# data[].attributes.headline
Цель:Рассмот

# data[].attributes.body
Цель:
Рассмотрение

науки аксиологии, природы ценностей

взаимосвязи ценностей и оценки

современные ценности нашего бытия

# data[].attributes.headline
Исследовательские вопросы:

# data[].attributes.subject
Исследовательские вопросы:

# data[].attributes.body
В чем заключается сущность ценностей?

Существуют ли ценности объективно, подобно материальным вещам?

# data[].attributes.body
Основные понятия аксиологии: значение, значимость

Проблема  определения  понятия  ценности в современной  философии

Релятивность  ценностей  и  ее  границы.  «Шкала  значений»  и  «абсолютные ценности»

Принципы классификации ценностей

# data[].attributes.headline
Жизнь как ценнос

# data[].attributes.body
Жизнь как ценность
Л.В. Фесенкова

# data[].attributes.body
ЦЕЛЬ:
Доказать, что Аксиология является той частью  философского знания,  в  которой  отвлеченная  философия  ближе  всего  подходит  к  практической  жизни  людей,  имеет  выход  (через этику,  эстетику,  философию права,  философию религии,  теорию  культуры  и  т.  п.)  в  повседневную  жизненную  практику.

# data[].attributes.body
Философское учение о природе ценностей

Аксиология как наука

Ценностное сознание

# data[].attributes.headline
Исследовательский во

# data[].attributes.body
Исследовательский вопрос заключается в том, что данная работа дает возможность ставить и изучать предельно общие вопросы. Опыт философского исследования - всегда личное, вовлеченное творчество. Это опыт преодоления кажущейся простоты мира, повседневности и обыденности, это переосмысление мира, размышление над его глубинными основаниями, поиск скрытых основ и создание новой, целостной картины мира, то есть формирование мировоззрения, отличного от обыденного.

# data[].attributes.attachment_caption
 Аксиология Автор: Ильин В.В

# data[].attributes.body
1. Cистема ценностей: меняющиеся контуры

2. Две системы ценностей современного общества

3. Роль традиционных ценностей в социуме
4. Ценности постиндустриального общества

# data[].attributes.headline
Целью данный работы является.

# data[].attributes.subject
Целью данный работы является.

# data[].attributes.body
формирование целостного представления о философии ценностей как особой форме познания мира, владея объективной аргументацией и анализом логического мышления.

# data[].attributes.body
Ценность и оценка. Понятие оценки и ее виды.

Релятивность оценок и ее границы. Ошибки в оценке.

Самооценка

# data[].attributes.body
Воля к власти высшая ценность.

Два типа людей, которые всегда будут нарушать закон.

Ценность жизни как проблема прикладной этики

# data[].attributes.attachment_caption
 «Жизнь как ценность»

# data[].attributes.headline
Понятие и при

# data[].attributes.body
1. Понятие и природа ценностей

Сущность ценностей и их классификация

Иерархия ценностей

Эволюция ценностей

2.Учение о ценностях. Аксиология

Философское учение о природе ценностей

Аксиология как наука

Ценностное сознание

3.Теории ценностей в философии

Проблема  определения  понятия  ценности в современной  философии

Основные понятия аксиологии: значение, значимость,

Релятивность  ценностей  и  ее  границы.  «Шкала  значений»  и  «абсолютные ценности»

Принципы классификации ценностей

4.Ценности и история

Ценности и понимание социальной жизни

Эпохи и цивилизации

Два полюса истории

О смысле истории

Объективный смысл истории

Субъективный смысл истории

Активизм и ценности

Ценности и исторический прогресс

5.Ценности человеческого бытия

Нравственные ценности в бытии человека

Религия и религиозные ценности

Ценности в праве и право как ценность

6.Жизнь и ценность: опыт Ницше

Воля к власти высшая ценность

Два типа людей, которые всегда будут нарушать закон

Ценность жизни как проблема прикладной этики

7.Теория  оценки

Ценность и оценка. Понятие оценки и ее виды.

Релятивность оценок и ее границы. Ошибки в оценке.

Самооценка

8.Жизнь и ценности. К обоснованию современного натурализма

Ценностное сознание

Мир ценностей

Современный натурализм

9.Чувство ценности и его объект

Любовь и свобода

Ценность и воля

Личность. Духовные основы бытия

10.Ценности современной эпохи

Cистема ценностей: меняющиеся контуры

Две системы ценностей современного общества

Роль традиционных ценностей в социуме

Ценности постиндустриального общества

# data[].attributes.body
Сущность ценностей и их классификация

Иерархия ценностей

Эволюция ценностей

# data[].attributes.attachment_caption
Анисимов С.Ф. Введение в аксиологию

# data[].attributes.body
ТЕЗИСЫ:(глава 3)
1) Ценности не имеют  какого-то  онтологического,  автономного  от  людей  бытия.

Реально  они  живут  в  субъект-объектных  ценностных  отношениях,  отражаемых  в  оценках.
2) Конечным  критерием  ценности,  как  и  истинности,  является  практика,  в  которой  объективные  свойства  предметов  связываются,  соотносятся  с  потребностями, интересами,  целями людей.
3)Самая  трудная  проблема  в  аксиологии дефиниция  категории  ценности.
4) Ценности образуют фундамент нашего бытия, они представляют собой главную движущую и мотивирующую силу в жизни человека

# data[].attributes.attachment_link.title
Анисимов С.Ф. Введение в аксиологию

# data[].attributes.body
https://yandex.kz/video/preview/344444752168639622

# data[].attributes.attachment_link.title
Яндекс - поиск по видео

# data[].attributes.attachment_link.description
видео, поделиться, телефон с камерой, телефон с видео, бесплатно, загрузить...

# data[].attributes.body
Ценности и понимание социальной жизни

Эпохи и цивилизации

Два полюса истории

О смысле истории

Объективный смысл истории

Субъективный смысл истории

Историзм и историцизм

Активизм и ценности

Ценности и исторический прогресс

# data[].attributes.headline
НАУКА И ЦЕННОСТИ

# data[].attributes.body
НАУКА И ЦЕННОСТИ
А.Н. Кочергин
стр. 5-27

# data[].attributes.body
Нравственные ценности в бытии человека

Религия и религиозные ценности

Ценности в праве и право как ценность

# data[].attributes.headline
С. Ф. Анисимов. 

# data[].attributes.body
С. Ф. Анисимов. ВВЕДЕНИЕ В АКСИОЛОГИЮ.

# data[].attributes.attachment_link.title
Анисимов С.Ф. Введение в аксиологию (1)

# data[].attributes.body
ГЛАВА 4

# data[].attributes.attachment_link.title
Анисимов С.Ф. Введение в аксиологию (1)

# data[].attributes.headline
Гильдебран Дитрих-Этика(глава 12-14)

# data[].attributes.subject
Гильдебран Дитрих-Этика(глава 12-14)

# data[].attributes.headline
Ценностью можно назв

# data[].attributes.body
Ценностью можно назвать то, что обладает особой важностью для человека, и то, что он готов оберегать и защищать от посягательств и разрушения со стороны других людей.

# data[].attributes.attachment_caption
«Воля к власти. Опыт переоценки всех ценностей»

# data[].attributes.body
Глава 2-3

# data[].attributes.headline
Видео-материал

# data[].attributes.subject
Видео-материал

# data[].attributes.body
https://youtu.be/FzcDZF7iDzs

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
ПостПсихология

# data[].attributes.attachment_link.title
Теория ценностей в философии: что есть благо, о машине опыта и гедонизме (LS Philosophy)

# data[].attributes.attachment_caption
8.1 Аксиология в системе философского знания - Философия для бакалавров

# data[].attributes.attachment_link.title
8.1 Аксиология в системе философского знания - Философия для бакалавров

# data[].attributes.attachment_caption
Лосский Н.О. - Ценность и бытие

# data[].attributes.body
План:

Ценностное сознание

Мир ценностей

Современный натурализм

# data[].attributes.attachment_caption
Жизнь как феномен человеческого существования

# data[].attributes.attachment_caption
Жизнь как ценность

# data[].attributes.body
94-110 стр

# data[].attributes.body
План:

Любовь и свобода

Ценность и воля

Личность. Духовные основы бытия

# data[].attributes.attachment_caption
﻿Йоас Х. - Возникновение ценностей

# data[].attributes.body
125 стр

# data[].attributes.attachment_caption
«СУБЪЕКТ – ОБЪЕКТ»И ПРОБЛЕМА ЦЕННОСТЕЙ

# data[].attributes.body
https://iphlib.ru/library/collection/newphilenc/document/HASH01018ece6b4d1aefc3392301

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
ЦЕННОСТЬ - одна из основных понятийных универсалий философии, означающая в самом общем виде невербализуемые, "атомарные" составляющие наиболее глубинного слоя всей интенциональной структуры личности - в единстве предметов ее устремлений (аспект будущего), особого переживания-обладания (аспект настоящего) и хранения своего "достояния" в тайниках сердца (аспект прошедшего), - которые конституируют ее внутренний мир как "уникально-субъективное бытие". Историческая и логическая контаминация философского понятия ценности и основной категории политэкономии - "стоимость" (ср. "цена"), с одной стороны, и его близость другим понятиям, маркирующим интенциональность индивида - прежде всего благои цель - с другой, обусловливает сложность "обособления" понятия ценности в его историческом развитии.

