, имеет своё значение не само по себе, а только для практических нужд. Другой вывод из данного понятия о науке заключается в том, что наука хотя направляется на общее, но своим объектом имеет не общие понятия сами по себе, а вещи, которые мыслятся при их посредстве: только логика составляет здесь исключение. Такими определениями науке обеспечивается её реальное содержание. Однако, это можно сказать только о том направлении средневековой мысли, которое называется реализмом: схоластический реализм именно понимает общее как реально сущее в вещах, между тем как другое, противоположное ему направление - номинализм - содержанием знания ставит только понятия, слова и имена. Третье следствие - то, что есть множество наук, так как существует множество вещей, которые могут быть их объектом. Не только знанию отдельного как условию частных поступков, но также и науке как целому схоластики придавали нравственное значение и тем думали дать ответ на вопрос, почему наука должна быть.

В эпоху Возрождения происходит поворот к эмпирическому и свободному от догматизма рационалистическому исследованию, во многом сравнимый с переворотом VI в. до н. э. Этому способствовало изобретение книгопечатания (середина XV века), резко расширившего базу для будущей науки. Прежде всего происходит становление гуманитарных наук, или studia humana (как называли их в противоположность богословию - studia divina); в середине XV в. Лоренцо Валла издаёт трактат " О подложности Константинова дара", заложив тем самым основы научной критики текстов, сто лет спустя Скалигер закладывает основы научной хронологии.

Параллельно идёт стремительное накопление новых эмпирических знаний (особенно с открытием Америки испанцами и началом эпохи Великих географических открытий португальцами), подрывающее картину мира, завещанную классической традицией. Жестокий удар по ней наносит и теория Коперника. Возрождается интерес к биологии и химии.

Современное экспериментальное естествознание зарождается только в конце XVI века. Его появление было подготовлено протестантской Реформацией и католической Контрреформацией, когда под вопрос были поставлены самые основы средневекового мировоззрения. Так же как Лютер и Кальвин преобразовали религиозные доктрины, работы Коперника и Галилея привели к отказу от астрономии Птолемея, а труды Везалия и его последователей внесли существенные поправки в медицину. Эти события положили начало процессу, ныне называемому научной революцией.

Научная революция в естествознании привела к переменам в философии и общественных науках, развитие которых в этот период перестало зависеть от богословских споров. Кант и Юм положили начало светской философии, а Вольтер и распространение атеизма полностью отстранили церковь от решения философских вопросов для всё более многочисленных слоёв населения Европы. Труды Адама Смита и Давида Рикардо заложили основы современной экономики, а американская и французская революции - современного политического устройства мира.

В начале XX века в физике началась новая революция. Классическая механика Ньютона оказалась несовершенной, а её применимость - ограниченной. Для описания явлений микромира Макс Планк и Нильс Бор заложили основы квантовой механики, а для очень больших расстояний и скоростей, сравнимых со скоростью света, Альберт Эйнштейн предложил теорию относительности. Уже в 1920-х годах аппарат квантовой теории был развит Гейзенбергом и Шрёдингером так, чтобы с математической точностью описывать наблюдаемое в эксперименте поведение элементарных частиц, а астрономические наблюдения Эдвина Хаббла подтвердили соответствие поведения далёких галактик уравнениям Эйнштейна и позволили впоследствии создать теорию Большого взрыва, объясняющую происхождение и наблюдаемое ныне развитие Вселенной.

Вторая мировая война стимулировала работы по созданию атомной бомбы, которыми начались физические эксперименты, требующие огромных капиталовложений, создания больших машин и работы всё большего количества учёных. Их главным работодателем стали правительства, которые поняли значимость наук и технологий как для армии, так и для промышленности.

История современной химии начинается со знаменитой книги Роберта Бойля "Химик-скептик" (1661), с которой в науке началось утверждение критического метода мышления, а также работ Каллена, Блэка и других медицинских химиков, широко применявших в своей работе количественные методы. Следующий важный шаг был сделан Антуаном Лавуазье, который отверг господствующую в то время теорию флогистона, разработал кислородную теорию горения и сформулировал закон сохранения массы (независимо от него этот закон был также сформулирован Михаилом Ломоносовым).

В 1820-х годах осуществлённый Вёлером химический синтез мочевины открыл эпоху органической химии. В течение XIX века химики синтезировали сотни органических соединений, а к концу столетия научились использовать в качестве сырья для промышленного химического синтеза нефть. В XX веке нефть стала не только топливом, но и источником для производства новых синтетических материалов, в частности, тканей и пластмасс.

Она была основана на открытиях Луи Пастера, который связал гниение, брожение и болезни с микроорганизмами. Ему же в 1880 году удалось создать вакцину от бешенства, а также изобрести пастеризацию.

В отличие от работ Дарвина, скромная публикация монаха из Моравии Грегора Менделя (1866) в течение длительного времени не привлекала никакого внимания. Лишь в начале XX века учёные обнаружили, что этот человек на десятилетия опередил их в исследовании законов наследственности. После этого начался расцвет сначала классической, а затем и молекулярной генетики, которая оказалась едва ли не главной движущей силой развития биологии в XX веке. К 1953 году Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик, основываясь на исследованиях Розалинды Франклин и Морисa Уилкинсa, предложили общепринятую ныне модель структуры и функции ДНК. Во второй половине XX века разрабатывались методы генной инженерии, а к началу XXI века учёные имели в своём распоряжении полные структуры геномов человека и целого ряда других организмов, важных для дальнейшего развития биологии, медицины и сельского хозяйства.

Успешное использование научного метода в естественных науках впоследствии привело к применению той же методологии к изучению поведения человека и его социальной жизни.

Уже в начале XX века теории Фрейда считали не очень научными. В это время были разработаны атомистический подход Эдварда Титченера, бихевиоризм Джона Уотсона и ряд других направлений. К концу XX века было развито ещё несколько новых междисциплинарных областей, в совокупности получивших название когнитивных наук. В них для исследования используют методы эволюционной психологии, лингвистики, информатики, нейробиологии и философии. Распространились новые методы изучения активности мозга, такие как позитронно-эмиссионная и компьютерная томография, а также работы с искусственным интеллектом.

Основа классической политической экономии была заложена Адамом Смитом в его знаменитой работе " Исследование о природе и причинах богатства народов" (1776). Смит критиковал популярную в его время теорию меркантилизма и отстаивал свободу торговли и разделения труда. Он считал, что большая экономика может быть саморегулирующейся, если её движущей силой является частный интерес. Эти выводы являются основой современного либерализма. Смит одним из первых сделал вывод о том, что товары обмениваются пропорционально затратам рабочего времени на их производство ( трудовая теория стоимости). Но последовательное применение этого принципа, в том числе и к рынку труда, приводило к противоречию с наблюдаемой действительностью. Согласно выводам Смита, в свободной конкурентной среде капиталист не должен систематически получать прибыль, прибыль возможна лишь эпизодично, как случайное отклонение от точки равновесия. Позже Карл Маркс предложил другую модель экономической системы - теорию прибавочной стоимости. Согласно этой теории, при капитализме товаром становится рабочая сила, применение которой в производстве создаёт новую стоимость, которая по своему размеру больше, чем стоимость рабочей силы. Излишек стоимости в форме прибыли на капитал присваивает капиталист - хозяин средств производства.

Полемизируя с марксистами, экономисты австрийской школы отказались от анализа природы прибыли и предложили теорию предельной полезности.

Ранним предшественником социологов можно считать арабского средневекового автора Ибн Хальдуна. Но современная социология также начинается в XIX веке с работ Эмиля Дюркгейма, Макса Вебера, Георга Зиммеля и других учёных. Их целью были понимание социальной структуры, связей между социальными группами, а также разработка средств от дезинтеграции общества и для его рациональной модернизации. Социологические исследования на микроуровне, начатые Зиммелем, стали особенно популярны в американской науке, видными представителями которой являются Джордж Герберт Мид, Герберт Блумер и Толкотт Парсонс, основоположник структурного функционализма. Среди других направлений, разрабатывавшихся в XX веке, можно также отметить школу Ирвина Гофмана и теорию рационального выбора.

Хотя изучение политики имеет очень давние традиции, как современная наука политология появилась даже позднее многих других общественных наук. Она образовалась на стыке истории, политической философии, этики, политической экономии и других областей науки и философии. Кроме исследования политических феноменов, у политологии, как и у этики, имеется нормативная часть, задачей которой является определение характеристик и функций идеальной формы правительства.

В XIX-XX веках в связи с развитием идеологии, бихевиоризма и международных отношений в политологии появилось несколько новых направлений: теория избирательной системы, теория игр, геополитика/ политическая география, политическая экономия, политическая психология/ политическая социология, теория государственного управления, сравнительный политический анализ, теория конфликтов.

Основные международные научные организации в которые входят учёные из России:

Введение в историю мировой науки и техники: Проспект курса лекций / В. Е. Еремеев. - М.: Восточная литература, 2012. - 304 с. - 150 экз. - ISBN 978-5-02-036510-0. (в пер.)

Густерин П. В. Первый российский востоковед Дмитрий Кантемир / First Russian Orientalist Dmitry Kantemir. - М.: Восточная книга, 2008. - 112 с. - 1000 экз. - ISBN 978-5-7873-0436-7

Джуа М. История химии. - М.: Мир, 1966. - 452 с.

Бартольд В. В. Мусульманский мир // Сочинения. Т. VI. М., 1966

Большаков О. Г. Средневековый арабский город // Очерки истории арабской культуры (V-XV вв.).- М.: Главная редакция восточной литературы издательства "Наука", 1982.

Минеев В. В. Введение в историю и философию науки - Изд. 4-е, перераб. и доп. - М. - Берлин: Директ-Медиа, 2014. - 639 с.

Clagett M. The Science of Mechanics in the Middle Ages. - Madison: Univ. of Wisconsin Pr., 1959.

Dales R. C. Medieval Deanimation of the Heavens // Journal of the History of Ideas. - 1980. - Vol. 41. - P. 531-550.

Eastwood B. S. Ordering the Heavens: Roman Astronomy and Cosmology in the Carolingian Renaissance. - Leiden: Brill, 2007.

Franklin A. Principle of inertia in the Middle Ages // Am. J. Phys.. - 1976. - Vol. 44. - P. 529-545. (недоступная ссылка)

Grant E. Physical Science in the Middle Ages. - New York: John Wiley and Sons, 1971.

Grant E. Much Ado About Nothing: Theories of Space and Vacuum from the Middle Ages to the Scientific Revolution. - Cambridge University Press, 1981.

Grant E. God and Reason in the Middle Ages. - Cambridge University Press, 2001.

Grant E. A History of Natural Philosophy From the Ancient World to the XIX century. - New York: Cambridge University Press, 2007.

Grant E. Planets, Stars, and Orbs: The Medieval Cosmos, 1200-1687. - Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Gregory A. Eureka! The Birth of Science. - Icon Books Ltd, 2001.

Harrison P. Voluntarism and Early Modern Science // History of Science. - 2002. - Vol. 40. - P. 63-89. Архивировано 7 марта 2015 года.

Kaye S. M. Was there no evolutionary thought in the middle ages? The case of William of Ockham // British Journal for the History of Philosophy. - 2006. - Vol. 14(2). - P. 225-244.

Kren C. Homocentric Astronomy in the Latin West. The De reprobatione ecentricorum et epiciclorum of Henry of Hesse // Isis. - 1968. - Vol. 59. - P. 269-281.

North J. The Norton history of astronomy and cosmology. - Ne York, London: W.W. Norton & Company, 1995.

Pedersen O. The first universities: studium generale and the origins of university education in Europe. - Cambridge University Press, 1997.

Sarnowsky J. Concepts of Impetus and the History of Mechanics // in: Mechanics and Natural Philosophy Before the Scientific Revolution, ed. by W.R. Laird and S. Roux. - 2007. - Vol. 254. - P. 121-145. (недоступная ссылка)

Sylla E. Medieval quantification of qualities: The "Merton shcool" // Archive for the Hisory of the Exact Sciencies. - 1971. - Vol. 8. - P. 9-39.

Гаврюшин Н. К. Византийская космология в XI веке // Историко-астрономические исследования, вып. XVI. - М., 1983. - С. 325-338.

Гайденко В. П., Смирнов Г. А. Западноевропейская наука в средние века: общие принципы и учение о движении. - М.: Наука, 1989.

Григорьян А. Т. Механика от античности до наших дней. - М.: Наука, 1974.

Разум и Откровение в Средние века // Богословие в культуре средневековья. - Киев: Христианское братство "Путь к истине", 1992. - С. 5-48.

Жильсон Э. Философия в средние века. - М.: Культурная Революция, Республика, 2010.

Очерки истории философской мысли. О влиянии философских концепций на развитие научных теорий. - М.: Прогресс, 1985.

Ланской Г. Ю. Жан Буридан и Николай Орем о суточном вращении Земли // Исследования по истории физики и механики 1995-1997. - М.: Наука, 1999. - С. 87-98.

Ле Гофф Ж. Интеллектуалы в средние века. - СПб.: Издательство С.-Петерб. университета, 2003. - 160 с. - ISBN 5-288-03334-X.

Майоров Г. Г. Формирование средневековой философии. Латинская Патристика. - М.: Мысль, 1979.

Матвиевская Г. П. Очерки истории тригонометрии: Древняя Греция. Средневековый Восток. Позднее Средневековье. - Изд. 2-е. - М.: Либроком, 2012. - 160 с. - (Физико-математическое наследие: математика (история математики)). - ISBN 978-5-397-02777-9.

Рожанская М. М. Механика на средневековом Востоке. - Москва: Наука, 1976.

Райнов Т. И. У истоков экспериментального естествознания: Пьер де Марикур и западноевропейская наука XIII-XIV вв // Вопросы истории естествознания и техники. - 1988. - № 4. - С. 105-116.

Становление европейской науки. - М.: Evidentis, 2002. - ISBN 5-94610-009-2.

Соколов В. В. Средневековая философия. - М.: Высшая школа, 1979. - 448 с.

Суворов Н. С. Средневековые университеты. - М.: Книжный дом "Либроком", 2012. - ISBN 978-5-397-02439-6.

Шишков А. В. Средневековая интеллектуальная культура. - М.: Савин С. А., 2003.

Тема запретного знания в XVI-XVII веках Мифы - эмблемы - приметы. Морфология и история]. - М.: Новое издательство, 2004. - С. 133-158.

О проблеме математизации знания в средние века // Вопросы истории естествознания и техники. - 1990. - № 1. - С. 21-35.

# data[].attributes.attachment_link.title
История науки - Википедия

# data[].attributes.attachment_link.description
Исто́рия нау́ки - развитие разнообразных наук или история современного научного мировоззрения: картина исторического развития научных учений, фактов и явлений, фиксируемых наукой, методологий, представлений, мировоззрений, процессов и проблем, влияние которых может быть прослежено во времени. Наука, в частности, представляет собой совокупность эмпирических, теоретических и практических знаний о мире, полученных научным сообществом.

# data[].attributes.headline
Кохановский В.П. НАУКА КАК ОТВЕТ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ПОТРЕБНОСТИ (глава 7, параграф 1)

# data[].attributes.subject
Кохановский В.П. НАУКА КАК ОТВЕТ НА ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ПОТРЕБНОСТИ (глава 7, параграф 1)

# data[].attributes.body
Использованы материалы из 7 главы, параграф 1 Наука как ответ на человеческие потребности

# data[].attributes.attachment_link.title
Кохановский В.П. Философия для аспирантов

# data[].attributes.headline
Тема№4. Развитие математики в Древней Греции

# data[].attributes.subject
Тема№4. Развитие математики в Древней Греции

# data[].attributes.headline
Пифагорейская программа как основа развития математики / В. В. Котлярова, Е. В. Воронина

# data[].attributes.subject
Пифагорейская программа как основа развития математики / В. В. Котлярова, Е. В. Воронина

# data[].attributes.headline
Философия математики Аристотеля.

# data[].attributes.subject
Философия математики Аристотеля.

# data[].attributes.attachment_link.title
Философия математики Аристотеля

# data[].attributes.attachment_link.description
К. Маркс назвал Аристотеля (384-322 гг. до н. э.) «величайшим философом древности». Основные вопросы философии, логики, психологии, естествознания, техники, политики, этики и эстетики, поставленные в науке Древней Греции, получили у Аристотеля полное и всестороннее освещение. В математике он, по-вид…

# data[].attributes.headline
Математика и подъем цивилизации- Фильм 2.Греция. Происхождение элементов. Научно-познавательный фильм

# data[].attributes.subject
Математика и подъем цивилизации- Фильм 2.Греция. Происхождение элементов. Научно-познавательный фильм

# data[].attributes.attachment_link.title
Математика и подъем цивилизации- Фильм 2.Греция. Происхождение элементов-Научно-познавательный фильм

# data[].attributes.headline
Ван Дер Варден Б.Л. Пробуждающаяся наука. Математика древнего Египта, Вавилона и Греции

# data[].attributes.subject
Ван Дер Варден Б.Л. Пробуждающаяся наука. Математика древнего Египта, Вавилона и Греции

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
7.3.1.14.2.4.4. Пифагор Самосский

Б. Л. ван дер Варден.
Пробуждающаяся наука.

Математика древнего Египта, Вавилона и Греции.

М., Гос. издательство физико-математической литературы, 1959, cc. 127 — 141.

Об этой теореме см. книгу В. Литцмана здесь.

# data[].attributes.attachment_link.title
Пифагор Самосский

# data[].attributes.attachment_link.description
7.3.1.14.2.4.4. Пифагор Самосский Б. Л. ван дер Варден. Пробуждающаяся наука. Математика древнего Египта, Вавилона и Греции. М., Гос. издательство физико-математической литературы, 1959, cc. 127 - 141. Об этой теореме см. книгу В. Литцмана здесь.

# data[].attributes.headline
"Апполоний Пергский" / Б.А.Розенфельд

# data[].attributes.subject
"Апполоний Пергский" / Б.А.Розенфельд

# data[].attributes.headline
Тема№5. Развитие логики, логических норм мышления и организация науки в средневековье

# data[].attributes.subject
Тема№5. Развитие логики, логических норм мышления и организация науки в средневековье

# data[].attributes.headline
История становления логики. Учебное пособие 

# data[].attributes.subject
История становления логики. Учебное пособие 

# data[].attributes.headline
АЛЕКСАНДР МАКОВЕЛЬСКИЙ ИСТОРИЯ ЛОГИКИ

# data[].attributes.subject
АЛЕКСАНДР МАКОВЕЛЬСКИЙ ИСТОРИЯ ЛОГИКИ

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Прежде чем приступить к изучению истории логики, следует ответить на вопрос: вправе ли мы вообще говорить об историческом развитии логики? Согласно Канту, за две тысячи лет со времен Аристотеля логика не сделала ни одного шага вперед. В начале XX в. русский ученый Е. А. Бобров проводит мысль, что к тому времени была создана лишь единственная заслуживающая внимания система логики - логика Аристотеля, которая уже устарела, но замены которой нет, что в будущем предстоит создать новую логику[1].

Подобные взгляды высказывали и другие ученые, но их несостоятельность видна из следующего высказывания Ф. Энгельса: "Теоретическое мышление каждой эпохи, а значит и нашей эпохи, это - исторический продукт, принимающий в различные времена очень различные формы и вместе с тем очень различное содержание. Следовательно, наука о мышлении, как и всякая другая наука, есть историческая наука, наука об историческом развитии человеческого мышления... Теория законов мышления отнюдь не есть какая-то раз навсегда установленная „вечная истина", как это связывает со словом „логика" филистерская мысль. Сама формальная логика остается, начиная с Аристотеля и до наших дней, ареной ожесточенных споров"[2].

Познание есть поступательный исторический процесс развития от незнания к знанию. В связи с общим ходом развития научного знания изменяется и наука логика.

Логические формы, категории и законы мышления формируются в процессе общественной практики. Они являются отражением объективного мира, находящегося в процессе бесконечного развития. "Законы логики суть отражения объективного в субъективном сознании человека"[3] ; "...категории мышления... выражение закономерности и природы и человека..."[4].

Практические запросы промышленности, сельского хозяйства, общественной жизни во всем многообразии ее потребностей ставят задачи перед мышлением и в целях решения этих задач мышление создает все более совершенные понятия, вырабатывает все более совершенные приемы научного исследования, изобретает новые научные методы.

Процесс все большего приближения нашего познания к абсолютной истине есть не только процесс увеличения наших знаний, но вместе с тем процесс развития, умножения и совершенствования наших логических средств познания мира. Современная логика есть исторический продукт многовекового развития. Даже основные категории, которыми оперирует наш ум и которые лежат в основе логики, такие, например, как категории вещи и свойства, причины и следствия и т. д., появились впервые лишь на определенной ступени развития человечества и были в свое время великими открытиями.

За время существования логики как науки ее предмет подвергался весьма значительным изменениям. Специфика логики заключается в том, что она изучает не объективный мир природы и не субъективный мир переживаний, а мышление, посредством которого человек познает и то и другое[5]. Задачей этой науки является исследование форм и законов самого мышления. Естественный исторический ход человеческого познания характеризуется тем, что сперва развивается познание внешнего объективного мира и лишь после того, как в результате этого познания человечество достигло известной степени совершенства, возникают проблемы, связанные с самим процессом познания. Потребность разрешения этих проблем и вызвала к жизни теорию познания и логику.