АНТИЧНОСТЬ. Одним из первых философских текстов, в котором философское понятие ценности уже начинает отделяться от понятия стоимости, будучи обозначено еще тем же словом (ἀξία), можно считать пассаж в псевдоплатоновском диалоге "Гиппарх" (231 е-232 а), где предпринимается едва ли не первая в истории философии попытка сопоставления объемов "ценного" и "благого". Объем первого шире, чем второго, т.к. в терминологии этого диалога "благое" включается в "ценное", но само включает в сравнении с ним дополнительную характеристику - приносить истинную выгоду, иметь подлинную пользу. "Благое" есть то ценное, которое помимо прибыльности обладает полезностью, "просто ценное" - только прибыльное, "неценное" - лишенное и прибыльности. В раннем диалоге Платона "Лисид" намечается то распределение этических параметров, которое предопределяет едва ли не все будущее пространство античных рассуждений о ценности: различаются "как бы неких три рода - благое, дурное и третье - ни хорошее, ни дурное" (216 d-217 b). Последнее уточнено и терминологизировано в "Горгии": оно обозначается в качестве безразличного - адиафоры (ἀδιαφορα). В "Законах" Платон различает ценности обычного порядка (душевные, телесные, внешние) и ценность второго порядка, "метаценность", присутствие которой обусловливает ценность самого ценного.

У Аристотеля сравнительная ценность благ соотносится с категорией цели: ценнее то благо, которое ближе к цели; из двух благ более ценно то, которое является таковым не только для меня, но и "вообще". В "Никомаховой этике" слова, производные от ἀξία, употребляются для обозначения самооценки (αξίωμα) или добродетели "достоинство" (ἄξιόν). Лексика же, связанная с "ценностью", "ценимым", "ценным", восходит к слову (τϊμῄ) ("цена"). Философия, по Аристотелю, это - "заглавная наука о том, что всего ценнее", и потому она являет единство научного познания и "постижения умом вещей по природе наиболее ценных".

Идея адиафоры принимается не только у академиков, но и у перипатетиков и киников. Подробно же она разрабатывается только у стоиков. У Зенона Китайского "безразличное" есть нейтральное относительно конечной цели нравственного блага - но оно не "безразлично" относительно своей сравнительной ценности (ἀξία). Соответствующее "природе" (здоровье, красота, богатство и т.п.) есть ценное или "предпочитаемое" (προηλμενον), противоположное - лишенное ценности или "непредпочитаемое" (ἀποπροηλμενον). При этом Зенон полагает, что само благо обладает "высшей ценностью". В целом, по Диогену Лаэрцию, слово "ценность" означает у ранних стоиков: (а) "свойственное всякому благу содействование согласованной жизни", (б) "пользу, содействующую жизни согласно с природой", (в) обычную меновую стоимость товара (VII. 105). Хрисипп настаивал на принципиальных различиях между благом и ценностью: первое неизменно и не может в отличие от второго допускать приращения или уменьшения. Ценность не допускается в область блага; между благом и неблагом не может быть ничего, рядоположенного им. Ко времени Хрисиппа относится систематизация "безразличного", о которой свидетельствует Диоген Лаэрций (VII. 102-105. Ср. Секст Эмпирик. Против ученых XI. 59-63, Пирроновы положения III. 177, 191-192). Панэтий Родосский, открывший эпоху т.н. Средней Стои, принципиально модифицирует понятие блага за счет включения в него "природных ценностей" (здоровье, красота и т.п.). Согласно скептикам, нет ничего ценного по природе за отсутствием собственно "безразличного", как нет также и природного блага и зла.

В античных приближениях к категории ценности уже в значительной мере предвосхищена современная аксиологическая проблематика. Вместе с тем античная категория ценности была лишена "персонализма" из-за отсутствия в античной философии в целом еще самой личностной антропологии. Средние века оказались для изучения ценности в собственном смысле "темными веками". Хотя латинский коррелят греческой ἀξία - aestimatio - бытовал еще со времен Цицерона, на Западе он был освоен преимущественно в его экономических коннотациях. Схоластическая мысль подробно исследовала, опираясь на "Никомахову этику" и общее платоновско-аристотелевское наследие, "онтологию блага", иерархическую субординацию благ, различение благ условных и Блага безусловного, но внутренний мир личности и конституирующих его ценностей оставался для нее закрытым.

НОВОЕ ВРЕМЯ. "Аксиологические" изыскания древних оказались не замеченными новоевропейской философией, которой пришлось заново открывать ценностную проблематику, приоткрытую уже последователями Зенона. Монтень указывал на субъективную природу ценности. Гоббс выделял "ценность человека", которая не отличается от его "стоимости" и есть его "цена", и "достоинство" - общественную ценность человека, которая есть та "цена", которую ему дает государство. Декарт видел назначение разума в установлении "подлинной ценности (valeur) всех благ". "Ценность", т.о., соотносилась им с миром субъекта - с нравственной деятельностью. Необходимо знать истинную "цену" добра и зла и уметь различать их; наша любовь и неприязнь к вещам обусловливается тем, насколько они представляются нам ценными, а не наоборот. Паскаль различал среди человеческих достоинств условные (связанные с социальным статусом и легитимизируемые "внешними церемониями") и естественные (относящиеся к душе или телу). Ему же принадлежит афористическое словосочетание "порядок сердца" (ordre du coer), означающее "логику сердца", не совпадающую с логикой рассудка, но подчиняющуюся своим неисповедимым законам. Будущие аксиолога (Шелер) придавали этому выражению Паскаля очень большое значение: здесь философия впервые признала права вслед за разумом и волей также и третьей, самой сокровенной области человеческой души - сердца как тайника царства ценностей. В одном из сводов дефиниций Лейбница "ценное есть значительное с точки зрения блага" (противоположность ему составляет "пустое"), "значительное" же - то, из чего следует нечто "замечательное", которое есть в свою очередь вносящее какой-либо великий вклад или вводящее "первенствующее по природе".

В английском просвещении обращение к "субъективному бытию" прошло под знаком признания в человеке сферы разнообразных чувств (senses). Разделяя ценность вещей и ценность (worth, merit) личности, Шефтсбери отдавал предпочтение последней. Учение Шефтсбери было систематизировано Ф.Хатчесоном, разделявшим два основных "чувства" - "моральное чувство", которое является единственным достоверным источником суждений о добре и зле, и "внутреннее чувство", ответственное за художественное восприятие. В отличие от представителей этического сентиментализма, исходивших из абсолютности основных ценностей, Б.Мандевиль придерживался релятивистской точки зрения и стремился показать, что действительным мерилом "ценности и достоинства" вещей является человек, стремящийся к удовлетворению собственных интересов. "Моральное чувство" занимает важное место и в антропологии Юма. Так же, как и сентименталисты, Юм видел источник нравственных суждений и действий не в разуме, а в моральном чувстве, в частности в человеколюбии и справедливости. Последняя составляет основание всех подлинно ценных нравственных побуждений. Рассматривая отдельные примеры добродетели и порока, шотландский философ различает их "положительную ценность" (merit) и "ценность отрицательную" (demerit). Юм занимал двойственную позицию в вопросе об "объективности" ценности: с одной стороны, он утверждал, что сами по себе объекты лишены всякого достоинства и "свою ценность они извлекают только из аффекта", что красота и ценность полностью соотносительны с возможностью вызывать "приятное чувствование" у субъекта; с другой - что у объектов есть "собственная ценность", существует "ценное само по себе". Вклад Юма в осмысление понятия ценности можно считать самым значительным в этой области рефлексии за весь до-кантовский период. Среди наиболее "провоцирующих" шагов Юма следует признать выяснение критериев ценности нравственных поступков и различение "ценности-для-себя" и "ценности-для-другого". Недостатком рассуждений Юма было его понимание ценного как "естественного", "природного", не позволяющее понять главного - в чем, собственно, ценность этого ценного?

В знаменитой "Энциклопедии, или Толковом словаре наук, искусств и ремесел" (1765) в специальной статье - "Valeur" - различаются ценность как достоинство вещей самих по себе и цена - как то, что доступно калькуляции; ценности в нравственном аспекте соотносятся с "чувством, порождаемым стремлением к славе и признанию".

Аксиологические проблемы волновали и немецких просветителей. Известный ученик X.Вольфа Баумгартен выделяет в своей "Метафизике" (1739) среди человеческих способностей и способность суждения или оценки (Beurtheilungsvermögen), ответственную за рецепцию всего воспринимаемого с точки зрения удовольствия, неудовольствия и равнодушия. Он же вводит понятие "эстетическое достоинство (dignitas)", в коем различаются субъективный и объективный аспекты: первый идентичен "эстетической значительности (gravitas)". Зульцер вводит понятие "ценность (Wert) эстетического материала", которое означает все, что может привлечь внимание души, вызвать чувство. Крузий сформулировал идею свободной человеческой воли - источника нравственного долженствования - как всеобщей и высшей ценности; субъект нравственного веления как высшая ценность является конечной и безусловной целью нравственного поведения, по отношению к которой все является средством (в т.ч. счастье, благо, телесное совершенство и т.д.). Современник Канта Тетенс рассуждает об особых состояниях души, которые он в отличие от ощущений или "первоначальных представлений" называет чувствованиями (Empfindnisse) - внутренними восприятиями, "ответственными" за удовольствие, приятное, радость, надежду и т.д. Они имеют для субъекта специфическое ценностное значение и служат основанием его оценочного отношения к внешним и внутренним объектам. В соответствии с чувством удовольствия Тетенс определяет и универсальные оценочные понятия истины, добра и красоты, исходные для любых оценочных суждений.

КАНТ. Принципиально новые измерения понятие ценности обретает в сочинениях Канта, который конструирует решения этой проблемы на основаниях, прямо противоположных юмовским: ценность нравственных поступков соотносится не с "природными" для нас расположениями души, вроде симпатии, но как раз с тем противодействием, которое оказывает этим расположениям направляемая разумом воля. В "Основоположении к метафизике нравов" (1785) он вводит понятие "абсолютной ценности (Wert)" чистой доброй воли. Критерий этой "абсолютной ценности" в том, что истинная нравственная ценность присуща лишь тем нравственным действиям, которые совершаются даже не "сообразно долгу", но только "по долгу", т.е. из стремления исполнить нравственный закон ради самого закона. Действие по долгу содержит моральную ценность "не в намерении", которое может быть посредством него реализовано, но в той максиме, согласно которой принимается решение совершить тот или иной поступок, и потому эта ценность зависит только от самого "принципа воления" безотносительно к каким-либо целям. Все имеет лишь ту ценность, которую определяет нравственный закон. Поэтому ценность самого закона является уже безусловной и несравнимой ценностью, которой соответствует категория достоинства (Würde), коему следует в свою очередь воздавать "уважение" (Achtung). Только нравственная ценность определяет ценность человеческой индивидуальности. В мире как "царстве целей" различимы три уровня ценностной реальности: (а) то, что имеет рыночную цену (Marktpreis) - умение и прилежание в труде, (б) то, что обладает аффективной ценой (Affektionspreis) - остроумие, живое воображение, веселость, (в) то, что имеет достоинство, внутреннюю ценность (innere Wert) - нравственные поступки и сами человеческие индивидуальности.

Аксиологические положения "Критики практического разума"(1788) развивают идеи "Основоположения". Представления личности относительно ценности своего существования основываются на особом чувстве моральной ценности. Истинно нравственное настроение преданности закону делает разумное существо "достойным причастности высшему благу, соразмерному с моральной ценностью его личности". В "Критике способности суждения"(1790) указывается, что категория ценности релевантна лишь этической области. Приятное, прекрасное и доброе означают три различных отношения к чувству удовольствия и неудовольствия. В каждом случае, однако, речь идет о различных смысловых модальностях: приятное - то, что доставляет удовольствие, прекрасное - то, что нравится, доброе - "то, что ценят, одобряют, то есть то, в чем видят объективную ценность". Хотя сам Кант выводит, т.о., эстетику за границы ценностно значимого, он оговаривается, что мы придаем ценность нашей жизни посредством целесообразной деятельности (это уже область эстетического). Его исследование суждений вкуса позволяет в определенной степени соотнести и эту проблематику с учением о ценности, поскольку речь идет об оценочных (хотя, правда, и не о ценностных) суждениях. Так, специальный параграф первой части "третьей критики" посвящен проблеме: предшествует ли в суждении вкуса чувство удовольствия оценке предмета или наоборот? Кант обосновывает второй способ его решения, утверждая, что "прекрасно то, что нравится только при оценке". Эстетическая оценка - "оценка без понятия", поэтому суждение вкуса не есть познавательное суждение. Эстетическая ценность произведений искусства связана с той "культурой", которую они дают душе.

Т.о., Канту удалось определить ценностный мир как такой, который творится самим автономным действующим субъектом. Ценностное сознание и ценностное творчество оказываются возможными благодаря чистому "практическому разуму". Ограничение ценностной сферы нравственной деятельностью было самой смелой попыткой в истории философии разграничить царства ценности и природного бытия. Другую заслугу Канта следует видеть в четко прочерченной иерархии рыночной цены вещей, аффективной цены душевных качеств и "внутренней ценности" - самóй свободной и автономной личности. Впервые в истории философии ценность-в-себе становится синонимом личности, и аксиология получает персонологическое обоснование. Наряду с этим Кант привнес в учение о ценностях и телеологическую перспективу: весь мир существует ради ценности личности. Основное значение "третьей критики" Канта следует видеть в исследовании оценочных суждений, которые выявляют важнейшую особенность эстетического восприятия действительности как предваряемого ее оценкой. Правда, рационалистическая интерпретация ценности у Канта оставляла "невостребованным" "порядок сердца", который не ограничивается установками бескорыстной и автономной воли, сколь бы возвышенными они ни были. "Формальная" природа моральной ценности как следования формальному же категорическому императиву оставляла ее предельно обедненной в сравнении с "материей" (содержанием) нравственных действий, ценность которых Кантом решительно отрицалась. Тем не менее, отмечая односторонности кантовского учения о ценности, нельзя не признать и того, что они же открыли и теоретическое пространство для тех достижений будущей аксиологии, которые в значительной мере и осуществлялись благодаря дистанцированию от них.

ПОСЛЕ КАНТА. Если Кант признавал ценностно релевантным только "чувство моральной ценности", то послекантовская немецкая философия в целом расширяет эту область, пытаясь переместить ценностный мир из воли в сердце. Правда, Фихте настаивает на том, что ценность индивида определяется его деятельностью (признавая уже, правда, что "безусловной ценностью" и значением обладает только жизнь как таковая), а Г.Хуфеланд видит в ценности прежде всего свойство вещей опосредовать разумное человеческое целеполагание. Однако Ф.Биунде уже считает, что именно чувство является принципом всех ценностных отношений к объектам, которые основываются на эмоциональном или разумном удовольствии, Г.Шульце утверждает, что ценностные суждения "обращаются" к чувствам, а И.Фриз - что чувство определяет ценность или не-ценность вещей. Ф.Аллийн начинает разрабатывать "аксиологическую логику", анализируя ценностное суждение, в коем оцениваемое образует субъект, а выражение оценки - в виде похвалы или порицания - предикат. Оценочными суждениями (в которых объект одобряется или не одобряется) занимался Гербарт, противопоставляя их суждениям теоретическим и дифференцируя оценки эстетические и этические. Бенеке, писавший преимущественно в 1830-е гг. и пытавшийся основать этику на ценностном чувстве, утверждал, что мы оцениваем вещи, исходя из их содействия "подъему" и "спаду" наших внутренних чувствований. Это содействие может быть трех ступеней: непосредственное, в воображении и в воспроизводстве в качестве желаний, волений и т.п., которые и образуют "умонастроение" и основание действий. См. также статью Аксиология.

1. Столович Л.Н. Красота. Добро. Истина: Очерк истории эстетической аксиологии. М., 1994;

2. Столяров А.А. Стоя и стоицизм. М., 1995;

3. Шохин В.К. Классическая философия ценностей: предыстория, проблемы, результаты. - "Альфа и Омега", 1998, № 3(17), с. 295-315;

4. Eisler R. Wörterbuch der philosophischen Begriffe historischquellenmässig bearbeitet, Bd. III. В., 1930;

5. Kraus О. Die Werttheorien. Geschichte und Kritik. Brün - Lpz., 1937.

В.К.Шохин

# data[].attributes.attachment_link.description
ЦЕННОСТЬ - одна из основных понятийных универсалий философии, означающая в самом общем виде невербализуемые, "атомарные" составляющие наиболее глубинного слоя всей интенциональной структуры личности - в единстве предметов ее устремлений (аспект будущего), особого переживания-обладания (аспект настоящего) и хранения своего "достояния" в тайниках сердца (аспект прошедшего), - которые конституируют ее внутренний мир как "уникально-субъективное бытие".