Первоначально логика зарождается в недрах единой всеобъемлющей нерасчлененной науки - философии - и носит в основном онтологический характер, т. е. относится непосредственно к порядку вещей, а не к порядку идей. Так, закон тождества у Парменида характеризуется как закон самого бытия, в связи с чем отрицается возможность мышления об изменении вещей. Формула закона достаточного основания у Демокрита говорит о том, что ничто в мире не происходит беспричинно и без основания. Борьба метафизики Парменида с диалектикой Гераклита протекала в плане онтологической интерпретации логических закономерностей. Логические теории Платона также носят онтологический характер хотя бы потому только, что объективный идеализм признает подлинной действительностью само мышление, превращенное в абсолют.

В отличие от объективного идеализма агностицизм Канта и родственные ему субъективно- идеалистические направления, отрицая онтологическое истолкование логики, предлагают строить так называемую логику явлений, например, "трансцендентальную логику" (И. Кант), "теоретико-познавательную логику" (В. Шуппе), "логику чистого познания" (Г. Коген) и т. п. Признавая закономерные связи и отношения между предметами, но считая их вносимыми рассудком в мир опыта априорными субъективными моментами, кантианское направление философской мысли пыталось создать своеобразную теоретико-познавательную логику, предмет которой был бы отличным от предмета формальной логики.

Трансцендентальная логика Канта ставит своей целью доказать невозможность познания вещей в себе и возможность познания лишь явлений. Наряду с трансцендентальной логикой и независимо от нее Кант разрабатывает общую формальную логику с иным предметом исследования. Формальная логика, по Канту, должна изучать формы мышления и его законы в отрыве от содержания и от их познавательной ценности.

Логика как наука о мышлении первоначально возникает в связи с развитием практики ораторского искусства, как часть теории риторики. Такой характер носят начатки логики в Древней Индии, Древнем Китае, Древней Греции и Риме, а также в России. Основоположник науки логики Аристотель в своем первом сочинении по логике "Топика", как показывает само название[6], рассматривает проблемы логики в связи с теорией риторики. В Древнем Риме логика тоже была неразрывно связана с риторикой. В России первая оригинальная система логики, принадлежащая М. В. Ломоносову, изложена в его руководстве по теории красноречия. Таким образом, вначале логика выступает как одно из средств воздействия на умы людей, убеждения их в целесообразности того или иного поведения. В искусстве красноречия логический момент выступает еще как подчиненный, поскольку логические приемы служат не столько цели достижения истины, сколько цели убеждения аудитории.

От такого упрощенного понимания предмета логики постепенно совершается переход к новому пониманию. В связи с развитием философии и науки и выявлением различных точек зрения на изучаемые вопросы, с появлением различных философских и научных школ и направлений логика начинает выступать как важный элемент в философских и научных дискуссиях. Представление о логике как науке о мышлении, ведущем к познанию истины, формируется в борьбе с софистикой, с беспринципностью и со словесной эквилибристикой. Так, в борьбе с софистикой родились логика Демокрита и логика Аристотеля, в которых правильно ставится вопрос о предмете логики как учении о мышлении, ведущем к познанию истины. Здесь логика выступает одним из средств развития науки и философии, обоснованности их положений и опровержения ложных и ошибочных теорий. Но такое понимание предмета логики в дальнейшем приводит к ошибочному взгляду на логику как на единственного верховного судью в вопросах научной истины. Этот взгляд особенно рельефно выражен в арабоязычной логике, где названия сочинений по логике часто начинались со слов "Весы разума", что намекало на назначение логики оценивать состоятельность и обоснованность выдвигаемых в науке положений с точки зрения "света разума". Согласно этой концепции, все научные положения должны поступать на суд логики, которая производит решающую проверку их истинности. Здесь формальнологическая строгость возводилась в высший критерий истины, здесь еще не видели и не понимали значения практики как основного критерия истины.

Новое понимание предмета логики сложилось у Ф. Бэкона, для которого логика являлась не орудием проверки истинности, а орудием, с помощью которого делаются новые научные открытия. Для Бэкона главный раздел логики - учение о методе научного исследования, вооружающем исследователя средствами для открытия новых истин.

История логики дает большое разнообразие взглядов на предмет и задачи логики, в частности можно

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
читать книги онлайн бесплатно и без регистрации

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
бесплатные книги читать

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
библиотека книг онлайн

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Маковельский Александр

# data[].attributes.attachment_link.title
Читать книгу История логики, автор Маковельский Александр онлайн страница 1. Читать книгу без регистрации

# data[].attributes.attachment_link.description
Прежде чем приступить к изучению истории логики, следует ответить на вопрос: вправе ли мы вообще говорить об историческом развитии логики? Согласно Канту, за две тысячи лет со времен Аристотеля логика не сделала ни одного шага вперед. В начале XX в. русский ученый Е. А.

# data[].attributes.headline
Аль Фараби - выдающийся ученый Востока

# data[].attributes.subject
Аль Фараби - выдающийся ученый Востока

# data[].attributes.attachment_link.title
Аль Фараби - выдающийся ученый Востока

# data[].attributes.headline
Логика. Кафарин Е.А., Антюшин С.С. Учебник

# data[].attributes.subject
Логика. Кафарин Е.А., Антюшин С.С. Учебник

# data[].attributes.headline
Тема 6. Ф.Бэкон 

# data[].attributes.subject
Тема 6. Ф.Бэкон 

# data[].attributes.headline
В. В. Феллер. Метафизический историзм Фрэнсиса Бэкона. Научная статья.

# data[].attributes.subject
В. В. Феллер. Метафизический историзм Фрэнсиса Бэкона. Научная статья.

# data[].attributes.attachment_link.title
Житие_канцлера_Фрэнсиса_Бакона-2

# data[].attributes.attachment_link.title
Литвинова Е.Ф. Ф. Бэкон. Его жизнь, научные труды и общественная деятельность. - 1891

# data[].attributes.headline
Тема №7. Эмпириокритицизм Маха и Авенариуса

# data[].attributes.subject
Тема №7. Эмпириокритицизм Маха и Авенариуса

# data[].attributes.headline
Олег Акимов "Эмпириокритицизм Маха и Авенариуса"

# data[].attributes.subject
Олег Акимов "Эмпириокритицизм Маха и Авенариуса"

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Биография и взгляды Маха
Трудно переоценить роль Эрнста Маха (1838 - 1916) в деле становления теории относительности и всей идеологии релятивизма в целом. Прежде чем знакомиться с теорией познания, напомним, что "Механика" Маха и его критика "Начал" Ньютона детально разбирается на странице Физика не имеет начала. Ниже даются биографические сведения об этом человеке.

Отец Маха, обыкновенный учитель в одной глухой деревне в Моравии, отдал 9-летнего мальчика сначала в монастырскую гимназию, где тот проучился год, а потом отдал обучаться столярному ремеслу, считая его более перспективным делом. Однако с 1853 по 1855 год юноша продолжил обучение в прежней гимназии при монастыре и по окончании ее поступил в Венский университет. Здесь он занимается акустическими экспериментами, читает Гербарта и Фехнера, которые привели его к книгам Юма. Еще в гимназии он прочел "Пролегомены" Канта, после чего решил: вещь в себе - это иллюзия, для нас важны только ощущения. На этой нехитрой базе он в будущем построит свою теорию познания.

Без защиты диссертации, сдав необходимые экзамены, в 1860 г. молодой Мах получает степень доктора философии, что позволяет ему заняться частным преподаванием и репетиторством. Его карьера оказалась вполне успешной. Два раза (в 79/80 и 83/84 гг.) он избирался ректором Пражского университета, где в 1911 г. впервые опробовал свои силы и Альберт Эйнштейн. В научных кругах Маха знали как неплохого экспериментатора, хотя его математические знания всегда оставались на достаточно скромном уровне. В 1898 г. он перенес тяжелый инсульт, в результате которого вся правая часть тела до конца его дней оказалась парализованной. После удара экспериментальную деятельность пришлось свернуть, но его преподавательская деятельность в университете продолжалась. Занимал он и высокие административные посты. Вместе с ростом популярности теории относительности Эйнштейна, рос и авторитет Маха, как основоположника релятивистской философии.

Научные исследования Маха касались в основном газовой динамики, волновой акустики и оптики. Результаты этих исследований он изложил в таких работах, как "О цвете двойных звезд на основании принципа Доплера" (1861), "Об отражении и преломлении звука" и "О стробоскопическом определении высоты тона" (1873), "О скорости распространения взрывных волн" (1877) и др. Эта тематика была навеяна работами пражского профессора Христиана Доплера (1803 - 1853), который в 1842 г. опубликовал известную статью "Об окрашенном свете двойных звезд и некоторых других небесных светил". Каких-то оригинальных успехов на поприще теории колебаний Мах не достиг, но благодарные коллеги в честь него назвали отношение скорости источника колебаний к скорости распространения колебаний (т.е. величину β = v/c) числом Маха.

Руководящие идеи теории познания изложены им в книге "Принцип сохранение энергии. История и его сущность" (1872), в которой обращается внимание на принцип экономии мышления. В 80-е годы он еще больше увлекается философией естествознания и психологией. В это время выходят два главных его сочинения, оказавших заметное влияние на формирование релятивистской теории: "Механика" (1883) и "Анализ ощущений и отношение физического к психическому" (1886). Значительно позднее было выпущено еще одно сочинение: "Познание и заблуждение" (1905), где Мах окончательно сформулировал свою эпистемологию. В это произведение был также включен материал, ранее опубликованный отдельными статьями, в частности, туда попала известная статья 1903г. "Пространство и геометрия с точки зрения естествознания". В книге эта статья значится как 22-я глава, которая подробно разбирается ниже.

Мах признавал реально существующими не объекты, а психические комплексы ощущений, которые в нашем мозгу предстают как физические объекты. Наше "я" есть замкнутая на себя группа внутренних ощущений, которая отличается от внешних ощущений большей связанностью, однако принципиального различия между внешними и внутренними, физическими и психическими комплексами не существует. Цель науки, по его мнению, состоит в том, чтобы удовлетворить жизненные потребности человека. Из соображений экономии интеллектуальной энергии она должна отказаться от объяснения того, откуда берутся комплексы ощущений, и сосредоточиться на их описании.

Призывая отказаться от абсолютного, Мах предлагал во всех уравнениях физики, где фигурирует время, заменить его величиной угла поворота Земли вокруг своей оси. Время, по его мнению, может быть измерено только каким-либо пространственно определенным динамическим объектом. Поскольку понятие материи и даже вещества объявлены были метафизическими предрассудками, предлагалось из определения массы выбросить слова, касающиеся количества вещества, и определить ее через ускорение, фиксируемое в опыте. Закон о сохранении превращении энергии он также предлагал скорректировать, ставя под сомнение правомочность существования понятия энергии, так как механическая энергия в ощущениях предстает чем-то совершенно непохожим на тепловую или электрическую энергию. Все, что происходит в физическом мире, должно определяться через тяжелые, плотные, протяженные, нагретые тела-комплексы, а чем является сила, инерция, пустое пространство? - Все это, по мнению Маха, фикции. Таким образом, пространство, время, сила, масса и т.п., являются не объективными физическими, а субъективными психическими величинами.

Вот как он рассуждает о времени: "Да, мы можем, наблюдая маятник, отвлечься от всех остальных внешних вещей и обнаружить, что при каждом его положении наши мысли и ощущения другие. Вследствие этого кажется, что время есть нечто особенное, от течения которого зависит положение маятника, тогда как вещи, которые мы произвольно выбираем для сравнения, играют как будто случайную роль. Но мы не должны забывать, что все вещи неразрывно связаны между собой и что мы сами со всеми нашими мыслями составляем лишь часть природы. Мы совершенно не в состоянии измерять временем изменение вещей. Напротив, время есть абстракция, к которой мы приходим, наблюдая изменение вещей, вследствие того, что у нас нет определенной меры именно потому, что все меры взаимосвязаны" [47, с. 50].

Вращение Земли, говорит Мах, равномерно, но про время этого сказать уже нельзя. Мы не можем говорить об абсолютности времени, так как его мы измеряем относительно чего-то. Следовательно, ньютоновы характеристики времени - равномерность его течения и абсолютность - ненаучны и бесполезны в практическом отношении. Как нет абсолютного времени, так отсутствует абсолютное пространство и абсолютное движение. Законы механики - это функциональные зависимости между относительными положениями и движениями тел, известные нам из опыта, и "никто не вправе распространять действие этих законов за пределы опыта".

Эрнст Мах (1838 - 1916)

Далее Мах пытается выбить краеугольный камень из фундамента физики - абсолютность вращательного и ускоренного движения. Относительность инерциального движения никем и никогда не оспаривалась точно так же, как никем и никогда не оспаривалось абсолютное движение ускоренных систем. "Для меня вообще, - пишет Мах, - существует только относительное движение, и я не могу здесь допустить какое-нибудь различие между движением вращательным и поступательным. Если тело вращается относительно неба неподвижных звезд, то центробежных сил нет. Я ничего не имею против, чтобы первое вращение называть абсолютным, если только не забывать, что это не означает ничего другого, кроме вращения относительно неба неподвижных звезд. Можем ли мы, держа неподвижно ньютонов сосуд с водой, вращать относительно него небо со звездами и доказать, что в этом случае центробежные силы отсутствуют?

Мнение о том, что при вращении звездного неба вода в ведре поднимется к его краям так же, как и при вращении ведра, является ложным. Далекий от нас Сириус и другие звезды никакого влияния на вращающуюся воду не оказывают, центробежная сила возникает не от них. Случай с вращающимся ведром вообще нельзя рассматривать с точки зрения принципа относительности, так как здесь невозможно найти двух равноправных систем, движущихся относительно друг друга.

Наблюдая за уходом воды в открытое отверстие слива ванны, вы всегда можете определить в каком из полушарий земли вы находитесь - в северном или южном. Сила Кориолиса раскручивает воду вблизи отверстия в северном полушарии по часовой стрелке, в южном - против часовой стрелке. Эта же сила в северном полушарии заставляет течение реки подмывать правый берег русла, а в южном - левый.

Ось волчка фиксирует только одно направление в пространстве, в двух других взаимно перпендикулярных направлениях, т.е. в плоскости, перпендикулярной оси вращения, волчок может свободно перемещаться. Чтобы зафиксировать свое абсолютное положение в мировом пространстве нужно взять три волчка, раскрученных по трем взаимно перпендикулярным осям. Соединив их жесткой конструкцией и снабдив необходимыми датчиками, регистрирующими углы отклонения от осей вращения, вы получите прибор под названием гироскоп, который используется для навигации подводных, воздушных и космических судов. Механические гироскопы, раскрученные с помощью электрических двигателей, могут обеспечить, скажем, ориентацию гражданских самолетов в условиях тумана. В космической и военной технике, для точного (лазерного) наведения огнестрельного оружия в тяжелых боевых условиях используются уже не механические, а квантовые гироскопы.

Слово "гироскоп" отсутствует в лексиконе релятивиста, вы не отыщите его на страницах книг по релятивизму. Оно будет смотреться в их тексте так же неуместно и оскорбительно, как и слово "чёрт" в молитве, обращенной к Богу. Люди далекие от знаний психологии больших групп населения задаются вопросами: "Как же так, всем ученым должна быть известна о роль гироскопа, как прибора фиксирующего абсолютное положение в пространстве, почему они не говорят о нем с кафедр своих университетов и академий?"

Ответить на этот вопрос вам будет несложно, если вы представите себя в церкви. Вообразите далее, что кто-то громко выкрикнул: "Бога нет!" Как отреагируют на эту дерзкую выходку церковные служители и прихожане, догадаться несложно. Скорее всего, в следующий раз, когда он захочет войти в Божий храм, они туда его не пустят. Аналогичная ситуация возникает и в храме Науки. Если там кто-нибудь громко заявит: "Эйнштейн ошибся!" - этот смельчак моментально будете предан анафеме.

Критика Маха Планком
Мах непозволительно переступил черту не только строгой научности, но и так расхваливаемого им повседневного многовекового опыта человечества. Многие известные физики, слушая и читая его рассуждения, обескуражено разводили руками. С конца 80-х годов XIX века позицию Маха начал критиковать Макс Планк (1858 - 1947) прежде всего за его непоследовательную философию. Сам он придерживался вполне конструктивных позиций. Как известно, схоластика оперировала исключительно умозрительными знаниями. Первые эмпирики - Бэкон, Галилей и Декарт - указали на необходимость эмпирических знаний о мире. Некоторое время существовал разумный баланс между теорией и опытом; этот период, конец XVII в. - начало XIX в., считается самым плодотворным для развития естествознания. Но затем (конец XIX в.) в рамках философии эмпириокритицизма возникли существенные перегибы в пользу эмпирии, когда физики стали игнорировать теоретическое моделирование, а теорией считать описание и толкование эксперимента. Планк выступил за построение "физической картины мира", которая представляла собой теоретическую модель, опирающуюся на эксперимент.

Он пишет: "Хотя причиной для всякого улучшения и упрощения физической картины мира всегда является новое наблюдение, т. е. процесс в мире ощущений, однако физическая картина мира по своей структуре при этом все больше удаляется от мира ощущений... ...Происходящий одновременно с дальнейшим усовершенствованием физической картины мира дальнейший ее отход от мира ощущений означает не что иное, как дальнейшее приближение к реальному миру" [49, с. 759]. Планк считал, что реальность, как таковую, познать нельзя, но ее идеальную модель можно приспособить для наших нужд. При этом модельные представления о реальности не должны носить вероятностный характер. Как и Эйнштейн, первооткрыватель кванта, отрицал квантовую механику, созданную Бором, Гейзенбергом и Борном, их статистическое толкование волновой функции и решительно выступал за детерминистскую физику, каковой является классическая механика. В связи с копенгагенской интерпретацией он писал: "Если подобный шаг оказался бы действительно необходимым, то тем самым цель физического исследования была бы значительно отброшена назад, что нанесло бы такой ущерб, значение которого нетрудно оценить" [49, с. 760].

В Дрездене 2 декабря 1929 года на публичном собрании Общества содействия немецкой науке Планк прочитал доклад "О новой физике". Он начинался словами: "Уважаемые дамы и господа!.. Не будет преувеличением сказать, что по своей глубине и остроте кризис, в котором находится сегодня физическое мировоззрение, превышает все предыдущие. Кризис усугубляется еще тем, что он наступил в момент, когда казалось, что физическая наука достигла высшей степени совершенства. Еще совсем недавно с полным правом можно было считать, что физика находится на прямом пути к своей идеальной конечной цели, именно к удовлетворительному объяснению закономерного хода всех физических явлений на основе механики и электродинамики. Многовековая тайна тяготения разгадана [здесь, по-видимому, Планк имеет ввиду электромагнитное толкование массы, предложенное Дж. Дж. Томсоном], законы излучения света и теплоты открыты, даже странные явления радиоактивности в основном поняты, а атомистика добилась неслыханных успехов, ибо казалось, что мы очень близки к пониманию строения атома и тончайших процессов, происходящих в нем. Удовлетворение этими успехами возрастало еще от сознания того, что в микрокосмосе оказываются действительными те законы, которым столетиями доверяли в больших масштабах астрономического пространства " [49, с. 502 - 503].

Рассказав о принципе неопределенности Гейзенберга, Планк продолжал: "Бесспорно, что подобный ход мыслей внесет тревожную путаницу во многие до сих пор ясные понятия физики и снизит доказательную силу некоторых мысленных экспериментов, которые до сих пор считались очевидными. На первый взгляд кажется, что это сотрясет фундамент всего здания теоретической физики. Здесь мы имеем еще один выразительный пример того, что всегда следует остерегаться строить физические теории на непосредственных измерениях, т. е. конкретных чувственных переживания, на чём настаивал Эрнст Мах.

С другой стороны, по моему мнению, нельзя перегибать палку и, становясь на чисто позитивистскую точку зрения, отвергать реальную действительность, существующую вне и независимо от наших чувств. Наоборот, мы вместе с миром наших чувств, вместе со всей нашей планетой составляем лишь нечто ничтожное в этой действительности, о которой нам никогда не удастся составить себе полного представления. Теперь действительность заявила о себе неудобной для нашей познавательной способности стороной; она заставляет нас определенным образом менять ту картину, которую мы себе о ней составили.