# data[].attributes.headline
СТАТЬЯ (научная)

# data[].attributes.subject
СТАТЬЯ (научная)

# data[].attributes.headline
Статья с aeon

# data[].attributes.subject
Статья с aeon

# data[].attributes.body
https://theconversation.com/changing-morals-were-more-compassionate-than-100-years-ago-but-more-judgmental-too-112504

# data[].attributes.attachment_link.title
Changing morals: we’re more compassionate than 100 years ago, but more judgmental too

# data[].attributes.attachment_link.description
An analysis of billions of words in the Google Books database shows the way society has valued moral principles such as compassion, respect for authority, community values and fairness over time.

# data[].attributes.headline
Статья научная

# data[].attributes.subject
Статья научная

# data[].attributes.headline
АКСИОЛОГИЯ (Учеб

# data[].attributes.body
АКСИОЛОГИЯ (Учебное пособие)
П.Е.Матвеев
1 глава

# data[].attributes.body
Барышков В.П. Аксиология: Учебное пособие
Раздел 1-2

# data[].attributes.headline
Статья(научная)

# data[].attributes.body
Статья(научная)

# data[].attributes.body
https://aeon.co/essays/how-should-you-choose-the-right-right-thing-to-do

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Conventional wisdom depicts moral struggle as an internal conflict between a higher moral self and an untamed dark side. This picture pervades popular imagination: the angel and the devil on either shoulder, the 'two wolf' parable, the Ego and the Id, the 'true self' and the 'false self'. It resonates with religious traditions that place us between angels and animals in a Great Chain of Being, leaving us torn between higher and lower, spirit and body, good and evil, the demands of conscience and the lure of sin.

This view also calls to mind a philosophical tradition from Plato to Immanuel Kant that often presents life's major moral struggles as a kind of combat between the requirements of duty and the dangers of desire. The self is fragmented and must struggle for wholeness by casting out or silencing its evil components, refusing to give immoral intentions a foothold in thought and deed. A good deal of moral theory, therefore, tends to assume that there's a morally right answer about what one ought to do in any given circumstance. Any difficulty in doing the right thing results from (evil, selfish) resistance, not from the fact that one cannot do all the good or valuable things that one is called upon to do.

However, this familiar view ignores the fact that, in many cases, the problem is not how best to override or silence one's dark side, but how to cope with having too many good or morally neutral demands on your limited time, energy or resources. In other words, the key issue in many cases is not whether to be moral at all - but rather how best to distribute your moral resources in conditions of scarcity and conflict. Coping well with this latter kind of moral challenge requires very different ways of thinking about moral agency and how to lead good lives.

There are (at least) three different classes of goods that regularly give rise to incommensurable but competing legitimate moral claims, each revealed through a different practical stance that we adopt towards the world as we try to figure out what to do and who to be. On this picture, each agent is indeed fragmented, but this fragmentation is not best understood as an internal conflict between 'good' and 'evil' selves. Instead, moral conflict should be understood in terms of competing dimensions of the good - not all of which can be accommodated in any given moment.

What are these three basic normative domains or classes of value? It can be helpful to think of these in terms of the traditional literary distinction between the first-, second- and third-person perspectives. A novel written from the first-person perspective provides access to the protagonist's struggles from the inside; the reader says 'I' along with her. In the second-person perspective, the focus is on the other person: the 'you' takes centre stage. When written from the third-person perspective, every character's struggles are viewed from the outside; each is referred to as 'he', 'she', 'they' or 'it' in descriptions of their movements in the world of the novel. Though some characters might be more important than others, typically none is singled out as providing the primary lens through which the world finds its meaning.

These perspectives are not just useful literary devices. They are core practical perspectives that we adopt toward the world and our place in it. As we pursue our projects and pleasures, interact with others, and share public institutions and meanings, we are constantly shifting back and forth among these three practical perspectives, each bringing different elements of a situation to salience and highlighting different features of the world and our place in it as good or bad.

From the first-person stance, you navigate the world as an agent trying to realise your projects and satisfy your desires. From the second-person perspective, you understand yourself and the world through the lens of other people, who are a locus of projects and preferences of their own; projects and preferences that make legitimate demands on your time and attention. From the third-person stance, you understand yourself as one among many, called to fit yourself into the shared standards and rules governing a world made up of a multitude of creatures like you.

These different perspectives reveal different features of the same object or situation. Take the example of your own body. When weeding the garden or washing the dishes you are - despite the physical nature of the work - largely 'unaware' of your body except insofar as it is the vehicle of your will. Indeed, what's valuable and salient about the body from this first-person perspective is precisely its ability to disappear into the task. If you're hampered by a migraine or an arthritic shoulder, the body's status as vehicle of your agency is compromised, and you're forced to think of it instead as a kind of recalcitrant object that needs to be managed. If it's a perfect manifestation of your will, it's no longer 'your body'; it is, rather, simply you.

From the second-person perspective, your body appears as an object of experience for the other person. Think of how differently you experience your own body when you're alone, as opposed to when someone suddenly enters the room. From the second-person perspective, one's own body might seem awkward, desirable, average, ineffectual and so forth, depending on who the other person is. Now imagine that same body of yours being examined by a doctor. Then your body shows up for you as something quite different from a seamless expression of agency or the manifestation of self before another individual. Your attention shifts to a third-person perspective such that your body is revealed as a physical object subjected to the rules and categories of other physical objects. Different features become important. During a medical examination, you experience your own body as an instance of a general physical type, capable of being helped or hindered by generic procedures and processes developed for managing objects of that kind.

You must answer for who you are - if not to others, then to yourself

This kind of third-person practical perspective moves to the background when another perspective is setting the terms for what counts as particularly relevant or meaningful in a given situation. The point is to see how these different perspectives give us access to different forms of meaning, value and reasons - though we never occupy one stance in total isolation from the others. While occupying one perspective, we don't simply forget the others, but are aware of and answerable to the claims that they make in an implicit way. Each perspective is constantly providing important information about what matters and what's best, and we're answerable to all three at once, even when only one is setting the agenda for how best to allocate our limited time, care and attention in a given situation.

The fact that there's a plurality of these normative perspectives means that there's more than one way of understanding what's best. Best for whom? For me? For you? For the many who share the world with us and the institutions that enable this sharing? No single perspective can fully encompass the others. Each shows us a different facet of the world's irreducibly complex meaningfulness and our place in it. Each gives us access to different ways of understanding what's important, valuable or good. Our condition of normative pluralism means that we're supplied with different resources for answering the basic questions of agency: what should I do? What are the better or worse options in this situation? Who am I trying to be? To whom am I answerable? This moral complexity makes living a good life challenging because competing goods from these different normative categories can't be compared on a single metric. In most cases, there is no simple answer about what to do. To negotiate life's demands, we constantly move in and out of each perspective against a background sense that we're answerable to the different criteria of meaning and value constitutive of each of the three perspectives.

This emphasis on 'answerability' is a core feature of existentialist accounts of personhood. We experience ourselves as being 'at stake' in our choices, aware of the fact that who we are is up to us, and that we care about getting it right. Though we regularly try to cover up and forget this fact by means of bad faith, mindless conformity and self-deception, to be human is to be haunted by the anxiety that comes with an awareness of our freedom and the existential responsibility it entails. Ultimately, you must answer for who you are - if not to others, then to yourself. Our basic status as normatively responsive beings - that is, as beings with a capacity to be oriented towards distinctions of better and worse - depends on this sense of being responsible for who you are.

The awareness of being entrusted with an existence for which you alone are answerable means that we're always on the lookout for guidance in how to make choices well. The three different normative domains revealed via the first-, second- and third-person perspectives provide tools for answering the fundamental existential questions that underwrite every choice. Each offers a different basic value framework through which the world makes demands on us about what it's best to do. We are indeed fragmented selves, but what divides us is not, for the most part, a battle between 'good' and 'evil' intentions. Rather, it's a tension between different practical frameworks for assessing better and worse options, each anchored in a different aspect of the good.

According to this existentialist picture, you can't be entirely unmoved by whatever strikes you as better or best in any situation. Why? Because to be utterly indifferent to the considerations that count in favour of choosing one way rather than another is to forfeit one's agency - to adopt the posture of a thing determined solely by causal forces, rather than that of an agent responsive to reasons. But even this forfeit is a manifestation of agency, albeit one that seeks to conceal this fact from itself. Though it's not always clear how best to respond to specific normative claims as they arise across different practical perspectives in particular situations - and one might be incompetent or cowardly in facing up to them - we can't escape the sheer fact that we're answerable to such claims. We cannot help but care about the difference between better and worse lives, and that means we cannot help but care about responding well to the claims of each of the three practical perspectives.

In contrast, a good deal of moral theory prioritises one of these practical perspectives and downplays the moral relevance of the others by ruling them out as providing genuine access to moral reasons. This has the effect of allowing any responsiveness to other classes of normative claims to be categorised as irrational or evil. For example, classical utilitarianism enjoins us to think of everyone - ourselves included - as an equal unit in the moral calculus that aims to maximise the satisfaction of legitimate desires and preferences. This is a third-person way of approaching the question of what it's best to do, since each of us is to be treated as an equal moral unit, subjected to the same categories and assessments as any other. Similarly, Kantian deontology prioritises the third-person universality of a reason understood to be identically present in all agents. In each case, the good life is defined in terms of your ability to submit yourself to universally shared moral categories - to think of yourself in third-person moral terms.

There is something right about this approach. It has the compelling result of putting pressure on us to do more for strangers in distress than we tend to do because we're so often caught up in our own troubles, or those of loved ones. But it also gives rise to objections that ultimately derive from a recognition of the equal value and importance of the first- and second-person perspectives in our moral lives. For example, critics of Kantian deontology point out that respect for a universal reason that manifests in every other human is hardly the same thing as loving concern for this particular person. Critics of utilitarianism, meanwhile, have pointed out that maximising 'total expected utility' - ie, getting as large a 'quantity' of good results as possible - might require us to, say, harvest someone's organs when she arrives for a routine check-up at the doctor's office, since five of her healthy organs could save the lives of five critically ill people. Allowing her to keep her organs will save only a measly one. Though utilitarians and deontologists have come up with many ingenious responses to such objections, these worries follow naturally from a third-person practical perspective, in which each person is viewed as an interchangeable and largely anonymous unit of general rationality or calculable outcomes for the world at large.

An adequate account of the good life requires that all three classes of good are accommodated

But if we think of what matters from the first-person perspective - namely, the individual's power to govern her own life and express her own unique will - then this kind of approach strikes us as monstrous. Indeed, the approach to moral agency dear to economists and libertarians - rational egoism - swings far in the other direction, insisting that the individual's power to govern her own life and express her own will is the only thing that is truly valuable, the only thing that can show up as a genuine reason to do anything. According to accounts of this kind - which prioritise the first-person perspective to the exclusion of the others - institutions or persons are immoral insofar as they thwart any individual's efforts to satisfy her own preferences. All ostensible practical reasons must be understood in terms of the individual's free pursuit of her preferences if they're to count as reasons at all.

Again, something about this seems right. Each agent is indeed legitimately claimed by a desire for autonomy and individual success, a basic yearning to satisfy one's preferences and realise one's projects. But suggesting that this is the only or the primary source of value - the only legitimate way to answer the question 'What is best?' - leads to highly counterintuitive conclusions about the nature of the good life. The main objection is that it completely elides the deeply social nature of good human lives, reducing others to a mere means of satisfying one's preferences.

In contrast, the truth revealed to us from the second-person perspective is that we treasure others and regularly seek to enable them in their projects and preferences, even at great personal cost. From the second-person perspective, the agent experiences herself as claimed by the value of another person, not as a mere representative of a universal moral category, nor as a useful tool for her own pursuits. The other person is instead experienced as intrinsically valuable. Hence the second-person perspective reveals that even actions that don't promote one's own interests can count as reasons.

But the legitimacy of the other two normative domains - the goods of shared world-building and self-expressive autonomy - means that they cannot simply be subordinated to the altruism of the second-person perspective. An adequate account of the good life requires that all three classes of good are accommodated. Though the subordination of the self or the shared political domain to acts of extreme self-sacrifice or charity is a compelling moral ideal advocated by many of the world's religions, it too distorts the moral picture of what counts as a good human life.

Despite the best efforts of moral theorists to simplify the moral terrain by constraining us to a single perspective on the good - a single source of normative claims to which we're answerable - doing so invariably results in a picture of human life that neglects some of the sources of value that make a good life good. Each of these normative perspectives offers us a set of distinct reasons that cannot be reduced to or translated into the others without erasing some essential feature of our moral lives.

This means that life confronts us with a fundamental and irresolvable tension. We are tasked with negotiating competing legitimate normative claims - a plurality of goods - with no recourse to an ultimate metric or higher perspective through which to eliminate conflict in answering the basic existential questions to which we're condemned: who should I be? What should I do? To whom am I beholden?

This shouldn't prompt us to embrace nihilism, but to recognise the only form that a good life can take for normatively fragmented creatures like ourselves. Leading a good human life - what is sometimes called flourishing - requires that we continuously negotiate these three competing ways of encountering goodness. Flourishing demands achieving a fragile and shifting balance between the different normative terrains. Flourishing is human excellence within each of these domains (self-fulfilment, good relationships, and responsiveness to the demands of a shared world) but achieved in such a way that success in one domain doesn't unduly compromise success in another.

Well okay, you might be thinking, but how do we know what to do in any particular circumstance? The approach outlined here - which emphasises the irresolvable messiness and conflict at the foundation of our moral lives - seems to have the drawback of not offering sufficient guidance for actually figuring out what one ought to do, at least compared with the resources provided by other moral theories.

But those other approaches succeed in offering guidance by ignoring the moral complexity of being in the grip of an irreducible plurality of goods. This is not to oversimplify these positions, of course. Kantian deontology prioritises the third-person universality of reason, but we can see that it attempts to accommodate the other normative perspectives through the notions of respect for others (the second-person dimension) and respect for self (the first-person dimension). It essentially enjoins us to respect ourselves, respect others, and build a world in which all can be respected. As such, it maps well on to the tripartite moral terrain that I've specified above, but it tends to ignore the complexity that results, assuming that all three normative perspectives will subject you to the exact same moral demands.

Everyday moral deliberation involves shifting constantly from one perspective to the other

Similarly, utilitarianism prioritises the third-person norm of universal utility, but it attempts to accommodate the other perspectives through the fact that one's own preferences don't automatically trump the other person's (the second-person dimension) and the fact that the nature of its guiding norm - satisfaction - includes a fundamental reference to the first-personal domain.

But in both cases the intention - an intention that's understood as realisable - is to provide a decision procedure that stipulates adopting a neutral third-person stance that purportedly captures the normative force of the other two normative domains without remainder. It's this view that must be questioned.

What engagement with these other theories helps us to recognise is how everyday moral deliberation involves shifting constantly from one perspective to the other in an effort to weigh them against each other, despite their fundamental incommensurability. Imagine that you're trying to decide whether to quit your job to pursue a less stressful career. The lower pay will make things harder on your family, and you won't be able to help others as much in the new job. Is it self-indulgent to pursue the easier option when you have the skills to help others, and doing so supports your family? But don't you deserve a break, too? And the stress is taking a toll on your health and mood, which also affects your family. With the extra time and energy the change affords, you could help out in the community more. What should you do?

These perspective shifts demonstrate that it will almost always be impossible to assess the moral quality of specific acts except against the background of the general tenor of one's life. In other words, when assessing moral success or failure, the primary target should be lives, not acts. In most cases, a specific act is meaningful only in terms of its place in one's life as a whole; in terms of the role it plays in the general landscape of competing demands from self, other and world. Are you the kind of person who regularly helps and respects others on both an individual and an institutional level? If yes, then you're entitled to make some room for your own comfort or pleasure. But if you're always submitting to the siren call of self-indulgence, then you should think about reallocating your limited resources so that your life better reflects the value of the other two classes of good. Responding well to the criteria of excellence constitutive of each normative domain - being good to ourselves, to others, and to the world - demands negotiation work such that these three classes of competing goods can be accommodated in a coherent way. Hence flourishing requires us to organise our priorities - not simply in the moment, but over the course of our projects, relationships and identities.

Of course, there will be certain lowest common denominators in each normative domain. No amount of good behaviour will ever entitle you to torture others - at least, not if you're to be counted a good person and your life a good life. But these absolute constraints are few, and few of us find them particularly tempting, at least in their obvious forms. They are therefore incapable of offering sufficient practical guidance when it comes to the choices that most people make in their everyday lives.

The emphasis on lives, not acts, is a distinctive feature of the virtue-ethical approach in moral theory, according to which our focus should be on a person's character and life context, not primarily on isolated choices or events. My view, which combines existentialism with virtue ethics, endorses this approach, along with another core feature of virtue ethics: the central place of role models in our moral reasoning. When we feel torn between competing legitimate moral demands both within a normative domain (eg, when we're claimed by the competing needs of two loved ones) or across domains (eg, when the needs of a loved one compete with the demands of institutional justice), we must think about how to allocate priorities in our lives as a whole, and we regularly take inspiration from the models of excellent lives provided by our moral exemplars. What you choose to do should be guided by your understanding of how those actions shape a life. But understanding how specific actions create a certain kind of life or character is information that we learn mainly by looking to the lives and characters of others. How to find good role models and how to break free of bad ones are of course important questions to address, but those challenges shouldn't interfere with recognising moral exemplars as a key source of guidance as we navigate this complex moral terrain.