Конечно, речь не идет об отбрасывании прежней картины и составлении совершенно новой, а о более тонком описании и частичном усовершенствовании этой картины, которая до сих пор полностью оправдывалась" [49, с. 504]. (Полный текст доклада читайте на странице О новой физике)

В небольшой заметке "Теория физического познания Эрнста Маха" Планк писал: "... Там, где Мах пытается быть самостоятельным, следуя своей теории познания, он довольно часто впадает в ошибки. Сюда относится настойчиво проводимая Махом, но физически совершенно неправильная мысль, что относительности всех поступательных движений соответствует и относительность всех вращательных движений, что принципиально, и решить вовсе невозможно, например, вращается ли небо неподвижных звезд. Но возьмем следующее общее и простое положение: угловая скорость бесконечно удаленного тела, вращающегося вокруг оси, находящейся на конечном расстоянии, никогда не может быть величиной конечной. Ведь это положение для Маха или неправильно или неприменимо, ибо и то и другое плохо для механики Маха. Мы зашли бы слишком далеко, если бы стали здесь подробно разбираться во всей путанице физических понятий, к которым привело это неправильное перенесение принципа относительности вращательных движений из кинематики в механику. Этим объясняется, между прочим, и тот факт, что теория Маха не в состоянии усвоить тот огромный прогресс в науке, которым мы обязаны мировоззрению Коперника. Уже одного этого факта достаточно, чтобы бросить тень сомнений на теорию познания Маха" [48, с. 155 - 156].

Макс Планк (1858 - 1947)

Несмотря на эти грубые ошибки, релятивистские взгляды Маха завоевывали умы физиков. Он хвастался: "Тот взгляд, что "абсолютное движение" - пустое, бессодержательное и ненужное с научной точки зрения понятие, - взгляд, который двадцать лет назад вызывал у всех неприятное удивление, в настоящее время разделяется многими видными исследователями. В качестве решительных "релятивистов" я смог бы назвать: Сталло, Дж. Томсона, Людвига Ланге, Лава, Мак-Грегора, Пирсона, Мансиона, Клейнпетера. Число релятивистов быстро растет, и приведенный список, наверное, уже не полный. Можно надеяться, что скоро уже не будет ни одного выдающегося сторонника противоположного взгляда" [48, с.64].

В названном списке фамилия Дж. Томсона явно лишняя, хотя и этот замечательный физик потратил немало времени на обдумывание релятивистских идей. В докладе 1909 г. "Единство физической картины мира", прочитанном в Лейденском университете, Планк отмечал, что исследователи давно ушли от тех примитивных понятий, которыми оперируют Мах. В акустике и оптике первичными ощущениями никто не пользуется. Чтобы определить тон и цвет, исследователь измеряет частоту колебаний или длину волны с помощью приборов, часто получает их опосредованно путем вычислений, но никогда - путем непосредственного восприятия звука и цвета. Только философы продолжают говорить о температуре как об ощущении тепла и холода.

Понятие температуры является вполне теоретическим и определяется косвенным образом по изменению объема спирта или ртути в стеклянной трубке; градуировка абсолютной шкалы осуществлена в соответствие со вторым началом термодинамики. Древние не различали температуру и теплоту, как не делали они различий между скоростью и ускорением. Даже во времена Декарта физики не различали силу, количество движения и энергию, называя их "напором" или "мощью". Еще в середине XIX веке Гельмгольц на примере поднятого молота растолковывал физикам отличие потенциальной энергии от кинетической (в его время говорили: "сила напряжения" и "живая сила").

Планк утверждает: "Развитие всей теоретической физики до настоящего времени совершается под знаком объединения ее системы, которое достигается благодаря освобождению от антропоморфных элементов, в частности - от специфических чувственных ощущений. Если, с другой стороны, вспомнить, что, по общепризнанному мнению, ощущения являются исходным пунктом всякого физического исследования, то это отклонение от основных предпосылок может показаться странным, даже парадоксальным. А между тем ни один факт в истории физики не представляется таким несомненным, как этот" [49, с. 616].

Планк утверждает: "Развитие всей теоретической физики до настоящего времени совершается под знаком объединения ее системы, которое достигается благодаря освобождению от антропоморфных элементов, в частности - от специфических чувственных ощущений. Если, с другой стороны, вспомнить, что, по общепризнанному мнению, ощущения являются исходным пунктом всякого физического исследования, то это отклонение от основных предпосылок может показаться странным, даже парадоксальным. А между тем ни один факт в истории физики не представляется таким несомненным, как этот" [49, с. 616].

Когда эмпириокритики апеллируют к чистому опыту, они забывают, что опытные данные меняются в зависимости от теоретических представлений. Разве можно сравнить физику электричества, которая в античные времена связывалась с натертым войлоком янтарем и притягиваемыми им ворсинками, с физикой электричества XIX в., давшей человеку множество полезных приборов. Этот прогресс в науке был бы не возможен, если бы ученые продолжали оперировать своими субъективными ощущениями, заниматься составлением протоколов проведенных экспериментов и классификацией природных явлений, к чему призывают нас эмпириокритики.

За ощущениями они не хотели видеть объективной реальности, противились любому теоретизированию, тем более, моделированию, которое, по их словам, выводит нас за пределы непосредственно данного и, следовательно, строго допустимого. Ученый должен ограничиваться явлениями и забыть о сущности вещей, неустанно твердили эмпириокритики. Конструктивисты им в ответ говорили: рациональная наука идет по пути освобождения от любого чувственного опыта познающего субъекта, она пытается освободить его от всех психологических или антропоморфных категорий. Примерно об этом же говорит и Планк.

Сначала он задается вопросом: "... Является ли физическая картина мира только более или менее целесообразное, но произвольное создание нашего ума, или же, наоборот, мы вынуждены признать, что она отражает реальные, совершенно не зависящие от нас явления природы?" Если сказать, что физическая картина мира отражает реальность, то такой ответ, говорит Планк, "находится в известном противоречии с тем направлением в философии природы, которым руководит Эрнст Мах и которое пользуется в настоящее время большими симпатиями среди естествоиспытателей. Согласно этому учению, в природе не существует другой реальности, кроме наших собственных ощущений, и всякое изучение природы является в конечном счете только экономичным приспособлением наших мыслей к нашим ощущениям, к которому мы приходим под влиянием борьбы за существование.

Разница между физическим и психическим - чисто практическая и условная; единственные элементы мира - это наши ощущения. Если мы сопоставим это положение с теми результатами, которые мы вывели из нашего обзора действительного развития физики, то мы неизбежно придем к странному заключению, что это развитие выражается в непрерывном исключении именно этих элементов мира из физической картины мира. Каждый добросовестный физик должен был бы старательно отличать свое собственное мировоззрение как своеобразное по логическому содержанию и совершенно отличное от всех других. Положим, что два других физика, производя один и тот же опыт, стали бы утверждать, что получили противоположные результаты. Наш исследователь допустил бы принципиальную ошибку, если бы вздумал утверждать, что по меньшей мере один из них ошибается: ведь противоречие могло быть обусловлено различием обоих миросозерцании. Я не думаю, чтобы настоящий физик мог когда-нибудь прийти к такому странному ходу мыслей" [49, с. 630].

На планковскую дилемму: есть ли картина мира целесообразное, но произвольное создание ума или же она отражает независимые от нас явления природы, Мах в статье "Основные идеи моей естественной теории познания и отношение к ней моих современников" отвечает так: "Я не вижу здесь непримиримого противоречия. Целесообразным оно должно быть, чтобы мы могли руководствоваться, ибо иначе на что оно нам? С другой стороны, она находится в зависимости от индивидуальности ученого и потому не может быть до известной степени и произвольным. Это становится ясным, если сравнить оптику Ньютона с оптикой Гюйгенса" [48, с. 131]. "... Я считаю наши ощущения источником всякого опыта, ... не согласен с тем, что они должны быть забыты после того, как послужили основой физических понятий. Я отвожу им более высокую роль, рассматриваю их как мост, соединяющий физику с остальными областями естествознания" [48, с. 134].

Мах, будучи одним из самых популярных физиков конца XIX - начала XX вв., обладал поразительной способностью отрицать очевидные вещи, хорошо известные в его время, в частности, существование атомов. Планк по этому поводу написал: "... Я особенно хотел бы подчеркнуть, что те нападки, которые названная школа [здесь можно ставить знак равенства: позитивистов = эмпириокритиков = релятивистов] направляет против атомистических гипотез и электронной теории, несправедливы и несостоятельны. Напротив, я готов выдвинуть в противовес им такое положение (я знаю, что не останусь одинок в защите его): атомы, хотя мы знаем еще мало подробностей об их свойствах, не более и не менее реальны, чем небесные тела или окружающие нас земные предметы, и если я говорю, что атом водорода весит 1,6 · 10 ⁻²⁴ г, то это положение не менее обосновано, чем то, что Луна весит 7 · 10 ²⁵ г. Правда, я не могу ни положить атом водорода на чашку весов, ни вообще увидеть его. Но и Луну я тоже не в состоянии положить на весы. Что же касается в и дения, то существуют, как известно, также невидимые небесные тела, масса которых измерена более или менее точно: ведь масса Нептуна была измерена еще раньше, чем какой-нибудь астроном вздумал направить на него свой телескоп. Не существует такого метода физического измерения, из которого было бы исключено всякое познание, основанное на индукции; это не относится и к непосредственному измерению. Достаточно раз заглянуть в лабораторию точных исследований, чтобы убедиться в том, какой запас опытных данных и отвлеченных рассуждении требуется для одного такого простого, на первый взгляд, измерения" [49, с. 631 - 632].

На эту аргументацию Планка Мах ответил следующим образом: "... Что касается "реальности атомов", то я ни мало не сомневаюсь в том, что если атомная теория количественно приспособлена к чувственно данной реальности, то сделанные из нее выводы должны стоять в том или ином отношении к фактам; спрашивается только, в каком именно отношении. Расстояние стекол от первого темного кольца в отраженном свете соответствует половине периода по Ньютону и четверти длины световой волны по Юнгу - Френелю. Так и результаты атомной теории могут еще подвергнуться разнообразным и полезным истолкованиям, даже если и не спешить с провозглашением ее реальности. Таким образом, я преклоняюсь перед верой физиков, но не могу разделять ее" [48, с. 136].

Это типичная демагогия дешевого скептицизма, которым окрашены и многие рассуждения Пуанкаре, например, когда он говорил о том, будто скорость света может быть различна по каким-то направлениям в пространстве. В связи с этим он провозгласил постулат, который позже вошел в работу Эйнштейна "К электродинамике движущихся тел" в качестве второго постулата. Некоторым людям нравится оригинальничать на том, что человек, в принципе, ни в чем не может быть уверен на все сто процентов. Всегда существует какая-то ничтожная вероятность нарушения очевидных утверждений. И вот на этих тысячных долях процента они строят свои релятивистские концепции.

По поводу экономичного приспособления нашего мышления к нашим ощущениям, которое, по словам Маха, является продолжением дарвиновского приспособления животного вида к окружающей его среде обитания, Планк коснулся в конце своего выступления: "Когда великие творцы точного естествознания проводили свои идеи в науку,- когда Коперник удалил Землю из центра мира, когда Кеплер формулировал свои законы, когда Ньютон открыл всемирное тяготение, когда Гюйгенс установил волновую теорию света, когда Фарадей создал основы электродинамики,- едва ли все эти ученые опирались на экономическую точку зрения в борьбе против унаследованных воззрений и подавляющих авторитетов. Нет, опорой всей их деятельности была незыблемая уверенность в реальности их картины мира. Ввиду такого несомненного факта трудно отделаться от опасения, что ход мыслей передовых умов был бы нарушен, полет их фантазии ослаблен, а развитие науки было бы роковым образом задержано, если бы принцип экономии Маха действительно сделался центральным пунктом теории познания. Не будет ли действительно "экономичнее", если мы укажем принципу экономии более скромное место?" [49, с. 633].

Принципом экономного мышления нынешние релятивисты продолжают пользоваться, называя его "принципом простоты". Разумеется, когда есть два равноправных пути - простой и сложный - предпочтительнее сэкономить и пойти простой дорогой. Однако, как свидетельствует история физики, следование этому нефизическому принципу, как и приверженность принципам красоты, гармонии и пользы, принесло науке больше бед, чем побед. Много раз говорилось, что исследователь, решающий конкретные проблемы физики, должен подавлять в себе желания философствовать на обще познавательные темы. В процессе эволюции человеческий мозг сам приспособился правильно думать, так что учения, выстроенные в соответствии с обыкновенным здравым смыслом, будут наиболее правильными. Парадоксальная теория относительности и "сумасшедшая" (термин Бора) квантовая механика не удовлетворяют данному критерию, они и не являются правильными.

Между прочим, этого вопроса касается Планк в начале своей "Научной автобиографии". Он пишет: "С юности меня вдохновило на занятие наукой осознание того, отнюдь не самоочевидного факта, что законы нашего мышления совпадают с закономерностями, имеющими место в процессе получения впечатлений от внешнего мира, и что, следовательно, человек может судить об этих закономерностях при помощи чистого мышления. Существенно важно при этом то, что внешний мир представляет собой нечто независимое от нас, абсолютное, чему противостоим мы, а поиски законов, относящихся к этому абсолютному, представляются мне самой прекрасной задачей в жизни ученого" [49, с. 649].

Почему так произошло, что случилось с научным сообществом, которое пошло за спекулятивными рассуждениями одного более чем странного физика? Как объяснить поведение миллионов людей, которые с восторгом и восхищением смотрели на "прекрасное платье короля", которого в действительности не было? Тут же можно задать встречные вопросы. А как не пойти за человеком, который сказал, что все мертвые воскреснут? Как не пойти за тем, кто обещал излечить больных от всех болезней, а здоровым подарить много золота и серебра, кто, обещал всех накормить и сделать счастливыми, всем дать одежду и кров над головой? Точно так же люди верят в сказку о путешествии во времени, о черных дырах во вселенной, о многомерности мироздания. Перед такими соблазнами никто не устоит; толпа раздавит всякого, кто встанет на пути к их счастливой мечте.

"Познание и заблуждение" Маха
В своей последней книге "Познание и заблуждение", написанной в год публикации первой работы Эйнштейна, Мах подводит своеобразный итог своим размышлениям на релятивистские темы. В 22-й главе, которая называется "Пространство и геометрия с точки зрения естествознания" и которая выходила в 1903 году отдельной статьей, он пишет: "Пространственное воззрение человека коренится в его физиологической организации. Геометрические понятия развиваются путем идеализации физического опыта пространства. Наконец, геометрическая система создается логическим упорядочением полученных понятий" [68, с. 372].

До конца своих дней Мах придерживался наивного докантовского представления, которым пользовались все некритически мыслящие исследователи. Между тем трем пространственным и одному временному параметру ( x, y, z, t) физической системы можно поставить в соответствие три компонента импульса и энергию ( Px, Py, Pz, E). Допустимо считать, как это делал Кант, что параметры x, y, z, t были выработаны психикой живых организмов взамен чисто физических параметров Px, Py, Pz, E. Апелляция к "объективному опыту" здесь не состоятельна, поскольку сам опыт целиком погружен в субъективный мир психики. Достаточно сказать, что человеческий глаз проецирует изображение на сетчатку в перевернутом виде. Однако мозг человека переворачивает его на 180 градусов. Таким образом, у нас нет оснований доверять никакому зрительному образу, поскольку в действительности он является всего лишь субъективно составленной шифровкой реальности, которую осуществляет наша психика.

Нет, Мах не согласен с субъективностью толкования этих понятий. Для доказательства объективности трех пространственных направлений он ставит им в соответствие цветовые ощущения. "Если сравним сначала пространственное ощущение с ощущением цвета, то мы видим, что непрерывным рядом: наверху - внизу, направо - налево, вблизи - далеко соответствуют три ряда ощущений цветов: черный - белый, красный - зеленый, желтый - синий" [68, с. 374]. Такое сравнение абсолютно не подтверждает объективности пространственных ощущений, поскольку цветовой спектр уж точно является субъективным шифром частотно-энергетических характеристик электромагнитного излучения. Более того, данное сравнение как нельзя лучше подтверждает субъективность всего нашего опыта. Если мир окрашен в цвета, которые вырабатываются нашей психикой, то почему бы пространственным контурам, ограничивающим эти цвета, не быть таким же продуктом ума.

В последующих параграфах 22-й главы Мах снова возвращается к спору о возможности обнаружения кривизны двумерного и трехмерного пространства, соответственно, двумерными и трехмерными существами, т.е. к проблеме внутренней меры кривизны пространства, и в связи с этим замечает: "Как кратчайшие линии в плоскости бесконечны, на поверхности же шара имеют, как большие круги сферы, некоторую конечную длину и замкнуты (при продолжении возвращаешься к исходной точке), так Риман представляет себе конечным, но беспредельным то, что в трехмерном пространстве положительной кривизны аналогично прямой линии и плоскости. Но здесь встречается некоторое затруднение. Если бы существовало понятие меры кривизны для четырехмерного пространства, то переход к более специальному случаю трехмерного пространства был бы понятен. Но переход от специального к более общему случаю заключает в себе нечто произвольное, и вполне естественно, что различные исследователи пошли здесь различными путями (Риман, Кронекер). Уже одно то обстоятельство, что для одномерного пространства - любой кривой линии - не существует меры кривизны в смысле ее внутренней меры и что эта мера кривизны является лишь в двумерном пространстве, возбуждает в нас вопрос, имеет ли вообще то, что аналогично этому в трехмерном пространстве, какой-нибудь смысл, и в каких пределах? Не впадаем ли мы здесь в иллюзию, оперируя символами, которым, может быть, вообще ничего реально не соответствует, во всяком случае, ничего наглядного, чем мы могли бы проверить и исправить наши понятия?" [68, с. 380 - 381].

Впадаете и еще как впадаете! Бездумная экстраполяция в этом деле - вещь абсолютно недопустимая. Уже не раз говорилось, что преобразования Лоренца имеют исключительно плоскостную природу. Они не распространяются на пространство трех измерений, так как четвертая временная ось не может быть одновременно наклонена к трем пространственным осям. Четырехмерного пространства вообще не существует. Все разговоры о многомерности пространств, у которых к тому же какая-то часть размерностей может быть свернута (каким это, интересно, образом?), являются фантазиями релятивистов, игрой с математическими символами, за которыми ровным счетом ничего не стоит в физическом мире. В конце концов, здесь можно руководствоваться правилами традиционной эмпирической философии. Математики могут выдумывать, что им заблагорассудится, но не дело физиков "изучать" нечто, что лежит за пределами их опыта.

Мах же фактически призывает заниматься прямо противоположным делом, на что указывает содержание 13-го параграфа. Там он, с одной стороны, радуется за то, что "здоровое, наивное понимание исчезло и в геометрических приемах произошли существенные изменения, как только геометрия стала предметом мышления ученых специалистов" (здесь в первую очередь имеется в виду Риман со своей умозрительной геометрией). С другой стороны Мах стал нападать на "ученых специалистов" в лице уже Евклида, который виновен в том, что геометрия оторвалась от "эмпирической почвы, на которой она зародилась". После него геометрия больше годилась для "воспитания боязливых бесплодных педантов, чем плодотворно и производительно работающих исследователей. Положение дела ничуть не улучшилось, когда схоластика, предпочитавшая рабски комментировать продукты чужого ума, приучила людей" к формализму [68, с. 383]. Из этого можно заключить, что Мах абсолютно не улавливал сугубо формалистскую сущность предложенной Риманом геометрии.

Об этом же свидетельствует и его мысленный эксперимент, вывод из которого противоречит выводам, сделанным Пуанкаре из аналогичного эксперимента. Мах пишет: "Если бы мы жили на поверхности планеты с мутной непрозрачной атмосферой и, обладала только наугольником и измерительной цепью, приступили бы к измерениям исходя из предположения плоской поверхности, то нарастание нарушений правила относительно суммы углов в случае больших треугольников скоро заставило бы нас заменить нашу планиметрию сферометрией. Возможности аналогичных данных опыта в трехмерном пространстве физик в принципе не может исключить..." [68, с. 396]. Мах не понимает, что Пуанкаре был прав: опыт здесь не поможет.

Кроме того, его вывод противоречит всеобщему принципу относительности, согласно которому, у человека, находящегося внутри замкнутого на себя пространства, нет никаких возможностей установить опытным путем, что представляет собой это пространство. В данном случае мы находимся в сфере компетенции общей теории относительности. Вспомним, что аналогичное утверждение имеет место в специальной теории относительности. Если у нас нет возможности различить случай равномерного и прямолинейного движения от случая покоя, то у нас нет возможности различить случаи искривленного и не искривленного пространства.

Иногда, он довольно близко подходит к позиции Пуанкаре, так что читатель оказывается сбитым с толку. Так, например, в 29-м параграфе сказано: "Вопрос, представляет ли данный физический объект прямую линию или дугу круга, неправилен по форме своей постановки. Натянутая нить или световой луч не есть, конечно, ни то ни другое. Вопрос может быть только о том, реагирует ли наш объект пространственно так, что он лучше соответствует одному, чем другому, понятию и соответствует ли он вообще с достаточной и достижимой точностью одному из геометрических понятий. Если этого нет, то возникает вопрос, можем ли мы практически устранить или по меньшей мере мысленно определить и учесть отклонение от прямой или круга, т. е. можем ли мы исправить результат измерения. Но при практическом измерении мы всегда делаем только одно: сравниваем физические объекты. Если бы оказалось, что при прямом исследовании эти последние соответствуют геометрическим понятиям со всей возможной точностью, но косвенные результаты измерения больше отклоняются от теории, чем это допустимо в пределах возможных ошибок, то мы действительно были бы вынуждены изменить наши физико-метрические понятия. Физик, однако, будет прав, если он подождет наступления этого положения, между тем как перед математиком с его рассуждениями поле действий всегда свободно" [68, с. 396 - 397].