One of the ways in which we learn from others how to succeed at the accommodation and negotiation work made necessary by normative pluralism is in terms of the virtues. The virtues are problem-solving stances through which we address obstacles to human flourishing that are built into the human condition. These obstacles to flourishing include mortality and temporal finitude, material scarcity, and temptations posed by desire for bodily pleasure and aversion to pain. The virtues are character traits - tendencies of seeing, feeling and doing - that enable a good person to respond well to all three normative domains even in the face of these obstacles. For example, patience helps us continue to respond well to self, other, and shared world, despite the temporal limitations that make doing so difficult. By habituating ourselves into these exemplary forms of normative responsiveness, we can better accommodate the different ways that the good reveals itself in our lives. Together with certain absolute prohibitions on a limited set of extreme violations of the good, and moral exemplars who orient us in our striving, the virtues can help us cope with deep structural challenges to flourishing.

The popular 'combat' view of morality, wherein agents are constantly torn between immoral desires and the demands of duty, gets much of its plausibility from our normatively plural predicament, which requires us to negotiate conflicts and tensions arising from competing normative resources provided by self, other, and shared world. We are indeed conflicted - torn between comparably legitimate, substantively moral demands - but this is often simply a feature of the messy moral landscape to which we're condemned, not a sign of intrinsic moral corruption. What might count as a 'bad intention' on the combat model is often better understood as the manifestation of another legitimate claim to goodness, one that's at odds with a value that we ultimately take to have a greater claim to recognition in this context or at this point in our lives. Hence doing what's right isn't simply or primarily a matter of silencing an evil desire - though it might be strategically useful to think of goods we can't realise in this way - but rather a matter of figuring out what's best now in the context of a well-lived life considered as a whole. And there's no simple algorithm for knowing how to exercise this moral discernment as we struggle to do justice to all of the sources of value to which we find ourselves answerable.

Am I happy? Am I generous? Am I contributing to the world? The moral struggle we face is finding a way to honestly and accurately answer 'Yes' to all three of these questions at once, over the course of a life that presents us with many obstacles to doing so.
To read more on ethical living, visit , a digital magazine from Aeon that illuminates the human condition through psychological knowhow, philosophical understanding and artistic insight.

# data[].attributes.attachment_link.title
How should you choose the right right thing to do? - Irene McMullin | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
Conventional wisdom depicts moral struggle as an internal conflict between a higher moral self and an untamed dark side. This picture pervades popular imagination: the angel and the devil on either shoulder, the 'two wolf' parable, the Ego and the Id, the 'true self' and the 'false self'.

# data[].attributes.body
Учебное пособие

# data[].attributes.body
Статья

# data[].attributes.body
СТАТЬЯ

# data[].attributes.attachment_caption
Шохин В.К. - Философия ценностей и ранняя аксиологическая мысль

# data[].attributes.body
Глава 1

# data[].attributes.attachment_caption
 Гуревич П.С. - Философская антропология: учебное пособие

# data[].attributes.body
Глава 3

# data[].attributes.attachment_caption
Баева Л.В. - Ценности изменяющегося мира: экзистенциальная аксиология истории

# data[].attributes.body
Глава 3

# data[].attributes.attachment_caption
Ф. Ницше о воле к власти и поиске новых ценностей

# data[].attributes.attachment_caption
Фридрих Ницше Биография 

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Информконтроль

# data[].attributes.attachment_link.title
Фридрих Ницше Биография Кратко

# data[].attributes.headline
Статья с англоязычного сайта

# data[].attributes.subject
Статья с англоязычного сайта

# data[].attributes.body
https://plato.stanford.edu/entries/value-theory/index.html
Теория ценности
Тезисы:
1. Традиционная аксиология стремится исследовать, какие вещи хороши, насколько они хороши и как их доброта связана друг с другом.
2. Термин «внутренний» для этого различия отражает общую теорию ценностей, согласно которой все, что является неинструментально хорошим, должно быть хорошим в силу своих внутренних свойств.
3. Назвать что-то ценным - значит сказать, что оно обладает другими свойствами, дающими основания для того, чтобы вести себя по отношению к нему определенным образом.
4. Все эти теории говорят о высокой значимости проблемы ценностей в различных эпохах и периодах

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
The theory of value begins with a subject matter. It is hard to specify in some general way exactly what counts, but it certainly includes what we are talking about when we say any of the following sorts of things (compare Ziff [1960]):

"pleasure is good/bad"; "it would be good/bad if you did that"; "it is good/bad for him to talk to her"; "too much cholesterol is good/bad for your health"; "that is a good/bad knife"; "Jack is a good/bad thief"; "he's a good/bad man"; "it's good/bad that you came"; "it would be better/worse if you didn't"; "lettuce is better/worse for you than Oreos"; "my new can opener is better/worse than my old one"; "Mack is a better/worse thief than Jack"; "it's better/worse for it to end now, than for us to get caught later"; "best/worst of all, would be if they won the World Series and kept all of their players for next year"; "celery is the best/worst thing for your health"; "Mack is the best/worst thief around"

The word "value" doesn't appear anywhere on this list; it is full, however, of "good", "better", and "best", and correspondingly of "bad", "worse", and "worst". And these words are used in a number of different kinds of constructions, of which we may take these four to be the main exemplars:

1. Pleasure is good.

2. It is good that you came.

3. It is good for him to talk to her.

4. That is a good knife.

Many of the basic issues in the theory of value begin with questions or assumptions about how these various kinds of claim are related to one another. Some of these are introduced in the next two sections, focusing in 1.1 on the relationship between our four kinds of sentences, and focusing in 1.2 on the relationship between "good" and "better", and between "good" and "bad".

Claims about good simpliciter are those which have garnered the most attention in moral philosophy. This is partly because as it is usually understood, these are the "good" claims that consequentialists hold to have a bearing on what we ought to do. Consequentialism, so understood, is the view that you ought to do whatever action is such that it would be best if you did it. This leaves, however, a wide variety of possible theories about how such claims are related to other kinds of "good" claim.

1.1.1 Good Simpliciter and Good For

For example, consider a simple point of view theory, according to which what is good simpliciter differs from what is good for Jack, in that being good for Jack is being good from a certain point of view - Jack's - whereas being good simpliciter is being good from a more general point of view - the point of view of the universe (compare Nagel [1985]). The point of view theory reduces both good for and good simpliciter to good from the point of view of, and understands good simpliciter claims as about the point of view of the universe. One problem for this view is to make sense of what sort of thing points of view could be, such that Jack and the universe are both the kinds of thing to have one.

Rather than accounting for either of goodness simpliciter or goodness- for in terms of the other, some philosophers have taken one of these seriously at the expense of the other. For example, Philippa Foot [1985] gives an important but compressed argument that apparent talk about what is good simpliciter can be made sense of as elliptical talk about what is good for some unmentioned person, and Foot's view can be strengthened (compare Shanklin [2011], Finlay [2014]) by allowing that apparent good simpliciter claims are often generically quantified statements about what is, in general, good for a person. Thomson [2008] famously defends a similar view.

G.E. Moore [1903], in contrast, struggled to make sense of good-for claims. In his refutation of egoism, Moore attributed to ethical egoists the theory that what is good for Jack (or "in Jack's good") is just what is good and in Jack's possession, or alternatively, what it is good that Jack possesses. Moore didn't argue against these theses directly, but he did show that they cannot be combined with universalizable egoism. It is now generally recognized that to avoid Moore's arguments, egoists need only to reject these analyses of good for, which are in any case unpromising (Smith [2003]).

1.1.2 Attributive Good

See the

Supplement on Four Complications about Attributive Good

for further complications that arise when we consider the attributive sense of "good".

Some philosophers have used the examples of attributive good and good for in order to advance arguments against noncognitivist metaethical theories (See the entry cognitivism and non-cognitivism). The basic outlines of such an argument go like this: noncognitivist theories are designed to deal with good simpliciter, but have some kind of difficulties accounting for attributive good or for good for. Hence, there is a general problem with noncognitivist theories, or at least a significant lacuna they leave. It has similarly been worried that noncognitivist theories will have problems accounting for so-called "agent-relative" value [see section 4], again, apparently, because of its relational nature. There is no place to consider this claim here, but note that it would be surprising if relational uses of "good" like these were in fact a deep or special problem for noncognitivism; Hare's account in The Language of Morals (Hare [1952]) was specifically about attributive uses of "good", and it is not clear why relational noncognitive attitudes should be harder to make sense of than relational beliefs.