Поразительно, стоило математикам теоретическим путем прийти к выводу, что помимо евклидовой существуют какая-то еще геометрия, как тут же физики вызвались отыскать ее в реальном мире. Правда, сам Мах смотрел на эту авантюру скептически, как, впрочем, и все те математики, которых он ниже перечислил.

В "Познании и заблуждении" мы читаем: "Были развиты системы геометрии, аналогичные привычной нам геометрии, но с точки зрения предположений еще более свободных, еще более общих, для любого числа измерений, не претендующие быть чем-либо, кроме научных экспериментов в мыслях, без притязаний на применение к чувственной действительности. Достаточно указать здесь на движение вперед математики в работах Клиффорда, Клейна, Ли и др. Весьма редко какой-нибудь мыслитель так уходил в свои теоретические построения и настолько отрывался от действительности, чтобы думать, что данное нам чувственное пространство может иметь больше трех измерений, или изображать это пространство при помощи геометрии, значительно уклоняющейся от евклидовской. Гауссу, Лобачевскому, Я. Бояи, Риману это было вполне ясно, и они, во всяком случае, не ответственны за те несуразные мнения, которые были высказаны в этой области впоследствии.

Не во вкусе физика делать предположения относительно свойств геометрических образов в бесконечности, ему недоступной, и затем сравнивать эти последние с ближайшим опытом и к нему их приспособлять. Он предпочитает (как это сделал в своей работе Штольц) рассматривать как источник своих понятий непосредственно данное и значение этих понятий затем распространяет и на область недоступного ему бесконечного до тех пор, пока не увидит себя вынужденным их изменить" [68, с. 396].

В этом вопросе Мах проявил не свойственную ему осторожность; на теории Эйнштейна он смотрел уже критически. Однако такая точка зрения может быть следствием его общей непоследовательности в суждениях. В самом деле, уже на следующей странице, в 31-м параграфе, он отходит от высказанного им убеждения и находит такую область физики, где неевклидовыми геометриями уже можно пользоваться. "Но, с другой стороны, - пишет Мах, - физик может извлечь существенную пользу из работ геометров. Наша геометрия относится всегда к объектам чувственного опыта. Но если мы оперируем с абстрактными вещами, как то атомами и молекулами, которые по самой природе своей не могут быть даны нашим чувствам, мы не имеем более никакого права обязательно мыслить эти вещи в отношениях, в относительных положениях, соответствующих евклидову трехмерному пространству нашего чувственного опыта" [68, с. 394].

Странно, ведь только что было сказано, что "в бесконечности, ему недоступной", т.е. области, недоступной чувственному опыту физика, нужно распространять "понятия непосредственно данные", соответствующие евклидовой геометрии. Получается, что нельзя для космического мира, позволено для атомного. Такая нелогичность Маха просто обескураживает. Между тем, вся последующая релятивистская эпистемология отличается подобной противоречивостью, которая не была свойственна представителям классической науки.

Авенариус как проводник спекулятивных идей
Приняв, что в реальном мире нет ничего абсолютного, релятивист решает в процессе познания мира опереться на свои мимолетные ощущения, на свое относительное положение в пространстве и на непрерывно ускользающие мгновение. "Долой субстанцию!", "Одновременность событий - фикция!", "В абсолютном пространстве и времени живет только Господь Бог!", "Будем реалистами!", "Все идеалы классической науки - на помойку!" Эти или подобные этим выкрики стали раздаваться в конце XIX века со стороны прежде всего психологов, которые бесцеремонно внедрились в область физики. Объединившись с физиками и оформившись в мощное научно-философское течение, получившее название эмпириокритицизма, они в конце концов в начале XX века сокрушили классическую физику, запустив в него бациллы спекулятивного мышления, ниспровергающего абсолюты.

Теоретики чистой эмпирии, в лице Рихарда Авенариуса (1843 - 1896), говорят: эмпириокритицизм есть слияние эмпиризма Бэкона и сенсуализма Локка с критицизмом в духе Канта. Если у Канта была "Критика чистого разума", то у Авенариуса вышла книга "Критика чистого опыта". Но получилось так, что учение Авенариуса наполнено более схоластическим духом, чем учение Канта. Авенариусу совершенно справедливо ставили в вину то, что, призывая к экономии интеллектуальных сил, он слишком потратился на разработку сложной феноменологической концепции, которая появилась у него к тому же вне всякого прямого наблюдения и экспериментирования. Психолог вывел формулу "наименьшей затраты сил", которая совпала с учением физика об "экономии мышления". Так, например, и Мах и Авенариус пришли к выводу, что понятия атома и субстанциальности являются надуманными и несуществующими в реальном мире объектами; данные категории служат искусственными орудиями разума, с помощью которых человек тщетно пытается овладеть дарами опыта.

Научные теории, говорят нам эти эмпириокритики, есть продолжение приспособительных функций человека к внешней среде обитания. Эволюционный механизм действует так, что максимальный результат достигается затратой минимальной энергии. Подобное утилитарное толкование естествознания заставляет эмпириокритиков двигаться по пути дальнейшего сокращения затрат на интеллектуальную деятельность. В связи с этим, уверяют они, необходимо отказаться от "метафизических" построений; достаточно ограничиться описанием эксперимента. Всякая интерпретация, во-первых, является пустой тратой интеллектуальной энергии; во-вторых, бесполезна сама по себе, так как рядовому человеку вовсе не интересны абстрактные построения, ему нужна некая инструкция, составленная на основании непосредственного опыта. В эксперименте, повторяют они, исчезает различие между субъектом и объектом; без сознания нет материи, а без материи - сознания. Поэтому разговоры о существовании вне человека объективной реальности являются делом пустым и бесплодным. Существует только принципиальная координация между нейтральными элементами, которые нельзя отнести ни к области духа, ни к области материи. За отправной пункт надо брать ни объект или субъект, ни материю или сознание, а только опыт и еще раз опыт без всякого предварительного его обоснования.

Всё это оригинальничание, к сожалению, имело определенное воздействие на плохо подготовленных молодых людей, мечтавших о научной карьере. Эмпириокритики излагают совершенно надуманную ситуацию, не учитывающую всю эпистемологическую мощь науки - это с одной стороны. С другой, они не учитывают противостоящую науке природу, данную нам не столько в примитивных человеческих ощущениях вроде аристотелевской теплоты, холода, влажности и сухости, сколько в бесчисленных абстрактных показаниях приборов и хаотических количественных характеристиках, которые нуждаются в нашем осмыслении.

Не Маха, а именно Авенариуса считают родоначальником эмпириокритического направления в философии. Мах только перенял у автора "Критики чистого опыта" манеру ругать достижения Канта в области эпистемологии. Автор "Критики чистого разума" переосмыслил схоластическую теорию познания, в которой использовались старые понятия имманентный и трансцендентный, аналитический и синтетический, априорный и апостериори, феномен и ноумен в новом контексте, тем самым создав и совершенно новый взгляд на вещи. По существу, Авенариус, вернул нас к докантовским временам, превратив его конструктивную философию в схоластику.

Переосмысление основополагающих понятий пространства и времени, предложенное Махом на философском уровне и Эйнштейном на физико-математическом, тоже является трусливым уходом от проблем. Вместо того, чтобы думать по существу, естествоиспытатели стали искать обходные пути. Они создали эпистемологию обмана, которая бы давала им какие-то положительные решения без всяких затрат на моделирование сложных физических процессов. Теория относительности - это теория подгонок явлений природы под спекулятивную эпистемологию, которая не имеет ничего общего с реальностью. В конечном счете, она есть попытка прямого надувательства как человека, так и природы, которую он стремится познать. Книги Авенариуса, "Критика чистого опыта", "Человеческое понятие о мире", "Философия, как мышление о мире, согласно принципу наименьшей затраты сил", и книги Маха, "Анализ ощущений", "Познание и заблуждение" и пр., дали оправдания всем тем безобразиям в науке, которые мы до сих пор расхлебываем.

Обыкновенно книги по физике предлагают те или иные модели теоретического упорядочения исходного материала, но эмпириокритики вздумали противостоять естественному желанию человека понять механизмы природных процессов, для чего сочинили легенду о бессилии человеческого разума представить в наглядных образах явления распространения света и гравитации. Не умея вообразить ту или иную физическую ситуацию, они начали издеваться над теми первопроходцами, которые пытались хоть как-то построить модель мировой среды (Фарадей, Максвелл, Дж. Томсон). Сегодня, извратив методы конструктивного познания мира, изгнав из науки творчески мыслящих людей, они превратили академические и научно-исследовательские институты физики в заболоченные отстойники для получения ученых степеней.

"Чем же должен заниматься ученый - конструировать модели?" - "Ни в коем случае! - Отвечает эмпириокритик. - Первая его обязанность устанавливать функциональную зависимость между данными в опыте феноменами: "Чтобы в понятие "логической зависимости" не влагалось, не "прокрадывалось" бы опять что-либо метафизическое и дуалистическое или просто чтобы оно не искажалось, я позволю себе сделать относительно этого понятия краткое замечание.

Такими другими, частными видами функциональных отношений является, например, те зависимости, которые попадают под закон сохранения энергии, и зависимость, в которой стоят друг к другу математические величины, например, зависимость логарифма от его основания. Первую функциональную зависимость можно назвать физической или, лучше сказать, "зависимость, рассматриваемая в физике"; вторую зависимость принято называть математической или "зависимость, рассматриваемая в математике"" [52, с. 65 - 66].

В результате этой феноменологии, при которой устанавливаются функциональные зависимости между отдельными элементами опыта, закладывается фундаментальный релятивизм, т.е. релятивизм не на уровне объектов теории, когда там рассматриваются ситуации относительного движения, а на уровне субъектов теории. Логика повергнута к ногам тотальной функциональной зависимости: геоцентрическая система мира Птолемея имеет те же права на существование в науке, что и гелиоцентрическая система мира Коперника.

"Подобно тому, - пишет Ёзеф Петцольд (1862 - 1929), последователь Маха и Авенариуса, - как для определения движения тела не существует неподвижной точки, к которой его можно было бы раз навсегда отнести, подобно тому как в механике нет ни одного вопроса (включая и вопрос об инерции), для разрешения которого являлось бы необходимой такая точка - так вообще и для понимания определения любого изменения нет нужды в каком-то абсолютно неизменном теле. Все движения нашей планетной системы могут быть описаны без малейшего противоречия, какую бы часть ее ни взять исходным пунктом; ни одно из этих описаний не будет противоречить другому: все они одинаково правильны. Одно описание может быть удобнее другого, но отнюдь не истиннее. Система Птолемея, поскольку она описывает действительно наблюдаемое, столь же истинна, как и система Коперника" [51, с. 72 - 73].

Опыт - единственный источник познания, а он нам говорит, что Солнце вращается вокруг нас, а не Земля, на которой мы стоим. Птолемей с помощью деферентов и эпициклов установил, считают позитивисты, функциональные зависимости между видимыми положениями Луны, Солнца, планет и звезд, следовательно, его теория верна не меньше, чем теория Коперника - Ньютона. Единственное, что нужно было бы сделать сегодня, так это обновить некоторые параметры.

Главная их мысль состоит в следующем требовании: у объекта теории необходимо отнять все абсолютные свойства. Так, воду, полученную от таяния льда, лучше считать новым физическим объектом по сравнению с первоначальным куском льда - это будет точнее, правильнее и не повлечет за собой фактических ошибок.

"Смотря по выбору исходного тела, - учит нас психолог, - изменения всего наблюдаемого комплекта тел примут каждый раз различный вид, но ни один из полученных таким путем образов не может претендовать на значение единственно верного. Абсолютной истины нет, потому что нет абсолютно неподвижной точки, нет абсолютного начала, нет ничего абсолютно неизменного, нет абсолютной субстанции, вообще нет ничего абсолютного. Действительность показывает нам только отношения, только относительности" [51, с. 73 - 74].

Но как ориентироваться в этом множестве относительного знания? Ограничивая все содержание познания единичными психическими переживаниями и объясняя весь познавательный механизм как продукт ассоциации между единичными психическими элементами, эмпирик-релятивист предлагает в качестве критерия выбрать минимум интеллектуальных затрат или полезность в практической жизни. Все содержание сознания и все законы познания представляются, с этой точки зрения, продуктом взаимодействия человеческого организма с окружающей материальной средой. Если знания способствуют лучшей адаптации организма к внешней среде, значит, оно является истинным. При этом ценность знания ставится в прямую зависимость от его происхождения из опыта: чем ближе к непосредственному опыту, тем оно более адекватнее. Теоретические понятия и искусственно созданные конструкции объявляются ложными, поскольку они противоречат ближайшим утилитарным потребностям. Забивая головы молодых людей различными математическими моделями, мы в конечном счете снижаем их жизнестойкость к невзгодам - это ли нужно нашей молодежи?

Так или примерно так рассуждают эмпирики. Во времена Локка, Юма такой жесткой ориентации на меркантильность не существовало. Даже прагматизм в духе Джемса и Дьюи имеет мало общего с эмпириокритическим релятивизмом, который установился в физике в конце XIX - начале XX вв. Чтобы понять истоки теории относительности, необходимо отчетливо понимать, что эмпириокритицизм, как одна из форм скепсиса в отношении познаваемости мира, иначе расставил ценностные ориентиры. Примат ощущений привел к интеллектуальной свободе, поэтому релятивизм был восторженно принят двумя противоположными обществами - американским и советским: либеральное общество горячо поддержало его в качестве своей основной идеологии, тоталитарное, в соответствии с компенсационным принципом, - в качестве своей идеологической отдушины.

Однако, эмпириокритицизм Авенариуса и Петцольда все же сильнее тяготеет к прошлому, т.е. к позитивизму в духе Джона Стюарта Милля (1806 - 1873). Всеобщность и необходимость физических и математических законов, а также причинно-следственные отношения он объяснял многократно повторяющимся единообразным воздействием на нас известных впечатлений. Чередование двух хорошо знакомых событий: вспышка молнии (причи¬ны) и раскаты грома (следствие), сопровождают историю развития не только человека, но и млекопитающего, животный организм вообще. Подобные неразрывные ассоциации наследуются биологическим путем как опыт миллионов поколений. Человек рождается с предрасположенностью к причинно-след¬ственным механизмам освоения реальности и установление функциональных зависимостей у него становится чуть ли не физиологической потребностью, так что социальные и культурное воздействия только дополняют, обогащают и, быть может, в чем-то изменяют врожденные навыки. Функционально-причинная связь есть частный случай логической или, еще шире, эпистемологической закономерности. Например, логический "закон исключенного третьего", согласно Миллю, является одним из самых ранних обобщений из нашего повседневного опыта. От единообразия и регулярного повторения к законам природы и закону всеобщей причинной связи - такова главная мысль автора "Системы логики".

Эмпирики всех времен учат: в человеческом сознании не должно быть ничего, что могло бы появиться помимо пяти органов чувств; теоретизирование в форме строительства пространственно-механических моделей не допустимо; нужно просто тщательно описывать феномены и детально протоколировать результаты опытов; чем подробнее это будут сделано, чем меньше исследователи внесут в исходный природный материал "отсебятины", тем лучше для науки. Этот компонент феноменологической философии XX века в XVIII веке был отработан уже Джоном Локком - близким другом Ньютона, который сосредоточился на критике картезианской теории "врожденных идей", исповедуемые картезианцами и Лейбницем, а также на пропаганде своей теории "чистой доски". В эмпиризме Локка можно обнаружить все зачатки позитивизма Маха, Авенариуса и даже Рассела, источником которого является подспудное неверие в силу человеческого разума. Что касается спекуляций, то махисты продолжают линию, начатую еще Фомой Аквинским (1225 - 1274) и подхваченную в менее богословско-схоластическом виде английскими эмпириками и сенсуалистами.

Релятивизм проходил три фазы развития: СТО, ОТО и современная космогония, которые связываются с особенностями понимания основных принципов пространственной организации (геометрия) и характера движения (физика) материальных объектов. В релятивистской доктрине при всех фазах наблюдается смешение физики и геометрии. Причиной такого гибрида является, в конечном счете, эпистемологическое неразличение объектного и субъектного уровней. Эта беда как раз пришла со стороны эмпириокритической психологии Авенариуса и Петцольда. Мах особенно сильно повлияла на вторую фазу становления релятивистской картины мира, которая имеет все признаки схоластического учения.

В основу ОТО Эйнштейн заложил расширенный принцип Маха, который считал, что инерционное движение тела обусловлено взаимодействием данного тела со всей "неподвижной" Вселенной. Эйнштейн при помощи "вращающейся" Вселенной объяснил центробежную силу. Эта идея была присоединена к другой идее о равноправии ускоренно движущейся и покоящейся систем отсчета, при наличии в последней соответствующего гравитационного поля. Вторая идея вытекала из факта равенства гравитационной и инерционной масс. Расширенный принцип Маха и принцип эквивалентности масс не смогли заменить фактически неподтвержденный принцип относительности ускоренных систем. Через парадокс Ленарда легко обнаруживаются недостатки основополагающих принципов общей теории относительности.

# data[].attributes.attachment_link.title
Sceptic-Ratio. Эмпириокритицизм Маха и Авенариуса

# data[].attributes.attachment_link.description
Биография и взгляды Маха Трудно переоценить роль Эрнста Маха (1838 - 1916) в деле становления теории относительности и всей идеологии релятивизма в целом. Прежде чем знакомиться с теорией познания, напомним, что "Механика" Маха и его критика "Начал" Ньютона детально разбирается на странице Физика не имеет начала .

# data[].attributes.headline
Гриненко Г.В “Современная зарубежная философия”.

# data[].attributes.subject
Гриненко Г.В “Современная зарубежная философия”.

# data[].attributes.attachment_link.title
СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ФИЛОСОФИЯ

# data[].attributes.attachment_link.description
СОВРЕМЕННАЯ ЗАРУБЕЖНАЯ ФИЛОСОФИЯ

# data[].attributes.headline
Э.Мах. Познание и заблуждение. Очерки по психологии исследования.

# data[].attributes.subject
Э.Мах. Познание и заблуждение. Очерки по психологии исследования.

# data[].attributes.body
Переосмысление основополагающих понятий пространства и времени, предложенное Махом

# data[].attributes.headline
Р.Авенариус. Критика чистого опыта. Сочинение.

# data[].attributes.subject
Р.Авенариус. Критика чистого опыта. Сочинение.

# data[].attributes.body
учение Авенариуса наполнено более схоластическим духом, чем учение Канта "Критика чистого разума"

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
rusneb.ru - Национальная электронная библиотека

# data[].attributes.attachment_link.title
НЭБ - Национальная электронная библиотека

# data[].attributes.attachment_link.description
Национальная электронная библиотека – это крупнейший библиотечный проект, уникальный интеллектуальный ресурс и начало нового этапа в развитии всех библиотек страны.

# data[].attributes.headline
Мах Э. Механика. Историко-критический очерк ее развития. — М.: Ижевск: ИРТ, 2000. (djvu)

# data[].attributes.subject
Мах Э. Механика. Историко-критический очерк ее развития. — М.: Ижевск: ИРТ, 2000. (djvu)

# data[].attributes.body
критика Маха "Начал" Ньютона

# data[].attributes.headline
Тема №8. Методы теоретического познания

# data[].attributes.subject
Тема №8. Методы теоретического познания

# data[].attributes.headline
Гипотетико-дедуктивный метод

# data[].attributes.subject
Гипотетико-дедуктивный метод

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Гипотетико-дедуктивный метод (от греч. ὑπόθεσις - предположение; от лат. - deductio - выведение) - это особый метод научно-исследовательской работы, который заключается в представлении утверждений как гипотез и в эмпирической проверке данных гипотез.

Во многих источниках данный метод принято сокращать как "H-D метод". Стоит отметить, что вывод гипотез происходит на основании имеющихся у ученого или исследователя эмпирических знаний, которые способствуют выведению эмпирических следствий. Сущность гипотетико-дедуктивного метода состоит в том, что изначально формируется "...гипотетическая конструкция, которая дедуктивно развертывается, образуя целую систему гипотез, а затем эта система подвергается опытной проверке, в ходе которой она уточняется или конкретизируется". Данный метод используется не только в научной сфере, но и в психологии. В мире науки можно найти огромное число версий в формулировании гипотетико-дедуктивного метода. Так, например, голландский учёный Христиан Гюйгенс своеобразно использовал такой метод в своих исследованиях. Более того, Галилей и Ньютон являются представителями данного метода.