1.1.3 Relational Strategies

In an extension of the strategies just discussed, some theorists have proposed views of "good" which aspire to treat all of good simpliciter, good for, and attributive good as special cases. A paradigm of this approach is the "end-relational" theory of Paul Ziff [1960] and Stephen Finlay [2004], [2014]. According to Ziff, all claims about goodness are relative to ends or purposes, and "good for" and attributive "good" sentences are simply different ways of making these purposes (more or less) explicit. Talk about what is good for Jack, for example, makes the purpose of Jack's being happy (say) explicit, while talk about what is a good knife makes our usual purposes for knives (cutting things, say) explicit. The claim about goodness is then relativized accordingly.

Views adopting this strategy need to develop in detail answers to just what, exactly, the further, relational, parameter on "good" is. Some hold that it is ends, while others say things like "aims". A filled-out version of this view must also be able to tell us the mechanics of how these ends can be made explicit in "good for" and attributive "good" claims, and needs to really make sense of both of those kinds of claim as of one very general kind. And, of course, this sort of view yields the prediction that non-explicitly relativized "good" sentences - including those used throughout moral philosophy - are really only true or false once the end parameter is specified, perhaps by context.

This means that this view is open to the objection that it fails to account for a central class of uses of "good" in ethics, which by all evidence are non-relative, and for which the linguistic data do not support the hypothesis that they are context-sensitive. J.L. Mackie held a view like this one and embraced this result - Mackie's [1977] error theory about "good" extended only to such putative non-relational senses of "good". Though he grants that there are such uses of "good", Mackie concludes that they are mistaken. Finlay [2014], in contrast, argues that he can use ordinary pragmatic effects in order to explain the appearances. The apparently non-relational senses of "good", Finlay argues, really are relational, and his theory aspires to explain why they seem otherwise.

1.1.4 What's Special About Value Claims

According to a more skeptical view, sentences like "pleasure is good" do not express a distinctive kind of claim at all, but are merely what you get when you take a sentence like "pleasure is good for Jill to experience", generically quantify out Jill, and ellipse "to experience". Following an idea also developed by Finlay [2014], Robert Shanklin [2011] argues that in general, good-for sentences pattern with experiencer adjectives like "fun", which admit of these very syntactic transformations: witness "Jack is fun for Jill to talk to", "Jack is fun to talk to", "Jack is fun". This view debunks the issue over which the views discussed in the last paragraph disagree, for it denies that there is any such distinct topic for value claims to be about. (It may also explain the failures of comparative forms, above, on the basis of differences in the elided material.)

On a natural view, the relationship between "good", "better", and "best" would seem to be the same as that between "tall", "taller", and "tallest". "Tall" is a gradable adjective, and "taller" is its comparative form. On standard views, gradable adjectives are analyzed in terms of their comparative form. At bottom is the relation of being taller than, and someone is the tallest woman just in case she is taller than every woman. Similarly, someone is tall, just in case she is taller than a contextually appropriate standard (Kennedy [2005]), or taller than sufficiently many (this many be vague) in some contextually appropriate comparison class.

Much moral philosophy appears to assume that things are very different for "good", "better", and "best". Instead of treating "better than" as basic, and something as being good just in case it is better than sufficiently many in some comparison class, philosophers very often assume, or write as if they assume, that "good" is basic. For example, many theorists have proposed analyses of what it is to be good which are incompatible with the claim that "good" is to be understood in terms of "better". In the absence of some reason to think that "good" is very different from "tall", however, this may be a very peculiar kind of claim to make, and it may distort some other issues in the theory of value.

1.2.2 Value

Moreover, it is difficult to see how one could do things the other way around, and understand "better" in terms of "good". Jon is a better sprinter than Jan not because it is more the case that Jon is a good sprinter than that Jan is a good sprinter - they are both excellent sprinters, so neither one of these is more the case than the other. It is, however, possible to see how to understand both "good" and "better" in terms of value. If good is to better as tall is to taller, then the analogue of value should intuitively be height. One person is taller than another just in case her height is greater; similarly, one state of affairs is better than another just in case its value is greater. If we postulate something called "value" to play this role, then it is natural (though not obligatory) to identify value with amounts of values - amounts of things like pleasure or knowledge, which "value" claims claim to be good.

But this move appears to be implausible or unnecessary when applied to attributive "good". It is not particularly plausible that there is such a thing as can-opener value, such that one can-opener is better than another just in case it has more can-opener value. In general, not all comparatives need be analyzable in terms of something like height, of which there can be literally more or less. Take, for example, the case of "scary". The analogy with height would yield the prediction that if one horror film is scarier than another, it is because it has more of something - scariness - than the other. This may be right, but it is not obviously so. If it is not, then the analogy need not hold for "good" and its cognates, either. In this case, it may be that being better than does not merely amount to having more value than.

These questions, moreover, are related to others. For example, "better" would appear to be the inverse relation of "worse". A is better than B just in case B is worse than A. So if "good" is just "better than sufficiently many" and "bad" is just "worse than sufficiently many", all of the interesting facts in the neighborhood would seem to be captured by an assessment of what stands in the better than relation to what. The same point goes if to be good is just to be better than a contextually set standard. But it has been held by many moral philosophers that an inventory of what is better than what would still leave something interesting and important out: what is good.

If this is right, then it is one important motivation for denying that "good" can be understood in terms of "better". But it is important to be careful about this kind of argument. Suppose, for example, that, as is commonly held about "tall", the relevant comparison class or standard for "good" is somehow supplied by the context of utterance. Then to know whether "that is good" is true, you do need to know more than all of the facts about what is better than what - you also need to know something about the comparison class or standard that is supplied by the context of utterance. The assumption that "good" is context-dependent in this way may therefore itself be just the kind of thing to explain the intuition which drives the preceding argument.

Traditional axiology seeks to investigate what things are good, how good they are, and how their goodness is related to one another. Whatever we take the "primary bearers" of value to be, one of the central questions of traditional axiology is that of what stuffs are good: what is of value.

2.1.1 What is Intrinsic Value?

Philosophers' adoption of the term "intrinsic" for this distinction reflects a common theory, according to which whatever is non-instrumentally good must be good in virtue of its intrinsic properties. This idea is supported by a natural argument: if something is good only because it is related to something else, the argument goes, then it must be its relation to the other thing that is non-instrumentally good, and the thing itself is good only because it is needed in order to obtain this relation. The premise in this argument is highly controversial (Schroeder [2005]), and in fact many philosophers believe that something can be non-instrumentally good in virtue of its relation to something else. Consequently, sometimes the term "intrinsic" is reserved for what is good in virtue of its intrinsic properties, or for the view that goodness itself is an intrinsic property, and non-instrumental value is instead called "telic" or "final" (Korsgaard [1983]). I'll stick to "intrinsic", but keep in mind that intrinsic goodness may not be an intrinsic property, and that what is intrinsically good may turn out not to be so in virtue of its intrinsic properties.

See the

Supplement on Atomism/Holism about Value

for further discussion of the implications of the assumption that intrinsic value supervenes on intrinsic properties.

2.1.2 What is the Intrinsic/Instrumental Distinction Among?

I have assumed, here, that the intrinsic/instrumental distinction is among what I have been calling "value claims", such as "pleasure is good", rather than among one of the other kinds of uses of "good" from part 1. It does not make sense, for example, to say that something is a good can opener, but only instrumentally, or that Sue is a good dancer, but only instrumentally. Perhaps it does make sense to say that vitamins are good for Jack, but only instrumentally; if that is right, then the instrumental/intrinsic distinction will be more general, and it may tell us something about the structure of and relationship between the different senses of "good", to look at which uses of "good" allow an intrinsic/instrumental distinction.

It is sometimes said that consequentialists, since they appeal to claims about what is good simpliciter in their explanatory theories, are committed to holding that states of affairs are the "primary" bearers of value, and hence are the only things of intrinsic value. This is not right. First, consequentialists can appeal in their explanatory moral theory to facts about what state of affairs would be best, without holding that states of affairs are the "primary" bearers of value; instead of having a "good-first" theory, they may have a "value-first" theory (see section 1.1.4), according to which states of affairs are good or bad in virtue of there being more things of value in them. Moreover, even those who take a "good-first" theory are not really committed to holding that it is states of affairs that are intrinsically valuable; states of affairs are not, after all, something that you can collect more or less of. So they are not really in parallel to pleasure or knowledge.

For more discussion of intrinsic value, see the entry on intrinsic vs. extrinsic value.

One of the oldest questions in the theory of value is that of whether there is more than one fundamental (intrinsic) value. Monists say "no", and pluralists say "yes". This question only makes sense as a question about intrinsic values; clearly there is more than one instrumental value, and monists and pluralists will disagree, in many cases, not over whether something is of value, but over whether its value is intrinsic. For example, as important as he held the value of knowledge to be, Mill was committed to holding that its value is instrumental, not intrinsic. G.E. Moore disagreed, holding that knowledge is indeed a value, but an intrinsic one, and this expanded Moore's list of basic values. Mill's theory famously has a pluralistic element as well, in contrast with Bentham's, but whether Mill properly counts as a pluralist about value depends on whether his view was that there is only one value - happiness - but two different kinds of pleasure which contribute to it, one more effectively than the other, or whether his view was that each kind of pleasure is a distinctive value. This point will be important in what follows.