Существует колоссальное количество работ и учений о методах, однако проблема состоит в их легитимности использования. Гипотетико-дедуктивный метод представляет собой оригинальное соединение таких понятий как гипотеза и дедукция. Появление такого метода связано с постоянным поиском истины, которая не может быть выведена и обоснована достаточно простым способом. Безусловно стоит сказать о том, что проблема использования индукции и дедукции прослеживается с античных времен, поскольку не только ученые, но и философы стремятся найти универсальный научный метод. В данном методе использование дедукции обосновывается тем, что она позволяет сделать достоверное заключение об истинности высказывании на основании знания об истинности набора других высказываний, то есть выведение происходит "сверху". Если провести сравнительный анализ, то аргументов в пользу дедукции будет значительно больше, так как при индукции мы идем от частного к общему, поэтому необходимость в использовании дополнительных положений является обоснованной. При индуктивных рассуждениях с истинными посылками нет достаточных гарантий в истинности заключения. Дедуктивное рассуждение состоит в том, что заключение следует из посылки с логической необходимостью. И, как отмечал Лейбниц,

"...индукция всегда неполна и ее выводы не имеют силы необходимости..."

Не только Лейбниц, но и К. Поппер отрицал роль индуктивного метода по причине, что невозможно построить правильное и полное истинное знание, не привнося что-то ещё, то есть будет постоянный регресс. На этом основании можно заключить, что использование дедукции является важным и актуальным в научной сфере.

Итак, гипотетико-дедуктивный метод представляет собой процедуру для построения научной теории, которая будет учитывать, во-первых, результаты, выведенные или полученные в ходе экспериментальной деятельности; во-вторых, использование логического вывода, который способен предсказывать эффекты, проверяемые или опровергаемые другими выводами экспериментов. Кроме этого, отличительной чертой гипотетико-дедуктивного метода от индуктивизма является его начало работы именно с гипотезами. Без данного метода наука могла бы оказаться "...в бедности, если бы не смогла выйти за пределы того, что можно непосредственно проверить". Обращение к гипотетико-дедуктивному методу естественных наук является обоснованным, так как они развивают имеющийся концептуальный аппарат и математические методы исследования.

Такие науки как биология, физика, химия, геология все основаны на гипотетико-дедуктивном методе. В области физики использование гипотетико-дедуктивного метода связано именно со сферой механики. Первым кто применил данный метод был Галилей при изучении равноускоренного движения. Галилей, как философ и ученый, оставил значительный след в мире науки. Именно он заложил начало современной физики. Кроме этого, в своих исследовательских работах он подвергал Аристотеля критики и пытался защитить теории Коперника. В это время происходит расцвет энциклопедизма и создание классификации наук. Он, как ученый, искал теоретическую основу и реальные доказательства. Примером использования гипотетико-дедуктивного метода является его анализ равноускоренного движения, в частности свободное падение тела под действием силы тяготения. Кроме этого, такой метод прослеживается и при открытии млечного пути, как скопления звезд. Галилей первоначально выдвинул гипотезу, которая в ходе эксперимента была подтверждена. Только такой способ можно и следует применять в научной деятельности. В своих заметках он писал:

"после того я с невероятным ликованием духа часто наблюдал звезды как неподвижные, так и блуждающие; видя, насколько они часты, я начал думать, каким образом можно было бы измерить расстояние между ними..."

В данном разделе стоит обратиться к известному ученому, Х. Гюйгенсу (1629-1695), который первый принял волновую теорию света. Его работа "Трактат о свете", написанная в 1678 году, представляет собой значительный вклад в развитие науки. Так, например, сам Х. Гюйгенс пишет о своей работе:

"Мне хочется верить, что те, кто любят познавать причины явлений и умеют восхищаться чудесными причинами света, найдет некоторое удовлетворение при ознакомлении с различными изложенными здесь размышлениями о свете и с новым объяснением его замечательного свойства, составляющего главную основу устройства наших глаз и тех великих изобретений, которых столь расширяют возможность ими пользоваться"

Х. Гюйгенс в своей работе "Трактат о свете" выдвинул гипотезу о том, что свет есть множество небольших волновых фронтов, продвигающихся в пространстве в направлении распространения света. Особенность таких волн состоит в том, что они являются невидимыми, поэтому необходимо использовать такой метод, который позволит сделать заключение о теории света. Следовательно, для ученого является важным использовать в своей деятельности метод экспериментальной проверки выдвигаемых гипотез.

Безусловно стоит в этом разделе отметить и И. Ньютона, который внес значительный вклад в развитие гипотетико-дедуктивного метода. Данный метод был использован ученым при построении классической механики. Можно обратиться ко второму закону Ньютона, который на современном языке физики можно сформулировать, как пропорциональность между импульсивной силой и изменением момента.

Представителем и основоположником данного метода в психологии является К. Халл. Для него психология была наукой, в которой не только можно, но и нужно проводить исследования. Гипотетико-дедуктивный метод, по К. Халлу, необходим для установления постулатов, на основании которых можно дедуктивным путем выводить заключения, подлежащие экспериментальной проверке. Кроме этого метода он описал простое и систематически контролируемое наблюдения, и экспериментальную проверку гипотез. Использование гипотетико-дедуктивного метода было ему необходимо для установления психологии как науки, как объективной науки. Можно кратко сформулировать процесс гипотетико-дедуктивного метода: есть ряд гипотез, которые носят объяснительный характер, затем делает вывод и потом проводят эмпирические проверки, а в результате получаем доказательство предположения, которое приобретает статус истинности.

К. Халл в своей работе "Принцип поведения", написанной в 1943 году, говорил о том, что научная теория напоминает ему аргументацию, которая по своей природе является логичной. Именно в научной теории логика используется совместно с наблюдением и как важное средство всякого исследования. Единственным способом подтверждения истинности гипотезы может быть только проведение эксперимента.

Одним из представителей критики данного метода является историк науки, Н. Р. Хэнсон. По его мнению, гипотетико-дедуктивная модель способна проводить анализ, основываясь только на готовых результатах научных исследований. Существенным минусом этой теории для научного познания является отсутствие раскрытия самого процесса. На этом основании данный метод является экстенсивным.

Галилей Г. Избранные труды в двух томах. Т.1 / Составитель У. И. Франкфурт. - Москва: Издательство "Наука", 1964.

Гюйгенс Х.Трактат о свете, в котором объяснены причины того, что с ним происходит при отражении и при преломлении, в частности при странном преломлений исландского кристалла. /Пер. Н. Фредерикс. под ред. и с примеч. В. Фредерикса. - Москва - Ленинград: ОГИЗ. Главная редакция общетехнической литературы, 1935.

Лейбниц Г.В.Сочинения в четырех томах: Т.3 / Ред. и сост., авт. Вступит. статей и примеч. Г. Г. Майоров и А. Л. Субботин; перевод Я. М. Боровского и др. - М.: Мысль, 1984.

Логика: учебник для бакалавров / С. С. Гусев, Э. Ф. Караваев, Г. В. Карпов [и др.]; под ред. А. И. Мигунова, И. Б. Микиртумова, Б. И. Федорова. - Москва: Проспект, 2017.

Рузавин Г. И. Методология научного познания: Учеб. пособие для вузов / Г. И. Рузавин. - М.: ЮНИТИ-Дана, 2012.

Степин В. С., Елсуков А. Н. Методы научного познания. Минск, "Вышэйшая школа", 1974.

Шульц Д. П., Шульц С. Э. История современной психологии / Пер. с англ. А. В. Говорунов, В. И. Кузин, Л. Л. Царук / Под ред. А. Д. Наследова. - СПб.: Изд-во "Евразия", 2002.

Cohen I.B. Newtonian Revolution. Cambr., 1980.

Hull C. Principles of Behavior. - New York: Appleton- century company, INC., 1943.

MacLachlan J. Galileo Galilei: first physicist, New York: Oxford University, 1996.

Nola R. and Irzik G., Philosophy, Science, Education and Culture. Springer Netherland, 2005.

O'neil W. M.The hypothetico-deductive method, Australian Journal of Psychology, 4:1, 1-9, 1952.

Popper К.R. Conjectures and Refutations. The Growth of Scientific Knowledge.New York London: basic books, 1962.

Wallace, William A., Galileo and his Sources: The Heritage of the Collegio Romano in Galileo's Science, Princeton: Princeton University Press, 1984.

# data[].attributes.attachment_link.title
Гипотетико-дедуктивный метод - Википедия

# data[].attributes.attachment_link.description
Гипотетико-дедуктивный метод (от греч. ὑπόθεσις - предположение; от лат. - deductio - выведение) - это особый метод научно-исследовательской работы, который заключается в представлении утверждений как гипотез и в эмпирической проверке данных гипотез. Во многих источниках данный метод принято сокращать как "H-D метод".

# data[].attributes.headline
Методы теоретического уровня научного познания

# data[].attributes.subject
Методы теоретического уровня научного познания

# data[].attributes.attachment_link.title
Методы теоретического уровня научного познания

# data[].attributes.headline
Г.И. Рузавин Методология научного познания

# data[].attributes.subject
Г.И. Рузавин Методология научного познания

# data[].attributes.attachment_link.title
Г.И. Рузавин Методология научного познания

# data[].attributes.headline
В. С. Стёпин. Ф. Н. Голдберг. МЕТОД ГИПОТЕТИКО-ДЕДУКТИВНЫЙ

# data[].attributes.subject
В. С. Стёпин. Ф. Н. Голдберг. МЕТОД ГИПОТЕТИКО-ДЕДУКТИВНЫЙ

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Гипотетико-дедуктивный метод - это теоретический метод научного познания, основанный на дедуктивном выводе следствий из гипотезы или системы гипотез (см. Гипотеза) и их эмпирической (экспериментальной) проверке. Поскольку дедукция (см. Дедукция) полностью переносит значение истинности от посылок к заключению, то отрицательные результаты эмпирических проверок свидетельствуют о некорректности исходной гипотезы (либо о необходимости внесения соответствующих изменений в процедуры эмпирических проверок или в средства логического и математического вывода следствий). По этой же причине подтверждение дедуктивных следствий не может служить достаточным условием истинности проверяемой гипотезы, а лишь условием её правдоподобия или вероятности. В целом, оценка исходной гипотезы на основе такого вывода носит сложный и многоступенчатый характер, так как только достаточно длительный процесс испытания гипотезы в системе научного знания может привести к обоснованному её принятию или опровержению. В современной методологии науки (см. Методология науки) при рассмотрении гипотетико-дедуктивного метода стремятся также учитывать процессы совершенствования и развития гипотетических конструктов науки в результате их сопоставления с эмпирическими данными.

В основе гипотетико-дедуктивного метода лежит постулат о том, что развитое теоретическое знание строится не за счёт процедур индуктивного обобщения данных и фактов, то есть "снизу", а развёртывается как бы "сверху" по отношению к последним. Метод построения такого знания состоит в том, что сначала создаётся гипотетическая конструкция, которая дедуктивно развёртывается, образуя некоторую систему гипотез, а затем эта система подвергается опытной проверке, в ходе которой она уточняется и конкретизируется. Таким образом, выделяются три основных этапа в реализации гипотетико-дедуктивного метода:

1. Построение связной, целостной, дедуктивно-соподчинённой системы гипотез.

2. Процедуры верификации или фальсификации системы гипотез.

3. Уточнение и конкретизация исходной конструкции.

Любая дедуктивно-развёрнутая система гипотез имеет иерархическое строение. Прежде всего, в ней имеется гипотеза (или гипотезы) верхнего яруса и гипотезы нижних ярусов, которые являются следствиями первых гипотез. Каждая гипотеза вводится так, чтобы посредством логических или логико-математических методов из неё можно было вывести последующие гипотезы, а гипотезы низшего яруса непосредственно сверить с опытными данными. В развитых науках чаще всего имеют дело не с одной, а с целой системой гипотез высшего яруса, из которых выводятся следствия, проверяемые в опыте.

Характерной особенностью гипотетико-дедуктивной системы является её целостность. В ходе эмпирической проверки с опытом сравнивается вся система гипотез как единое целое, и это делает процесс перестройки гипотез весьма сложной процедурой. Наиболее простым является случай, когда имеется одна гипотеза верхнего яруса и из неё однозначно следует линейная цепочка промежуточных гипотетических высказываний, сравниваемых с опытом. В этом случае опытные данные сразу же выносят "приговор" гипотезе. Но чаще всего наука имеет дело с более сложными вариантами, когда верхний ярус гипотетической системы включает несколько гипотез и из неё следует развёрнутая система промежуточных выводов. Тогда рассогласование гипотетической системы с опытом не означает, что в ней неверны все гипотетические положения. Может оказаться, что неверна только одна гипотеза, в то время как остальные являются правильными, но опыт будет свидетельствовать против всей системы гипотез, не указывая, какой именно её элемент подлежит изменению. Поэтому перестройка гипотетико-дедуктивной системы часто вызывает большие трудности и делает процесс переформулировки гипотез весьма сложной исследовательской процедурой.

По мере развёртывания гипотетико-дедуктивной системы в теорию в ней выделяется главная часть, своеобразное ядро системы, к которому относятся гипотезы верхнего яруса, и периферия гипотезы, образующие промежуточный слой между ядром и эмпирическими данными. Если появляются факты, противоречащие системе, то исследователь стремится вначале, не изменяя ядра теории, расширить число гипотез, с тем чтобы ассимилировать новые факты. Но такой приём согласования усложняет систему, делает её громоздкой, и, в конечном счёте, приводит к противоречиям. Теория, создаваемая гипотетико-дедуктивным методом, может дополняться гипотезами, но до определённых пределов, пока не возникают затруднения в её дальнейшем развитии. В такие периоды становится необходимой перестройка самого ядра теоретической конструкции, выдвижение новой гипотетико-дедуктивной системы, которая смогла бы объяснить изучаемые факты без введения дополнительных гипотез и, кроме того, предсказать новые факты. Чаще всего в такие периоды выдвигается не одна, а сразу несколько конкурирующих гипотетико-дедуктивных систем.

Каждая гипотетико-дедуктивная система реализует особую программу исследования, суть которой выражают постулаты данной системы (гипотезы верхнего яруса). Поэтому конкуренция гипотетико-дедуктивных систем выступает как борьба различных исследовательских программ. В борьбе конкурирующих исследовательских программ побеждает та, которая наилучшим образом вбирает в себя опытные данные и даёт предсказания, являющиеся неожиданными с точки зрения других программ. Однако это не означает, что от перспективной программы сразу же следует ожидать таких предсказаний и полного их согласования с фактами. Напротив, в самом начале своей реализации, когда гипотетико-дедуктивная система только развёртывает содержание своего ядра и создаёт слой промежуточных гипотез, она не сразу может приводить к открытию новых фактов. Более того, на первых порах реализации новой исследовательской программы она может противоречить фактам, если каждую гипотезу в промежуточном слое проверять непосредственно. Сами постулаты гипотетико-дедуктивной системы указывают, на какой стадии в её развёртывании нужно включать данные опыта, на которых она может быть проверена и, если нужно, перестроена. Поэтому неверно было бы утверждать, что каждую гипотезу, вводимую при развёртывании теории, необходимо сразу же подвергать проверке. Специфика гипотетико-дедуктивного метода состоит в том, что каждая гипотеза играет роль определённого элемента в целостной системе гипотез и характер её опытной проверки обусловлен свойствами гипотетико-дедуктивной системы в целом.

Гипотетико-дедуктивный метод может выступать в двух разновидностях. Он может представлять собой способ построения системы содержательных гипотез с последующим их выражением в языке математики и может выступить в виде приёмов создания формальной системы с последующей её интерпретацией. В первом случае вводится система содержательных понятий, которая затем получает математическое описание, во втором случае путь построения иной: вначале строится математический аппарат, который затем получает содержательную интерпретацию.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
В. С. Стёпин.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Ф. Н. Голдберг.

# data[].attributes.attachment_link.title
Метод гипотетико-дедуктивный

# data[].attributes.attachment_link.description
Гипотетико-дедуктивный метод - это теоретический метод научного познания, основанный на дедуктивном выводе следствий из гипотезы или системы гипотез (см. Гипотеза) и их эмпирической (экспериментальной) проверке. Поскольку дедукция (см. Дедукция) полностью переносит значение истинности от посылок к заключению, то отрицательные результаты эмпирических проверок свидетельствуют о некорректности исходной гипотезы (либо о необходимости внесения соответствующих изменений в процедуры эмпирических проверок или в средства логического и математического вывода следствий).

# data[].attributes.headline
А.А. Зиновьев Восхождение от абстрактного к конкретному

# data[].attributes.subject
А.А. Зиновьев Восхождение от абстрактного к конкретному

# data[].attributes.attachment_link.title
А.А. Зиновьев Восхождение от абстрактного к конкретному

# data[].attributes.headline
Тема №9. Идеалы и нормы исследовательской деятельности

# data[].attributes.subject
Тема №9. Идеалы и нормы исследовательской деятельности

# data[].attributes.headline
Пособие В.С. Степина «Философия науки. Общие проблемы»

# data[].attributes.subject
Пособие В.С. Степина «Философия науки. Общие проблемы»

# data[].attributes.headline
Розов М.А., Стёпин В.С. Предмет философии науки.

# data[].attributes.subject
Розов М.А., Стёпин В.С. Предмет философии науки.

# data[].attributes.body
Использованы материал из 8 главы книги "Эмпирический и теоретический уровни научного исследования".

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Идеалы и нормы исследовательской деятельности

Как и всякая деятельность, научное познание регулируется определёнными идеалами и нормативами, в которых выражены представления о целях научной деятельности и способах их достижения. Среди идеалов и норм науки могут быть выявлены: а) собственно познавательные установки, которые регулируют процесс воспроизведения объекта в различных формах научного знания; б) социальные нормативы, которые фиксируют роль науки и её ценность для общественной жизни на определённом этапе исторического развития, управляют процессом коммуникации исследователей, отношениями научных сообществ и учреждений друг с другом и с обществом в целом и т. д.

Эти два аспекта идеалов и норм науки соответствуют двум аспектам её функционирования: как познавательной деятельности и как социального института.

Познавательные идеалы науки имеют достаточно сложную организацию. В их системе можно выделить следующие основные формы: 1) идеалы и нормы объяснения и описания, 2) доказательности и обоснованности знания, 3) построения и организации знаний. В совокупности они образуют своеобразную схему метода исследовательской деятельности, обеспечивающую освоение объектов определённого типа.

На разных этапах своего исторического развития наука создаёт разные типы таких схем метода, представленных системой идеалов и норм исследования. Сравнивая их, можно выделить как общие, инвариантные, так и особенные черты в содержании познавательных идеалов и норм.

Если общие черты характеризуют специфику научной рациональности, то особенные черты выражают её исторические типы и их конкретные дисциплинарные разновидности. В содержании любого из выделенных нами видов идеалов и норм науки (объяснения и описания, доказательности, обоснования и организации знаний) можно зафиксировать по меньшей мере три взаимосвязанных уровня.

Первый уровень представлен признаками, которые отличают науку от других форм познания (обыденного, стихийно-эмпирического познания, искусства, религиозно-мифологического освоения мира и т. п.). Например, в разные исторические эпохи по-разному понимались природа научного знания, процедуры его обоснования и стандарты доказательности. Но то, что научное знание отлично от мнения, что оно должно быть обосновано и доказано, что наука не может ограничиваться непосредственными констатациями явлений, а должна раскрыть их сущность, - все эти нормативные требования выполнялись и в античной, и в средневековой науке, и в науке нашего времени.

Второй уровень содержания идеалов и норм исследования представлен исторически изменчивыми установками, которые характеризуют стиль мышления, доминирующий в науке на определённом историческом этапе её развития.

Так, сравнивая древнегреческую математику с математикой Древнего Вавилона и Древнего Египта, можно обнаружить различия в идеалах организации знания. Идеал изложения знаний как набора рецептов решения задач, принятый в математике Древнего Востока, в греческой математике заменяется идеалом организации знания как дедуктивно развёртываемой системы, в которой из исходных посылок-аксиом выводятся следствия. Наиболее яркой реализацией этого идеала была первая теоретическая система в истории науки - евклидова геометрия.

При сопоставлении способов обоснования знания, господствовавших в средневековой науке, с нормативами исследования, принятыми в науке Нового времени, обнаруживается изменение идеалов и норм доказательности и обоснованности знания. В соответствии с общими мировоззренческими принципами, со сложившимися в культуре своего времени ценностными ориентациями и познавательными установками учёный средневековья различал правильное знание, проверенное наблюдениями и приносящее практический эффект, и истинное знание, раскрывающее символический смысл вещей, позволяющее через чувственные вещи микрокосма увидеть макрокосм, через земные предметы соприкоснуться с миром небесных сущностей. Поэтому при обосновании знания в средневековой науке ссылки на опыт как на доказательство соответствия знания свойствам вещей в лучшем случае означали выявление только одного из многих смыслов вещи, причём далеко не главного смысла.

Становление естествознания в конце XVI - начале XVII в. утвердило новые идеалы и нормы обоснованности знания. В соответствии с новыми ценностными ориентациями и мировоззренческими установками главная цель познания определялась как изучение и раскрытие природных свойств и связей предметов, обнаружение естественных причин и законов природы. Отсюда в качестве главного требования обоснованности знания о природе было сформулировано требование его экспериментальной проверки. Эксперимент стал рассматриваться как важнейший критерий истинности знания.

Можно показать, далее, что уже после становления теоретического естествознания в XVII в. его идеалы и нормы претерпевали существенную перестройку. Вряд ли, например, физик XVII-XIX века удовлетворился бы идеалами квантово-механического описания, в которых теоретические характеристики объекта даются через ссылки на характер приборов, а вместо целостной картины физического мира предлагаются две дополнительные картины, где одна даёт пространственно-временное, а другая причинно-следственное описание явлений. Классическая физика и квантово-релятивистская физика - это разные типы научной рациональности, которые находят своё конкретное выражение в различном понимании идеалов и норм исследования.

Наконец, в содержании идеалов и норм научного исследования можно выделить третий уровень, в котором установки второго уровня конкретизируются применительно к специфике предметной области каждой науки (математики, физики, биологии, социальных наук и т. п.).

Например, в математике отсутствует идеал экспериментальной проверки теории, но для опытных наук он обязателен.

В физике существуют особые нормативы обоснования её развитых математизированных теорий. Они выражаются в принципах наблюдаемости, соответствия, инвариантности. Эти принципы регулируют физическое исследование, но они избыточны для наук, только вступающих в стадию теоретизации и математизации.

Современная биология не может обойтись без идеи эволюции и поэтому методы историзма органично включаются в систему её познавательных установок. Физика же пока не прибегает в явном виде к этим методам. Если для биологии идея развития распространяется на законы живой природы (эти законы возникают вместе со становлением жизни), то физика до последнего времени вообще не ставила проблемы происхождения действующих во Вселенной физических законов. Лишь в последней трети XX в. благодаря развитию теории элементарных частиц в тесной связи с космологией, а также достижениям термодинамики неравновесных систем (концепция И. Пригожина) и синергетики, в физику начинают проникать эволюционные идеи, вызывая изменения ранее сложившихся дисциплинарных идеалов и норм.

Специфика исследуемых объектов непременно сказывается на характере идеалов и норм научного познания, и каждый новый тип системной организации объектов, вовлекаемый в орбиту исследовательской деятельности, как правило, требует трансформации идеалов и норм научной дисциплины.

Но не только спецификой объекта обусловлено их функционирование и развитие. В их системе выражен определённый образ познавательной деятельности, представление об обязательных процедурах, которые обеспечивают постижение истины. Этот образ всегда имеет социокультурную размерность. Он формируется в науке под влиянием социальных потребностей, испытывая воздействие мировоззренческих структур, лежащих в фундаменте культуры той или иной исторической эпохи. Эти влияния определяют специфику обозначенного выше второго уровня содержания идеалов и норм исследования, который выступает базисом для формирования нормативных структур, выражающих особенности различных предметных областей науки. Именно на этом уровне наиболее ясно прослеживается зависимость идеалов и норм науки от культуры эпохи, от доминирующих в ней мировоззренческих установок и ценностей.

Поясним сказанное примером. Когда известный естествоиспытатель XVIII в. Ж. Бюффон знакомился с трактатами натуралиста эпохи Возрождения Альдрованди, он выражал крайнее недоумение по поводу ненаучного способа описания и классификации явлений в его трактатах.

Например, в трактате о змеях Альдрованди наряду со сведениями, которые естествоиспытатели последующих эпох отнесли бы к научному описанию (виды змей, их размножение, действие змеиного яда и т. д.), включал описания чудес и пророчеств, связанных с тайными знаками змеи, сказания о драконах, сведения об эмблемах и геральдических знаках, сведения о созвездиях Змеи, Змееносца, Дракона и связанных с ними астрологических предсказаниях и т. п.

Такие способы описания были реликтами познавательных идеалов, характерных для культуры средневекового общества. Они были порождены доминирующими в этой культуре мировоззренческими установками, которые определяли восприятие, понимание и познание человеком мира. В системе таких установок познание мира трактовалось как расшифровка смысла, вложенного в вещи и события актом божественного творения. Вещи и явления рассматривались как дуально расщеплённые - их природные свойства воспринимались одновременно и как знаки божественного помысла, воплощённого в мире. В соответствии с этими мировоззренческими установками формировались идеалы объяснения и описания, принятые в средневековой науке. Описать вещь или явление значило не только зафиксировать признаки, которые в более поздние эпохи (в науке Нового времени) квалифицировались как природные свойства и качества вещей, но и обнаружить "знаково-символические" признаки вещей, их аналогии, "созвучия" и "перекличку" с другими вещами и событиями Универсума.

Поскольку вещи и явления воспринимались как знаки, а мир трактовался как своеобразная книга, написанная "божьими письменами", постольку словесный или письменный знак и сама обозначаемая им вещь могли быть уподоблены друг другу. Поэтому в описаниях и классификациях средневековой науки реальные признаки вещи часто объединяются в единый класс с символическими обозначениями и языковыми знаками. С этих позиций вполне допустимо, например, сгруппировать в одном описании биологические признаки змеи, геральдические знаки и легенды о змеях, истолковав все это как различные виды знаков, обозначающих некоторую идею (идею змеи), которая вложена в мир божественным помыслом.

Перестройка идеалов и норм средневековой науки, начатая в эпоху Возрождения, осуществлялась на протяжении довольно длительного исторического периода. На первых порах новое содержание облекалось в старую форму, а новые идеи и методы соседствовали со старыми. Поэтому в науке Возрождения мы встречаем наряду с принципиально новыми познавательными установками (требование экспериментального подтверждения теоретических построений, установка на математическое описание природы) и довольно распространённые приёмы описания и объяснения, заимствованные из прошлой эпохи.

Показательно, что вначале идеал математического описания природы утверждался в эпоху Возрождения, исходя из традиционных для средневековой культуры представлений о природе как книге, написанной "божьими письменами". Затем эта традиционная мировоззренческая конструкция была наполнена новым содержанием и получила новую интерпретацию: "Бог написал книгу природы языком математики".

Итак, первый блок оснований науки составляют идеалы и нормы исследования. Они образуют целостную систему с достаточно сложной организацией. Эту систему, если воспользоваться аналогией А. Эддингтона, можно рассмотреть как своего рода "сетку метода", которую наука "забрасывает в мир" с тем, чтобы "выудить из него определённые типы объектов". "Сетка метода" детерминирована, с одной стороны, социокультурными факторами, определёнными мировоззренческими презумпциями, доминирующими в культуре той или иной исторической эпохи, с другой - характером исследуемых объектов. Это означает, что с трансформацией идеалов и норм меняется "сетка метода" и, следовательно, открывается возможность познания новых типов объектов.

Определяя общую схему метода деятельности, идеалы и нормы регулируют построение различных типов теорий, осуществление наблюдений и формирование эмпирических фактов. Они как бы вплавляются, впечатываются во все эти процессы исследовательской деятельности. Исследователь может не осознавать всех применяемых в поиске нормативных структур, многие из которых ему представляются само собой разумеющимися. Он чаще всего усваивает их, ориентируясь на образцы уже проведённых исследований и на их результаты. В этом смысле процессы построения и функционирования научных знаний демонстрируют идеалы и нормы, в соответствии с которыми создавались научные знания.

В системе таких знаний и способов их построения возникают своеобразные эталонные формы, на которые ориентируется исследователь. Так, например, для Ньютона идеалы и нормы организации теоретического знания были выражены евклидовой геометрией, и он создавал свою механику, ориентируясь на этот образец. В свою очередь, ньютоновская механика была своеобразным эталоном для Ампера, когда он поставил задачу создать обобщающую теорию электричества и магнетизма.

Вместе с тем историческая изменчивость идеалов и норм, необходимость вырабатывать новые регулятивы исследования порождает потребность в их осмыслении и рациональной экспликации. Результатом такой рефлексии над нормативными структурами и идеалами науки выступают методологические принципы, в системе которых описываются идеалы и нормы исследования.

# data[].attributes.attachment_link.title
Идеалы и нормы исследовательской деятельности

# data[].attributes.attachment_link.description
Идеалы и нормы исследовательской деятельности Как и всякая деятельность, научное познание регулируется определёнными идеалами и нормативами, в которых выражены представления о целях научной деятельности и способах их достижения.

# data[].attributes.headline
Стёпин В. С. Теоретическое знание. М.: Прогресс–Традиция. С. 244.

# data[].attributes.subject
Стёпин В. С. Теоретическое знание. М.: Прогресс–Традиция. С. 244.

# data[].attributes.body
Глава 3 "Основания науки". Формы в системе познавательных идеалов и норм

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
В.С.Стёпин

Москва 1999

Оглавление

CONTENTS
.
Interdisciplinary Revolutions 6

Предисловие 7

Глава I Научное познание в социокультурном измерении 13

Наука в культуре техногенной цивилизации 13

Традиционные и техногенные цивилизации 13

Глобальные кризисы и проблема ценности научно-технического прогресса 21

Специфика научного познания 25

Главные отличительные признаки науки 25

Научное и обыденное познание 30

Генезис научного познания 36

Преднаука и развитая наука 36

Духовная революция Античности 40

Зарождение опытных наук 47

Глава II Структура теоретических знаний 64

Абстрактные объекты теории и их системная организация 64

Теоретическая схема и математический аппарат 73

Роль теоретических схем в дедуктивном развертывании теории 81

Теоретические схемы и опыт. Операциональный статус теоретических схем 91

Глава III Основания науки 115

Научная картина мира 117

Мировоззрение, философия, научная картина мира 117

Историческая эволюция понятия "научная картина мира" 123

Картина мира в системе научного знания 135

Идеалы, нормы и философские основания науки 144

Идеалы и нормы исследования 144

Философские основания науки 160

Глава IV Генезис теоретических знаний в классической науке 188

Научная картина мира и опыт 189

Генезис первичных теоретических моделей классической науки 201

Формирование теоретической схемы как гипотезы 201

Обоснование гипотезы и превращение ее в теоретическую модель объекта 218

Построение развитой теории в классической науке 228

Глава V Формирование и развитие теории в неклассической науке 248

Математическая гипотеза и ее эмпирическое обоснование 248

Особенности современных форм физической картины мира и их роль в выдвижении математических гипотез 250

Проблема эмпирической проверки математической гипотезы 260

Формирование развитой теории в современной науке 267

Основные этапы развития математического аппарата квантовой электродинамики. 269

Квантовомеханическая картина мира и ее роль в формировании математического аппарата квантовой электродинамики. 272

Парадоксы создаваемой теории и проблема интерпретации 275

Идеализированные процедуры измерения поля и интерпретация аппарата квантовой электродинамики (исходная идея процедур Бора-Розенфельда) 280

Перестройка теоретической модели квантованного электромагнитного поля и обоснование ее непротиворечивости 289

Доказательство измеримости квантованного поля излучения 294

Промежуточные интерпретации аппарата современной физической теории как условие ее развития 309

Взаимосвязь генезиса и функционирования теории. Принцип конструктивности. 318

Глава VI Научные революции 331

Внутридисциплинарные революции 332

Парадоксы и проблемные ситуации как предпосылки научной революции 332

Эвристическая роль методологических идей 337

Философские предпосылки перестройки оснований науки 343

От методологических идей к теории и новой картине мира 350

Научные революции и междисциплинарные взаимодействия 357

Глобальные научные революции как изменение типа рациональности 376

Научная революция как выбор новых стратегий исследования. Потенциальные истории науки 376

Глобальные научные революции: от классической к постнеклассической науке 381

Глава VII Стратегии теоретического исследования в эпоху постнеклассической науки 392

Универсальный эволюционизмоснова современной научной картины мира 392

Научная картина мира и новые мировоззренческие ориентиры цивилизационного развития 408

ЗАКЛЮЧЕНИЕ 441

CONCLUSION 447

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ 453

Библиография 460

CONTENTS

Foreword

Chapter 1. Scientific Knowledge from a Socio-Cultural Perspective

Science in the Culture of the Technogenic Civilization

Traditional and Technogenic Civilizations

Global Crises and the Problem of the Value of the Scientific and Technological Progress

The Specific Nature of Scientific Knowledge

The Main Distinctive Features of Science

Scientific and Everyday Knowledge

The Genesis of Scientific Knowledge

Prescience and Developed Science

Antiquity's Intellectual Revolution

The Birth of Experimental Sciences

Chapter 2. The Structure of Theoretical Knowledge

Abstract Objects of Theory and Their Systemic Organization

Theoretical Scheme and the Mathematical Apparatus

The Role of Theoretical Schemes in the Deductive Deployment of Theory

Theoretical Schemes and Experience. The Operational Status of Theoretical Schemes

Chapter 3. Foundations of Science

Scientific Picture of the World

Worldview, Philosophy, Scientific Picture of the World

Historical Evolution of the Concept of the "Scientific Picture of the World"

Picture of the World in the System of Scientific Knowledge

The Ideals, Norms and Philosophical Foundations of Science

Ideals and Norms of Investigation

Philosophical Foundations of Science

Chapter 4. The Genesis of Theoretical Knowledge in Classical Science

Scientific Picture of the World and Experience

The Genesis of the Initial Theoretical Models of Classical Science

The Shaping of the Theoretical Scheme as Hypothesis

The Validation of a Hypothesis and Its Transformation into an Object's Theoretical Model

The Construction of a Developed Theory in Classical Science

Chapter 5. The Emergence and Evolution of Theory in Non-Classical Science

Mathematical Hypothesis and Its Empirical Justification

Specific Features of the Contemporary Forms of the Physical Picture of the World and Their Role in Putting Forward Mathematical Hypotheses

The Problem of an Empirical Verification of Mathematical Hypotheses

The Emergence of a Developed Theory in Contemporary Science

The Main Stages in the Evolution of the Mathematical Apparatus of Quantum Electrodynamics

The Quantum-Mechanical Picture of the World and Its Role in Shaping the Mathematical Apparatus of Quantum Electrodynamics

Paradoxes of a Theory in the Making and the Problem of Interpretation

Idealized Field Measuring Procedures and the Interpretation of the Quantum Electrodynamics Apparatus (The Initial Idea of the Bohr - Rosenfeld Procedures)

The Reconstruction of the Theoretical Model of the Quantum Electromagnetic Field and the Validation of Its Consistency

The Proof of Measurability of the Quantum Field of Radiation

Intermediate Interpretations of the Apparatus of Contemporary Physical Theory as a Condition for Its Development

The Relation Between the Genesis and Functioning of a Theory. The Principle of Constructiveness

Chapter 6. Scientific Revolutions

Interdisciplinary Revolutions

Paradoxes and Problem Situations as Preconditions for a Scientific Revolution

The Heuristic Role of Methodological Ideas

The Philosophical Prerequisites for Reconstructing the Foundations of Science

From Methodological Ideas Towards a Theory and New Picture of the World

Scientific Revolutions and Interdisciplinary Relations

Global Scientific Revolutions as an Alteration of the Type of Rationality

Scientific Revolution as a Choice of New Strategies of Investigation. Potential Histories of Science

Global Scientific Revolutions: From Classical to Post-Non-Classical Science

Chapter 7. Strategies of Theoretical Investigation in the Time of Post-Non-Classical Science

Universal Evolutionism as the Basis of the Contemporary Scientific Picture of the World

Scientific Picture of the World and New Worldview Guidelines of Civilizational Development
Conclusion
Index

Bibliography

# data[].attributes.attachment_link.title
Теоретическое знание

# data[].attributes.attachment_link.description
Interdisciplinary Revolutions 6 Предисловие 7 Глава I Научное познание в социокультурном измерении 13 Наука в культуре техногенной цивилизации 13 Традиционные и техногенные цивилизации 13 Глобальные кризисы и проблема ценности научно-технического прогресса 21 Специфика научного познания 25 Главные отличительные признаки науки 25 Научное и обыденное познание 30 Генезис научного познания 36 Преднаука и развитая наука 36 Духовная революция Античности 40 Зарождение опытных наук 47 Глава II Структура теоретических знаний 64 Абстрактные объекты теории и их системная организация 64 Теоретическая схема и математический аппарат 73 Роль теоретических схем в дедуктивном развертывании теории 81 Теоретические схемы и опыт.

# data[].attributes.headline
Статья С. В. Токмянина. ИДЕАЛЫ И НОРМЫ НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ

# data[].attributes.subject
Статья С. В. Токмянина. ИДЕАЛЫ И НОРМЫ НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ

# data[].attributes.body
Идеалы и нормы научной деятельности как ценностный феномен, определяющий специфику научного познания

# data[].attributes.headline
Степин В.С., Кузнецова Л.Ф. Научная картина мира в культуре техногенной цивилизации

# data[].attributes.subject
Степин В.С., Кузнецова Л.Ф. Научная картина мира в культуре техногенной цивилизации

# data[].attributes.body
Понятие научной картины мира, ее основные формы и функции

# data[].attributes.headline
Пособие В.С. Степина. Филосифия науки. Общие проблемы

# data[].attributes.subject
Пособие В.С. Степина. Филосифия науки. Общие проблемы

# data[].attributes.headline
Международный научный журнал "Молодой ученый"

# data[].attributes.subject
Международный научный журнал "Молодой ученый"

# data[].attributes.body
Раздел философия. Билянский К.В. Научная картина мира: сущность, функции и исторические формы

# data[].attributes.headline
Тема№11. Модели развития науки

# data[].attributes.subject
Тема№11. Модели развития науки

# data[].attributes.attachment_link.title
Модели развития науки

# data[].attributes.headline
Т.Кун. Структура научных революций

# data[].attributes.subject
Т.Кун. Структура научных революций

# data[].attributes.headline
Поппер К. Логика и рост научного знания

# data[].attributes.subject
Поппер К. Логика и рост научного знания

# data[].attributes.headline
Курс лекций И.В.Брагина. Концепции современного естествознания 

# data[].attributes.subject
Курс лекций И.В.Брагина. Концепции современного естествознания 

# data[].attributes.headline
Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции (1973)

# data[].attributes.subject
Лакатос И. История науки и ее рациональные реконструкции (1973)

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
ИМРЕ ЛАКАТОС.

ИСТОРИЯ НАУКИ И ЕЕ РАЦИОНАЛЬНЫЕ РЕКОНСТРУКЦИИ.

ВВЕДЕНИЕ

"Философия науки без истории науки пуста; история науки без философии науки слепа". Руководствуясь этой перефразировкой кантовского изречения, мы в данной статье попытаемся объяснить, как историография науки могла бы учиться у философии науки и наоборот. В статье будет показано, что (а) философия науки вырабатывает нормативную методологию, на основе которой историк реконструирует "внутреннюю историю" и тем самым дает рациональное объяснение роста объективного знания; (b) две конкурирующие методологии можно оценить с помощью нормативно интерпретированной истории; (с) любая рациональная реконструкция истории нуждается в дополнении эмпирической (социально-психологической) "внешней историей".

Существенно важное различение между нормативно-внутренним и эмпирически-внешним понимается по-разному в каждой методологической концепции. Внутренняя и внешняя историографические теории в совокупности в очень большой степени определяют выбор проблем историком. Отметим, однако, что некоторые наиболее важные проблемы внешней истории могут быть сформулированы только на основе некоторой методологии; таким образом, можно сказать, что внутренняя история является первичной, а внешняя история-вторичной. Действительно, в силу автономии внутренней (но не внешней) истории внешняя история не имеет существенного значения для понимания науки.

1. КОНКУРИРУЮЩИЕ МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ КОНЦЕПЦИИ: РАЦИОНАЛЬНАЯ

РЕКОНСТРУКЦИЯ КАК КЛЮЧ К ПОНИМАНИЮ РЕАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

В современной философии науки в ходу различные методологические концепции, но все они довольно сильно отличаются от того, что обычно понимали под "методологией" в XVII веке и даже в ХVIII веке. Тогда надеялись, что методология снабдит ученых сводом механических правил для решения проблем. Теперь эта надежда рухнула: современная методологическая концепция, или "логика открытия", представляет собой просто ряд правил (может быть, даже не особенно связанных друг с другом) для оценки готовых, хорошо сформулированных теорий. Такие правила или системы оценок часто используются также в качестве "теорий научной рациональности", "демаркационных критериев" или "определений науки" Эмпирическая психология и социология научных открытий находятся, конечно, за пределами действия этих нормативных правил.

В этом разделе статьи я дам краткий очерк четырех различных "логик открытия". Характеристикой каждой из них служат правила, согласно которым происходит (научное) принятие или отбрасывание теорий или исследовательских программ. Эти правила имеют двойную функцию. Во-первых, они функционируют в качестве кодекса научной честности, нарушать который непростительно; во-вторых, они выполняют функцию жесткого ядра (нормативной) историографической исследовательской программы. Именно эта вторая функция будет в центре моего внимания.

А. Индуктивизм

Одной из наиболее влиятельных методологий науки является индуктивизм. Согласно индуктивизму, только те суждения могут быть приняты в качестве научных, которые либо описывают твердо установленные факты, либо являются их неопровержимыми индуктивными обобщениями. Когда индуктивист принимает некоторое научное суждение, он принимает его как достоверно истинное, и, если оно таковым не является, индуктивист отвергает его. Научный кодекс его суров: суждение должно быть либо доказано фактами, либо выведено дедуктивно или индуктивно-из ранее доказанных суждений.

Каждая методология имеет свои особые, эпистемо-логические и логические проблемы. Индуктивизм, например, должен надежно установить истинность "фактуальных" суждений и обоснованность индуктивных выводов. Некоторые философы столь озабочены решением своих эпистемологических и логических проблем, что так и не достигают того уровня, на котором их могла бы заинтересовать реальная история науки. Если действительная история не соответствует их стандартам, они, возможно, с отчаянной смелостью предложат начать заново все дело науки. Другие принимают то или иное сомнительное решение своих логических и эпистемологических проблем без доказательства и обращаются к рациональной реконструкции истории, не осознавая логико-эпистемологической слабости (или даже несостоятельности) своей методологии.

Индуктивистский критицизм, по существу, скептичен: он стремится показать, что суждение не доказано - то есть является псевдонаучным,-а не то, что оно ложно. Когда историк-индуктивист пишет предысторию некоторой научной дисциплины, ему весьма трудно в этом случае проводить свой критицизм. Поэтому период раннего средневековья - когда люди находились в плену "недоказанных идей" - он часто объясняет с помощью некоторых "внешних воздействий", как это делает, например, социально-психологическая теория о сдерживающем влиянии на развитие науки католической церкви.

Историк-индуктивист признает только два вида подлинно научных открытий: суждения о твердо установленных фактах и индуктивные обобщения. Они, и только они, составляют, по его мнению, спинной хребет внутренней истории науки. Когда индуктивист описывает историю, он разыскивает только их-в этом состоит для него вся проблема. Лишь после того, как он найдет их, он начинает построение своей прекрасной пирамиды. Научные революции, согласно представлениям индуктивиста, заключаются в разоблачении иррациональных заблуждений, которые следует изгнать из истории науки и перевести в историю псевдонауки, в историю простых верований: в любой данной области подлинно научный прогресс, по его мнению, начинается с самой последней научной революции.

У каждой историографии есть свои характерные для нее образцовые парадигмы . Главными парадигмами индуктивистской историографии являются кеплеровское обобщение тщательных наблюдений Тихо Браге; открытие затем Ньютоном закона гравитации путем индуктивного обобщения кеплеровских "феноменов" движения планет; открытие Ампером закона электродинамики благодаря индуктивному обобщению его же наблюдений над свойствами электрического тока. Для некоторых индуктивистов и современная химия реально начинается только с экспериментов Лавуазье и его "истинных объяснений" этих экспериментов.

Однако историк-индуктивист не может предложить рационального "внутреннего" объяснения того, почему именно эти факты, а не другие были выбраны в качестве предмета исследования. Для него это нерациональная, эмпирическая, внешняя проблема. Являясь "внутренней" теорией рациональности, индуктивизм совместим с самыми различными дополняющими его эмпирическими, или внешними, теориями, объясняющими тот или иной выбор научных проблем Так, некоторые исследователи отождествляют основные фазы истории науки с основными фазами экономического развития . Однако выбор фактов не обязательно должен детерминироваться социальными факторами; он может быть детерминирован вненаучными интеллектуальными влияниями. Равным образом индуктивизм совместим и с такой "внешней" теорией, согласно которой выбор проблем определен в первую очередь врожденной или произвольно избранной (или традиционной) теоретической (или "метафизической") структурой.

Существует радикальная ветвь индуктивизма, представители которой отказываются признавать любое внешнее влияние на науку-интеллектуальное, психологическое или социологическое. Признание такого влияния, считают они, приводит к недопустимому отходу от истины. Радикальные индуктивисты признают только тот отбор, который случайным образом производит ничем не отягощенный разум. Радикальный индуктивизм является особым видом радикального интернализма, согласно которому следует сразу же отказаться от признания научной теории (или фактуального суждения), как только установлено наличие некоторого внешнего влияния на это признание: доказательство внешнего влияния обесценивает теорию. Однако, поскольку внешние влияния существуют всегда, радикальный интернализм является утопией и в качестве теории рациональности разрушает сам себя .

Когда историк-индуктивист радикального толка сталкивается с проблемой объяснения того, почему некоторые великие ученые столь высоко оценивали метафизику и почему они считали свои открытия важными по тем причинам, которые с точки зрения индуктивизма являются весьма несущественными, то он относит эти проблемы "ложного сознания" к психопатологии, то есть к внешней истории.

В. Конвенционализм

Конвенционализм допускает возможность построения любой системы классификации, которая объединяет факты в некоторое связное целое. Конвенционалист считает, что следует как можно дольше сохранять в неприкосновенности центр такой системы классификации: когда вторжение аномалий создает трудности, надо просто изменить или усложнить ее периферийные участки. Однако ни одну классифицирующую систему конвенционалист не рассматривает как достоверно истинную, а только как "истинную по соглашению" (или, может быть, даже как ни истинную, ни ложную). Представители революционных ветвей конвенционализма не считают обязательным придерживаться некоторой данной системы: любую систему можно отбросить, если она становится чрезмерно сложной и если открыта более простая система, заменяющая первую эпистемологически, и особенно логически этот вариант конвенционализма несравненно проще индуктивизма: он не нуждается в обоснованных индуктивных выводах. Подлинный прогресс науки, согласно конвенционализму, является кумулятивным и осуществляется на прочном фундаменте "доказанных" фактов изменения же на теоретическом уровне носят только инструментальный характер. Теоретический "прогресс" состоит лишь в достижении удобства ("простоты"), а не в росте истинного содержания Можно, конечно, распространить революционный конвенционализм и на уровень "фактуальных" суждений. В таком случае "фактуальные" суждения также будут приниматься на основе решения, а не на основе экспериментальных "доказательств". Но если конвенционалист не хочет отказаться от той идеи, что рост "фактуальной" науки имеет некоторое отношение к объективной, фактуальной истине, то в этом случае он должен выдумать некий метафизический принцип, которому должны удовлетворять его правила научной игры . Если же он не сделает этого, ему не удастся избежать скептицизма или по крайней мере одной из радикальных форм инструментализма.

(Важно выяснить отношение между конвенционализмом и инструментализмом. Конвенционализм опирается на убеждение, что ложные допущения могут иметь истинные следствия и поэтому ложные теории могут обладать большой предсказательной силой. Конвенционалисты столкнулись с проблемой сравнения конкурирующих ложных теорий. Большинство из них отождествили истину с ее признаками и примкнули к некоторому варианту прагматистской теории истины. Таким вариантом является попперовская теория истинного содержания, правдоподобности и подтверждения, которая заложила базис философски корректного варианта конвенционализма. Вместе с тем некоторым конвенциона-листам не хватило логического образования для того, чтобы понять, что одни суждения могут быть истинными, не будучи доказанными, а другие-ложными, имея истинные следствия, и что существуют также такие суждения, которые одновременно являются ложными и приблизительно истинными. Эти люди и выдвинули концепцию "инструментализма": они не считают теории ни истинными, ни ложными, а рассматривают их лишь как "инструменты", используемые для предсказания. Конвенционализм-как он определен здесь-философски оправданная позиция; инструментализм является его вырожденным вариантом, в основе которого лежит простая философская неряшливость, обусловленная отсутствием элементарной логической культуры.)

Революционный конвенционализм зародился как философия науки бергсонианства, девизом которой была свобода воли и творчества. Кодекс научной честности конвенционалиста менее строг, чем кодекс индуктиви-ста: он не налагает запрещения на недоказанные спекуляции и разрешает построение систем на основе любой фантастической идеи. Кроме того, конвенционализм не клеймит отброшенные системы как ненаучные: конвенционалист считает гораздо большую часть реальной истории науки рациональной ("внутренней"), чем индуктивист.

Для историка-конвенционалиста главными научными открытиями являются прежде всего изобретения новых и более простых классифицирующих систем. Поэтому он постоянно сравнивает такие системы в отношении их простоты: процесс усложнения научных классифицирующих систем и их революционная замена более простыми системами-вот что является основой внутренней истории науки в его понимании.

Для конвенционалиста образцовым примером научной революции была коперниканская революция . Были предприняты усилия для того, чтобы показать, что революции Лавуазье и Эйнштейна также представляют собой замену громоздких теорий более простыми.

Конвенционалистская историография не может рационально объяснить, почему определенные факты в первую очередь подвергаются исследованию и почему определенные классифицирующие системы анализируются раньше, чем другие, в тот период, когда их сравнительные достоинства еще неясны. Таким образом, конвенционализм, подобно индуктивизму, совместим с различными дополнительными по отношению к нему "внешними" эмпирическими программами.

И наконец, историк-конвенционалист, как и его коллега индуктивист, часто сталкивается с проблемой "ложного сознания". Например, согласно конвеннцианализму, великие ученые приходят к своим теориямм- "фактически" благодаря взлету своего воображения Однако почему же они так часто утверждают, будто выпели свои теории из фактов? Конвенционалнстская рациональная реконструкция истории науки часто отличается от реконструкции, производимой великими учеными: проблемы ложного сознания историк-конвенционалист просто передает "экстерналисту" .

С. Методологический фальсификационизм

Современный фальсификационизм возник в результате логико-эпистемологической критики в адрес индуктивизма и конвенционализма дюгемовского толка. Критика позиции индуктивизма опиралась на то, что обе его фундаментальные предпосылки, а именно то, что фактуальные суждения могут быть "выведены" из фактов и что существуют обоснованные индуктивные (с увеличивающимся содержанием) выводы, сами являются недоказанными и даже явно ложными. Дюгем же был подвергнут критике на основании того, что предлагаемое им сравнение интуитивной простоты теорий является лишь делом субъективного вкуса и поэтому оно настолько двусмысленно, что не может быть положено в основу серьезной критики научных теорий. Новую- фальсификационистскую-методологию предложил Поппер в своей работе "Логика научного исследования" (1935). Эта методология представляет собой определенный вариант революционного конвенционализма: основная особенность фальсификационистской методологии состоит в том, что она разрешает принимать по соглашению фактуальные, пространственно-временные единичные "базисные утверждения", а не пространственно-временные универсальные теории. Согласно фальсификационистскому кодексу научной честности, некоторая теория является научной только в том случае, если она может быть приведена в столкновение с каким-либо базисным утверждением, и теория должна быть устранена, если она противоречит принятому базисному утверждению. Поппер выдвинул также еще одно условие, которому должна удовлетворять теория для того, чтобы считаться научной: она должна предсказывать факты, которые являются новыми, то есть неожиданными с точки зрения предыдущего знания. Таким образом, выдвижение нефальсифицируемых теорий или ad hoc гипотез (которые не дают новых эмпирических предсказаний) противоречит попперовскому кодексу научной честности, так же как выдвижение недоказанных теорий противоречит кодексу научности (классического) индуктивизма.

Наиболее притягательной чертой попперовской методологии является ее четкость, ясность и конструктивная сила. Попперовская дедуктивная модель научной критики содержит только эмпирически фальсифицируемые пространственно-временные универсальные суждения, исходные условия и их следствия. Оружием критики является modus tollens: ни индуктивная логика, ни интуитивная простота не усложняют предложенную им методологическую концепцию .

(Хотя фальсификационизм и является логически безупречным, он сталкивается со своими собственными эпистемологическими трудностями. В своем первоначальном "догматическом" варианте он принимает ложную предпосылку-о доказуемости суждений из фактов и о недоказуемости теорий. В попперовском "конвенционалистском" варианте фальсификационизм нуждается в некотором (внеметодологическом) "индуктивном принципе" для того, чтобы придать эпистемо-логический вес его решениям принимать те или иные "базисные" утверждения, и вообще для связи своих правил научной игры с правдоподобием.)

Историк-попперианец ищет великих, "смелых" фальсифицируемых теорий и великих отрицательных решающих экспериментов. Именно они образуют костяк создаваемой им рациональной реконструкции развития научного знания. Излюбленными образцами (парадигмами) великих фальсифицируемых теорий для попперианцев являются теории Ньютона и Максвелла, формулы излучения Релея-Джинса и Вина, революция Эйнштейна; их излюбленные примеры решающих экспериментов- это эксперимент Майкельсона-Морли, эксперимент Эд-дингтона, связанный с затмением Солнца, и эксперименты Люммера и Прингсгейма. Агасси попытался превратить этот наивный фальсификационизм в систематическую историографическую исследовательскую программу. В частности, он предсказал (а может быть, только констатировал позднее), что за каждым серьезным экспериментальным открытием лежит теория, которой это открытие противоречит; значение фактуального открытия следует измерять значением той теории, которую оно опровергает. По-видимому, Агасси согласен с той оценкой, которую научное сообщество дает таким фактуальным открытиям, как открытия Гальвани, Эрстеда, Пристли, Рентгена и Герца; однако он отрицает "миф" о том, что это были случайные открытия (как часто говорят о первых четырех) или открытия, подтверждающие те или иные теории (как вначале думал Герц о своем открытии), В результате Агасси пришел к смелому выводу: все пять названных экспериментов были успешными опровержениями-в некоторых случаях даже задуманными как опровержения-некоторых теорий, которые он, проводя свое исследование, стремился выявить и которые в большинстве случаев действительно считает выявленными.

Внутреннюю историю в понимании попперианцев легко в свою очередь дополнить теориями внешней истории. Так, сам Поппер считал, что (с позитивной стороны) (1) главные внешние стимулы создания научных теорий исходят из ненаучной "метафизики" и даже из мифов (позднее это было прекрасно проиллюстрировано главным образом Койре) и что (с негативной стороны) (2) факты сами по себе не являются такими внешними стимулами: фактуальные открытия целиком принадлежат внутренней истории, они возникают как опровержение некоторой научной теории и становятся заметными только в том случае, когда вступают в конфликт с некоторыми предварительными ожиданиями ученых. Оба эти тезиса представляют собой краеугольные камни психологии открытия Поппера . Фейерабенд развил другой интересный психологический тезис Поппера, а именно что быстрое увеличение числа конкурирующих теорий может - внешним образом - ускорить внутренний процесс фальсификации теорий в смысле Поппера.

Однако теории, дополняющие фальсификационизм, не обязаны ограничиваться рассмотрением только чисто интеллектуальных влияний. Следует подчеркнуть (вслед за Агасси), что фальсификационизм в не меньшей степени, чем индуктивизм, совместим с воззрениями о влиянии внешних факторов на научный прогресс. Единственное различие в этом отношении между индуктивиз-мом и фальсификационизмом состоит в том, что, в то время как для первого "внешняя" теория призвана объяснять открытие фактов, для второго она должна объяснять изобретение научных теорий, так как выбор фактов (то есть выбор "потенциальных фальсификаторов") для фальсификациониста прежде всего детерминирован внутренне, то есть соответствующими теориями.

Для историка-фальсификациониста особую проблему представляет "ложное сознание"-"ложное", конечно, с точки зрения его теории рациональности. Почему, например, некоторые ученые считают решающие эксперименты скорее позитивными и верифицирующими, чем негативными и фальсифицирующими? Для решения этих проблем именно фальсификационист Поппер разработал-лучше, чем кто-либо до него,-концепцию о расхождении объективного знания (в его "третьем мире") с искаженными отображениями этого знания в индивидуальном сознании. Тем самым он открыл путь для проведения моего различения между внутренней и внешней историей.

D. Методология научно-исследовательских программ

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
история науки и ее рациональные реконструкции. 1973.часть 1.

# data[].attributes.attachment_link.description
ИМРЕ ЛАКАТОС. ИСТОРИЯ НАУКИ И ЕЕ РАЦИОНАЛЬНЫЕ РЕКОНСТРУКЦИИ. ВВЕДЕНИЕ "Философия науки без истории науки пуста; история науки без философии науки слепа". Руководствуясь этой перефразировкой кантовского изречения, мы в данной статье попытаемся объяснить, как историография науки могла бы учиться у философии науки и наоборот.

# data[].attributes.headline
 Суворова О.В "Методологические основы деятельности психолога образования"

# data[].attributes.subject
 Суворова О.В "Методологические основы деятельности психолога образования"

# data[].attributes.attachment_link.title
МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ОСНОВЫ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ПСИХОЛОГА ОБРАЗОВАНИЯ

# data[].attributes.headline
Игнатова Е.С "Отрасли психологии и психологические практики"

# data[].attributes.subject
Игнатова Е.С "Отрасли психологии и психологические практики"

# data[].attributes.attachment_link.title
Игнатова Е.С

# data[].attributes.headline
Тема№13. Объяснение, понимание и интерпретация как познавательные формы в социально-гуманитарных науках.

# data[].attributes.subject
Тема№13. Объяснение, понимание и интерпретация как познавательные формы в социально-гуманитарных науках.

# data[].attributes.attachment_link.title
Объяснение, понимание и интерпретация как познавательные формы в социально – гуманитарных науках.

# data[].attributes.headline
Г.А. Чистов. Философские проблемы социально – гуманитарных наук.

# data[].attributes.subject
Г.А. Чистов. Философские проблемы социально – гуманитарных наук.

# data[].attributes.attachment_link.title
Чистов  Философские проблемы социально-гуманитарные науки

# data[].attributes.headline
Гадамер Г.Г. Актуальность прекрасного. – М., Искусство, 1991.

# data[].attributes.subject
Гадамер Г.Г. Актуальность прекрасного. – М., Искусство, 1991.

# data[].attributes.headline
Лебедев С.А. Философия науки, Терминологический словарь. – М., Академический проект, 2011.

# data[].attributes.subject
Лебедев С.А. Философия науки, Терминологический словарь. – М., Академический проект, 2011.

# data[].attributes.headline
Поппер К. Открытое общество и его враги, т. 1–2. М., 1992

# data[].attributes.subject
Поппер К. Открытое общество и его враги, т. 1–2. М., 1992

# data[].attributes.headline
Поппер К. Открытое общество и его враги, т. 1–2. М., 1992

# data[].attributes.subject
Поппер К. Открытое общество и его враги, т. 1–2. М., 1992

# data[].attributes.headline
Поппер К. Нормальная наука и опасности, связанные с ней // Философия науки. Вып. 3 – М.: ИФ РАН , 1997

# data[].attributes.subject
Поппер К. Нормальная наука и опасности, связанные с ней // Философия науки. Вып. 3 – М.: ИФ РАН , 1997

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
- 49 -

Нормальная наука и опасности, связанные с ней*

Критика профессором Куном моих взглядов на науку - самое интересная из всех, с которыми я до сих пор сталкивался. Вероятно, в ней есть пункты, более или менее важные, в которых он меня либо неверно понимает, либо неверно интерпретирует. Например, Кун с неодобрением цитирует отрывок из начала первой главы моей книги "Логика научного исследования". Теперь я хотел бы процитировать фрагмент из предисловия к первому изданию, на который Кун не обратил внимания. (В первом издании этот отрывок следует сразу же за тем, который цитировал Кун; позже я вставил предисловие к английскому изданию между этими двумя фрагментами). В то время как короткий отрывок, процитированный Куном, будучи вырван из контекста, может создать впечатление, будто я совершенно ничего не знал о том, что, как подчеркивает Кун, ученые с необходимостью развивают свои идеи в пределах известного теоретического каркаса, - тот, что ему непосредственно предшествует в издании 1934 года, выглядит почти как предвосхищение этого центрального положения Куна.

Моя книга, после двух эпиграфов - из Шлика и Канта, - начинается следующими словами: "Ученый, занятый исследованиями, скажем, в области физики, может прямо и непосредственно приступить к разрешению стоящей перед ним проблемы. Он имеет возможность

* Popper K. Normal Science and its Dangers // Criticism and the Growth of Knowledge. Cambr., 1970. P. 51-58.

- 50 -

сразу подойти к сердцевине всего дела, то есть проникнуть в центр сформировавшейся концептуальной структуры, поскольку структура научных представлений уже имеется в наличии до начала исследования, а вместе с ней дана и та или иная общепризнанная проблемная ситуация. Именно поэтому ученый может оставить другим дело согласования своего вклада в решение данной проблемы с общей структурой научного знания"[2]. В дальнейшем я намерен показать, что философ занимает другую позицию.

Сейчас кажется совершенно ясным, что приведенный отрывок описывает "нормальную" ситуацию ученого почти так же, как это делает Кун: существует система взглядов, сформировавшаяся структура науки, предоставляющая ученому общепризнанную проблемную ситуацию, с которой должна быть согласована его собственная работа. Это выглядит очень похожим на одно из главных положений Куна, согласно которому "нормальная" наука, как он это называет, или "нормальная" работа ученого, предполагает сформировавшуюся систему предпосылок, или теорию, или исследовательскую программу, которая необходима коллективу ученых для рационального обсуждения их работы.

Тот факт, что Кун не заметил этого положения, в котором мы с ним сходимся, поспешив к тому, что следует непосредственно за ним и что он принял за пункт нашего расхождения, кажется мне существенным. Это показывает, что человек читает и понимает книги не иначе, как уже имея в голове определенные ожидания. Это действительно может рассматриваться как одно из следствий моего положения, согласно которому мы подходим ко всему в свете заранее принятой теории, - в том числе и к книге. Вследствие этого, человек склонен выделять то, что ему либо нравится, либо не нравится, либо по другим причинам хочется найти в книге; так поступил и Кун, читая мою книгу.

Тем не менее, помимо этих незначительных моментов, Кун понимает меня очень хорошо - лучше, я думаю, чем большинство моих известных мне критиков, и два главных направления его критики очень важны.

Первое из них, коротко говоря, состоит в том, что я совершенно не обращаю внимания на то, что Кун называет "нормальной наукой", и что я занят описанием исключительно того, что он называет "экстраординарным исследованием" или "экстраординарной наукой".

Я думаю, что различие между этими двумя видами деятельности не такое резкое, каким его представляет Кун; тем не менее, я охотно готов признать, что в лучшем случае лишь смутно представляю себе это различие, и, более того, что это различие указывает на нечто очень важное.

- 51 -

Поскольку это так, не так уж важно, являются ли термины Куна "нормальная наука" и "экстраординарная наука" чем-то "снижающим проблему" (question-begging) и в куновском смысле идеологическим. Я полагаю, что всем этим они являются; но это не уменьшает моего чувства признательности Куну за то, что он указал на это различие и, таким образом, открыл мне глаза на множество проблем, которые я до этого видел не вполне ясно.

"Нормальная наука", в куновском смысле, существует. Это - деятельность не-революционного, или, точнее, не слишком критичного профессионала: ученого, который принимает господствующую догму, который не склонен ее оспаривать и который принимает новую, революционную теорию только в том случае, если почти все остальные будут готовы ее принять - если она станет модной. Противостояние новой моде требует, возможно, не меньше мужества, чем требовалось для ее создания.

Вы можете, наверно, сказать, что, описывая таким образом "нормальную науку" Куна, я косвенно уже критикую его. Поэтому я еще раз утверждаю, что описанное Куном существует и должно быть принято во внимание историками науки. То, что я не симпатизирую этому явлению (поскольку считаю его опасностью для науки), в то время как Кун явно не испытывает к нему неприязни (поскольку находит его "нормальным") - другой вопрос; вероятно, очень важный.

На мой взгляд, "нормальный" ученый, как его описывает Кун, - это человек, достойный сожаления. (В соответствии со взглядами Куна на историю науки, многие великие ученые должны были быть "нормальными", но, поскольку я не чувствую к ним жалости, я не думаю, что взгляды Куна вполне правильны). "Нормальный ученый", по-моему, плохо обучен. Я, как и многие другие, полагаю, что все обучение на университетском уровне (и, если возможно, на уровнях более низких) должно было бы состоять в выработке навыков критического мышления и поощрении его. "Нормальный ученый", описанный Куном, обучен плохо. Он обучен в духе догматизма, он жертва индоктринации. Он усвоил технику, которую может применять, не задаваясь при этом вопросом, почему (например, в квантовой механике). Вследствие этого, он стал тем, кто может быть назван "ученым-прикладником", в отличие от того, кого я назвал бы "чистым ученым". Он, как это определяет Кун, согласен на то, чтобы решать "головоломки"[3]. Выбор этого термина, кажется, свидетельствует о желании Куна подчеркнуть, что это не представляет из себя действительно фундаментальную проблему, к решению которой подготовлен "нормальный ученый". Это скорее рутинная проблема, проблема применения

- 52 -

того, чему человека научили. Кун описывает это как проблему, в которой применяется господствующая теория (называемая им "парадигмой"). Успех "нормального ученого" состоит исключительно в демонстрации того, что господствующая теория может быть правильно и удовлетворительно применена в целях разрешения данной головоломки.

Описание Куном "нормального ученого" живо напоминает мне разговор с моим покойным другом Филиппом Франком в 1933 году или около этого. Франк в то время горько сетовал на некритический подход к науке у большинства своих студентов-инженеров. Они хотели всего лишь "знать факты". Теории и гипотезы, которые были не "общепринятыми", проблематичными, не приветствовались: они вводили студентов в замешательство. Эти студенты хотели знать только те вещи, те факты, которые они могли бы применять со спокойной совестью и без самокопания.

Я допускаю, что позиция такого рода существует, и не только среди инженеров, но и среди людей, выучившихся на ученых. Я могу только сказать, что вижу в ней большую опасность, как и в возможности того, что она станет нормальной (так же, как и вижу большую опасность в росте специализации, который тоже представляет собой неоспоримый исторический факт): опасность для науки и, возможно, для нашей цивилизации. И это объясняет, почему я считаю подчеркивание Куном существования такого вида науки очень важным.

Я думаю, однако, что Кун ошибается, когда уверяет, что то, что он называет "нормальной наукой", действительно нормально.

Конечно, мне бы и в голову не пришло препираться по поводу термина. Но я хотел бы отметить, что немногие ученые, оставшиеся в истории науки, были "нормальными" - если вообще кто-то из них был таковым. Иными словами, я не согласен с Куном по вопросу как о некоторых исторических фактах, как и о том, что является характерным для науки.

Возьмем, к примеру, Чарльза Дарвина перед публикацией "Происхождения видов". Даже после этой публикации он был тем, кто может быть описан как "невольный революционер", если воспользоваться превосходным обозначением Макса Планка профессором Пирсом Уильям-сом; до этого он вообще вряд ли был революционером. В его описании "Путешествия на корабле Бигль" нет ничего похожего на сознательную революционную позицию. Но в нем полным-полно проблем; подлинных, новых и фундаментальных проблем и остроумных догадок - которые часто соперничают друг с другом - об их возможных разрешениях.

- 53 -

Вряд ли возможна менее революционная наука, чем дескриптивная ботаника. И притом ботаник-дескриптивист постоянно сталкивается с подлинными и интересными проблемами: проблемами классификации, специфического размещения растений, проблемами дифференциации видов и подвидов, симбиоза, характерных заболеваний, устойчивости или плодовитости тех или иных видов и т.п. Многие из этих описательных проблем подталкивают ботаника к экспериментальному подходу; а это, в свою очередь, ведет к физиологии растений и таким образом к теоретической и экспериментальной (а не просто "описательной") науке. Различные стадии этого подхода почти незаметно сливаются, и на каждой стадии возникают подлинные проблемы, а не только "головоломки".

Но, возможно, Кун называет "головоломкой" то, что я назвал бы "проблемой", и, конечно, препираться по поводу слов нам не хотелось бы. Поэтому позвольте мне сказать нечто более общее о куновской типологии ученых. Я утверждаю, что между куновским "нормальным ученым" и его же "экстраординарным ученым" существует множество градаций, и это так и должно быть. Возьмем, к примеру, Больцмана: мало найдется более крупных ученых. Но его величие вряд ли состоит в том, что он совершил радикальную революцию, поскольку он, в значительной степени, был последователем Максвелла. Но он был настолько далек от "нормального ученого", насколько это вообще возможно: он был храбрым бойцом, противостоящим господствующей моде дня - моде, которая, кстати говоря, господствовала только на континенте и имела в то время немногих приверженцев в Англии.

Я согласен, что куновская идея типологии ученых и периодов научного развития важна, но здесь требуется уточнение. Его схема "нормальных" периодов, в которые преобладает одна, управляющая всем, теория ("парадигма", как он говорит), и за которыми следуют чрезвычайные, революционные периоды, кажется очень подходящей для астрономии. Но она не годится, например, для эволюции теории материи; или биологических наук, начиная, допустим, с Дарвина и Пастера. В частности, в связи с проблемой материи у нас есть, по крайней мере, три основных теории, соперничающие со времен античности: теории непрерывности (континуума), атомистические теории и теории, представляющие собой попытки соединения первых и вторых. Кроме того, некоторое время существовала махистская версия теории Беркли, утверждающая, что "материя" - метафизическое, а не научное понятие, что физической теории структуры материи не существует, и что феноменологическая теория теплоты должна стать единственной парадигмой для всех физических теорий. (Я употребляю

- 54 -

здесь слово "парадигма" в смысле, несколько отличающемся от куновского: обозначая им не столько господствующую теорию, сколько исследовательскую программу - способ объяснения, который считается некоторыми учеными настолько удовлетворительным, что они требуют, чтобы он был принят всеми).

Хотя я считаю открытие Куном того, что он называет "нормальной наукой", наиболее важным, я не согласен с тем, что история науки подтверждает его положение (существенное для его теории рациональной коммуникации), что "в норме" в каждой научной области существует одна преобладающая теория - "парадигма", и что история науки представляет собой последовательную смену господствующих теорий, чередующихся с революционными периодами "экстраординарной" науки; периодами, которые он описывает так, как если бы коммуникация между учеными нарушалась из-за отсутствия господствующей теории.

Такая картина истории науки расходится с моим представлением о фактах. Ибо, начиная с античности, существовала постоянная и плодотворная дискуссия между основными теориями материи, которые соперничали друг с другом.

В представленной здесь статье Кун, похоже, выдвигает тезис, согласно которому логика науки не представляет большого интереса для историка науки и не обладает объяснительной силой.

Мне представляется, что этот тезис, исходящий из уст Куна, почти так же парадоксален, как тезис "Гипотез не измышляю", провозглашенный в ньютоновской "Оптике". Ибо, как Ньютон опирался на гипотезы, так и Кун использует логику - и не только в целях спора, но именно в том самом смысле, в каком я говорю о "логике исследования". Однако, он использует логику исследования, которая в ряде пунктов разительно отличается от моей: куновская логика - это логика исторического релятивизма.

Позвольте мне сперва отметить некоторые пункты нашего согласия. Я считаю, что наука критична по своему существу, что она состоит из смелых предположений, которые контролируются критикой, и что это, следовательно, может быть описано как революционный процесс. Но я всегда подчеркивал необходимость некоторого догматизма: у ученого-догматика есть своя важная роль. Если мы чересчур легко уступим критике, мы никогда не узнаем, в чем коренится подлинная власть наших теорий.

Но Куну хочется догматизма иного рода. Он верит в преобладание господствующей догмы на протяжении значительных периодов и не верит в то, что метод науки, в норме - это метод смелых предположений и критики.

- 55 -

Каковы его главные аргументы? Они не психологические и не исторические: они логические. Кун уверяет, что рациональность науки предполагает принятие общего каркаса. Он считает, что рациональность зависит от чего-то вроде общего языка и общего набора предпосылок. Он считает, что рациональная философия, как и рациональная критика, возможна только в том случае, если имеется согласие в основных принципах.

Это - широко распространенный и действительно модный тезис: тезис релятивизма. И это - логический тезис.

Я полагаю, что этот тезис ошибочен. Я, конечно, допускаю, что гораздо проще обсуждать головоломки в пределах общепринятого каркаса и вовлекаться новой господствующей модой в новый каркас, чем обсуждать основные принципы - то есть, истинный каркас наших предпосылок. Но релятивистский тезис, согласно которому каркас не может подвергаться критическому обсуждению - это тезис, который может обсуждаться критически и который не выдерживает критики.

Я окрестил этот тезис "мифом концептуального каркаса", и обсуждал его по различным поводам. Я считаю его логической и философской ошибкой. (Я помню, что Куну не нравится мое употребление слова "ошибка", но эта антипатия - только часть его релятивизма).

Я бы хотел коротко указать на то, почему я не релятивист[4]: я верю в "абсолютную" или "объективную" истину в смысле Тарского (хотя я, конечно, не "абсолютист" в том смысле, что не считаю, что я или кто-то еще имеет истину у себя в кармане). Я не сомневаюсь, что это - одно из положений, по которым мы наиболее глубоко расходимся; и это положение - логическое.

Я допускаю, что в любой произвольно взятый момент мы - пленники концептуального каркаса наших теорий, наших ожиданий, нашего предшествующего опыта, нашего языка. Но мы пленники не в буквальном смысле: если захотим, мы можем вырваться из нашего каркаса когда угодно. Пусть даже мы снова очутимся внутри некоторого каркаса, но он будет лучше и более просторен, и мы в любое время можем вырваться из него снова.

Главное здесь в том, что критическая философия и сравнение разных каркасов всегда возможны. То, что разные каркасы подобны взаимно непереводимым языкам - это просто догма и догма опасная. Известно, что даже совершенно разные языки (например, английский и хопи или китайский) не являются непереводимыми, и что многие хопи или китайцы выучились английскому очень неплохо.

"Миф каркаса" в наше время является главным оплотом иррационализма. Мое возражение против него состоит в том, что он попросту

- 56 -

преувеличивает трудность, превращая ее в невозможность. Надо признать, что дискуссия между людьми, воспитанными в разных концептуальных каркасах, трудна. Но не может быть ничего плодотворнее, чем такая дискуссия, чем столкновение культур, которое послужило стимулом некоторых величайших интеллектуальных революций.

Я допускаю, что интеллектуальная революция часто выглядит как религиозное обращение. Новое понимание может поразить нас, подобно вспышке молнии. Но это не означает, что мы не в состоянии критически и рационально оценить наши прежние взгляды в свете новых.

Следовательно, было бы попросту неверно сказать, что переход от ньютоновской теории гравитации к эйнштейновской представляет собой иррациональный скачок, и что эти теории не сопоставимы рационально. Напротив, у них есть много точек соприкосновения (таких, например, как уравнения Пуассона) и пунктов, по которым их можно сравнивать: из теории Эйнштейна следует, что теория Ньютона - великолепное приближение (только не для планет или комет, движущихся по эллиптическим орбитам со значительным эксцентриситетом).

Таким образом, в науке, в отличие от теологии, критическое давление соперничающих каркасов всегда возможно. И отрицание этой возможности - ошибка. В науке (и только в науке) можно говорить о подлинном прогрессе: о том, что мы знаем больше, чем раньше.

Следовательно, различие между Куном и мною восходит, в своей основе, к логике. Как и вся теория Куна. На его тезис: "Психология, а не логика открытия" можно ответить: все ваши собственные аргументы восходят к положению, согласно которому ученый логически вынужден принять концептуальный каркас, поскольку никакая рациональная дискуссия между каркасами невозможна. Это - логический тезис, даже если он ошибочен.

На самом деле, как я уже объяснял ранее, научное знание может рассматриваться как бессубъектное[5]. Оно может рассматриваться как система теорий, над построением которой мы работаем как каменщики, строящие собор. Цель состоит в том, чтобы найти такие теории, которые в свете критического обсуждения, оказываются ближе к истине. Таким образом, цель состоит в росте истинностного содержания в наших теориях (который, как я показал, может быть достигнут только путем наращивания их [эмпирического] содержания.

Прежде чем перейти к выводам, я еще замечу, что меня удивляет и разочаровывает, когда цели науки и ее возможный прогресс пытаются выяснить, обращаясь к социологии или к психологии (или, как рекомендовал Пирс Уильямс, к истории науки).

- 57 -

Фактически, по сравнению с физикой, социология и психология слишком пересыщены модой и неконтролируемыми догмами. Предположение, что мы можем в них найти что-либо подобное "объективному, чистому описанию" - это ошибка. Кроме того, каким образом возвращение к этим наукам - которые часто оказываются лже-науками - способно помочь нам в данном конкретном затруднении? Не является ли наукой - социологической (или психологической, или исторической) - то, к чему мы желаем прибегнуть для решения вопроса "Что такое наука?" или "Что на самом деле нормально для науки?". Ведь вы не станете искать ответа у социологического (или психологического, или исторического) лунатического блуждания? И у кого вы хотите получить консультацию: у "нормального" социолога (или психолога, или историка) или у экстраординарного?

Поэтому я нахожу идею обращения к социологии или психологии удивительной. Я нахожу ее разочаровывающей, поскольку она показывает, что все, что я ранее возразил против социологизирующих и психологизирующих тенденций и путей, особенно в истории, было напрасным.

Нет, это не решение проблемы, что можно показать чисто логическими средствами; и следовательно, ответ на вопрос "Логика открытия или психология исследования?" состоит в том, что если логика открытия мало чему может научиться у психологии исследования, последняя может многому научиться у логики.

Перевод с англ. О.А.Балла

Примечания

[1] . Логика научного исследования // . Логика и рост научного знания. М., Прогресс, 1983. С. 33-34.

[2] Я не знаю, есть ли у куновского термина "головоломка" что-либо общее с использованием его Витгенштейном. Витгенштейн, конечно, употреблял его в связи со своим тезисом, согласно которому в философии нет настоящих проблем - только головоломки, так сказать, псевдопроблемы, связанные с неправильным использованием языка. Как бы там ни было, употребление термина "головоломка" вместо "проблема" - безусловно свидетельствует о его желании показать, что проблемы, которые описываются таким образом, не очень серьезны или не очень глубоки.

[3] См., например, § 10 в моих "Предположениях и опровержениях" и первое приложение к 4-му (1962) и более поздним изданиям 2-го тома моего "Открытого общества".

[4] См. об этом мою лекцию "Epistemology Without a Knowing Subject" // Proceedings of the Third International Congress for Logic, Methodology and Philosophy of Science, Amsterdam, 1967.

[5] См. мою статью "A Theorem on Truth-Content" // Mind, Matter, and Method (Feigl Festschrift), ed. by P.K.Feyerabend, G.Maxwell, 1966.

# data[].attributes.attachment_link.title
Нормальная наука и опасности, связанные с ней

# data[].attributes.attachment_link.description
49 - Нормальная наука и опасности, связанные с ней* Критика профессором Куном моих взглядов на науку - самое интересная из всех, с которыми я до сих пор сталкивался. Вероятно, в ней есть пункты, более или менее важные, в которых он меня либо неверно понимает, либо неверно интерпретирует.

# data[].attributes.headline
ИМРЕ ЛАКАТОС. ФАЛЬСИФИКАЦИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРОГРАММ

# data[].attributes.subject
ИМРЕ ЛАКАТОС. ФАЛЬСИФИКАЦИЯ И МЕТОДОЛОГИЯ НАУЧНО-ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИХ ПРОГРАММ

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Имре Лакатос (Imre Lakatos; 1922-1974) - британский философ венгерского происхождения, методолог науки, один из наиболее ярких представителей "критического рационализма", автор теории и методологии научно-исследовательских программ.

Аннотация

"Фальсификация и методология научно-исследовательских программ" - один из основных трудов Имре Лакатоса, обобщающий его философско-методологические идеи. Вместе со статьёй "История науки и её рациональные реконструкции" эта работа стала ответом "критического рационализма" на вызов, брошенный "историческим направлением" в философии и методологии науки, сторонники и последователи которого выступили за радикальную реформу современного рационализма. Первый вариант работы был опубликован в 1968 году как доклад, представленный "Аристотелевскому обществу" (Lakatos I. Criticism and the Methodology of Scientific Research Programmes. // Proceedings of the Aristotelian Society, 1968, Vol. 69, p. 149-186). Настоящий перевод сделан с самой известной публикации Лакатоса: обширной статьи, помещённой в сборнике "Критицизм и рост знания", ставшим важной вехой в эволюции философии и методологии науки нашего времени (Lakatos I. Falsification and the Methodology of Scientific Research Programmes. // Criticism and the growth of Knowledge. Ed. by I. Lakatos and A. Musgrave. Cambr. University Press, 1970. P. 91-195). В 1973 году эта статья вошла в сборник избранных трудов И. Лакатоса (Lakatos I. The Changing Logic of Scientific Discovery, 1973), а впоследствии неоднократно переиздавалась во многих сборниках и антологиях.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Имре Лакатос

# data[].attributes.attachment_link.title
Имре Лакатос: Фальсификация и методология научно-исследовательских программ

# data[].attributes.attachment_link.description
Имре Лакатос (Imre Lakatos; 1922-1974) - британский философ венгерского происхождения, методолог науки, один из наиболее ярких представителей "критического рационализма", автор теории и методологии научно-исследовательских программ. "Фальсификация и методология научно-исследовательских программ" - один из основных трудов Имре Лакатоса, обобщающий его философско-методологические идеи.

# data[].attributes.headline
Тема №15. Теория постиндустриального  общества Д. Белла

# data[].attributes.subject
Тема №15. Теория постиндустриального  общества Д. Белла

# data[].attributes.attachment_link.title
Теория постиндустриального общества (1)

# data[].attributes.headline
Статья О.Н.Булгакова. Постиндустриальная теория Даниэла Белла

# data[].attributes.subject
Статья О.Н.Булгакова. Постиндустриальная теория Даниэла Белла

# data[].attributes.headline
Концептуальная карта

# data[].attributes.subject
Концептуальная карта

# data[].attributes.attachment_link.title
Концептуальная карта

# data[].attributes.headline
Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. - Москва: Академия, 1999.

# data[].attributes.subject
Белл Д. Грядущее постиндустриальное общество. - Москва: Академия, 1999.

# data[].attributes.headline
Иноземцев В.Л. 'Современное постиндустриальное общество: природа, противоречия, перспективы' \\учеб. пособие для студентов вузов - Москва: Логос, 2000 - с.304 с.

# data[].attributes.subject
Иноземцев В.Л. 'Современное постиндустриальное общество: природа, противоречия, перспективы' \\учеб. пособие для студентов вузов - Москва: Логос, 2000 - с.304 с.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку:
© FILOSOF.HISTORIC.RU 2001-2021
Все права на тексты книг принадлежат их авторам!
'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru'
Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)

# data[].attributes.attachment_link.title
Современное постиндустриальное общество: природа, противоречия, перспективы

# data[].attributes.attachment_link.description
При копировании страниц проекта обязательно ставить ссылку: © FILOSOF.HISTORIC.RU 2001-2021 Все права на тексты книг принадлежат их авторам! 'Электронная библиотека по философии - http://filosof.historic.ru' Сайт создан при помощи Богданова В.В. (ТТИ ЮФУ в г.Таганроге)