2.2.1 Ontology and Explanation

At least three quite different sorts of issues are at stake in this debate. First is an ontological/explanatory issue. Some monists have held that a plural list of values would be explanatorily unsatisfactory. If pleasure and knowledge are both values, they have held, there remains a further question to be asked: why? If this question has an answer, some have thought, it must be because there is a further, more basic, value under which the explanation subsumes both pleasure and knowledge. Hence, pluralist theories are either explanatorily inadequate, or have not really located the basic intrinsic values.

This argument relies on a highly controversial principle about how an explanation of why something is a value must work - a very similar principle to that which was appealed to in the argument that intrinsic value must be an intrinsic property [section 2.1.1]. If this principle is false, then an explanatory theory of why both pleasure and knowledge are values can be offered which does not work by subsuming them under a further, more fundamental value. Reductive theories of what it is to be a value satisfy this description, and other kinds of theory may do so, as well (Schroeder [2005]). If one of these kinds of theory is correct, then even pluralists can offer an explanation of why the basic values that they appeal to are values.

2.2.2 Revisionary Commitments?

Moreover, against the monist, the pluralist can argue that the basic posits to which her theory appeals are not different in kind from those to which the monist appeals; they are only different in number. This leads to the second major issue that is at stake in the debate between monists and pluralists. Monistic theories carry strong implications about what is of value. Given any monistic theory, everything that is of value must be either the one intrinsic value, or else must lead to the one intrinsic value. This means that if some things that are intuitively of value, such as knowledge, do not, in fact, always lead to what a theory holds to be the one intrinsic value (for example, pleasure), then the theory is committed to denying that these things are really always of value after all.

2.2.3 Incommensurability

The third important issue in the debate between monists and pluralists, and the most central over recent decades, is that over the relationship between pluralism and incommensurability. If one state of affairs is better than another just in case it contains more value than the other, and there are two or more basic intrinsic values, then it is not clear how two states of affairs can be compared, if one contains more of the first value, but the other contains more of the second. Which state of affairs is better, under such a circumstance? In contrast, if there is only one intrinsic value, then this can't happen: the state of affairs that is better is the one that has more of the basic intrinsic value, whatever that is.

See a more detailed discussion in the entry on value pluralism.

We have just seen that one of the issues at stake in the debate between monists and pluralists about value turns on the question (vaguely put) of whether values can be incomparable or incommensurable. This is consequently an area of active dispute in its own right. There are, in fact, many distinct issues in this debate, and sometimes several of them are run together.

2.3.1 Is there Weak Incomparability?

One of the most important questions at stake is whether it must always be true, for two states of affairs, that things would be better if the first obtained than if the second did, that things would be better if the second obtained than if the first did, or that things would be equally good if either obtained. The claim that it can sometimes happen that none of these is true is sometimes referred to as the claim of incomparability, in this case as applied to good simpliciter. Ruth Chang [2002] has argued that in addition to "better than", "worse than", and "equally good", there is a fourth "positive value relation", which she calls parity. Chang reserves the use of "incomparable" to apply more narrowly, to the possibility that in addition to none of the other three relations holding between them, it is possible that two states of affairs may fail even to be "on a par". However, we can distinguish between weak incomparability, defined as above, and strong incomparability, further requiring the lack of parity, whatever that turns out to be. Since the notion of parity is itself a theoretical idea about how to account for what happens when the other three relations fail to obtain, a question which I won't pursue here, it will be weak incomparability that will interest us here.

For example, one important argument against the incomparability of value was mentioned in the previous section. It is that incomparability would rule out the possibility of practical wisdom, because practical wisdom requires the ability to make correct choices even in complicated choice situations. Choices are presumably between actions, or between possible consequences of those actions. So it could be that attributive good is sometimes incomparable, because neither Mozart nor Rodin is a better artist than the other and they are not equally good, but that good simpliciter is always comparable, so that there is always an answer as to which of two actions would lead to an outcome that is better.

2.3.2 What Happens when there is Weak Incomparability?

Even once it is agreed that good simpliciter is incomparable in this sense, many theories have been offered as to what that incomparability involves and why it exists. One important constraint on such theories is that they not predict more incomparabilities than we really observe. For example, though Rodin may not be a better or worse artist than Mozart, nor equally good, he is certainly a better artist than Salieri - even though Salieri, like Mozart, is a better composer than Rodin. This is a problem for the idea that incomparability can be explained by value pluralism. The argument from value pluralism to incomparability suggested that it would be impossible to compare any two states of affairs where one contained more of one basic value and the other contained more of another. But cases like that of Rodin and Salieri show that the explanation of what is incomparable between Rodin and Mozart can't simply be that since Rodin is a better sculptor and Mozart is a better composer, there is no way of settling who is the better artist. If that were the correct explanation, then Rodin and Salieri would also be incomparable, but intuitively, they are not. Constraints like these can narrow down the viable theories about what is going on in cases of incomparability, and are evidence that incomparability is probably not going to be straightforwardly explained by value pluralism.

There are many other kinds of theses that go under the title of the incomparability or incommensurability of values. For example, some theories which posit lexical orderings are said to commit to "incomparabilities". Kant's thesis that rational agents have a dignity and not a price is often taken to be a thesis about a kind of incommensurability, as well. Some have interpreted Kant to be holding simply that respect for rational agents is of infinite value, or that it is to be lexically ordered over the value of anything else. Another thesis in the neighborhood, however, would be somewhat weaker. It might be that a human life is "above price" in the sense that killing one to save one is not an acceptable exchange, but that for some positive value of \(n\), killing one to save \(n\) would be an acceptable exchange. On this view, there is no single "exchange value" for a life, because the value of a human life depends on whether you are "buying" or "selling" - it is higher when you are going to take it away, but lower when you are going to preserve it. Such a view would intelligibly count as a kind of "incommensurability", because it sets no single value on human lives.

A more detailed discussion of the commensurability of values can be found in the entry on incommensurable values.

One of the biggest and most important questions about value is the matter of its relation to the deontic - to categories like right, reason, rational, just, and ought. According to teleological views, of which classical consequentialism and universalizable egoism are classic examples, deontic categories are posterior to and to be explained in terms of evaluative categories like good and good for. The contrasting view, according to which deontic categories are prior to, and explain, the evaluative categories, is one which, as Aristotle says, has no name. But its most important genus is that of "fitting attitude" accounts, and Scanlon's [1998] "buck-passing" theory is another closely related contemporary example.

Teleological theories are not, strictly speaking, theories about value. They are theories about right action, or about what one ought to do. But they are committed to claims about value, because they appeal to evaluative facts, in order to explain what is right and wrong, and what we ought to do - deontic facts. The most obvious consequence of these theories, is therefore that evaluative facts must not then be explained in terms of deontic facts. The evaluative, on such views, is prior to the deontic.

3.1.1 Classical Consequentialism

The most familiar sort of view falling under this umbrella is classical consequentialism, sometimes called (for reasons we'll see in section 3.3) "agent-neutral consequentialism". According to classical consequentialism, every agent ought always to do whatever action, out of all of the actions available to her at that time, is the one such that if she did it, things would be best. Not all defenders of consequentialism interpret it in such classical terms; other prominent forms of consequentialism focus on rules or motives, and evaluate actions only derivatively.

Classical consequentialism is sometimes supported by appeal to the intuition that one should always do the best action, and then the assumption that actions are only instrumentally good or bad - for the sake of what they lead to (compare especially Moore [1903]). The problem with this reasoning is that non-consequentialists can agree that agents ought always to do the best action. The important feature of this claim to recognize is that it is a claim not about intrinsic or instrumental value, but about attributive good. And as noted in section 2.1, "instrumental" and "intrinsic" don't really apply to attributive good. Just as how good of a can opener something is or how good of a torturer someone is does not depend on how good the world is, as a result of the fact that they exist, how good of an action something is need not depend on how good the world is, as a result that it happens. Indeed, if it did, then the evaluative standards governing actions would be quite different from those governing nearly everything else.

3.1.2 Problems in Principle vs. Problems of Implementation

Classical consequentialism, and its instantiation in the form of utilitarianism, has been well-explored, and its advantages and costs cannot be surveyed here. Many of the issues for classical consequentialism, however, are issues for details of its exact formulation or implementation, and not problems in principle with its appeal to the evaluative in order to explain the deontic. For example, the worry that consequentialism is too demanding has been addressed within the consequentialist framework, by replacing "best" with "good enough" - substituting a "satisficing" conception for a "maximizing" one (Slote [1989]). For another example, problems faced by certain consequentialist theories, like traditional utilitarianism, about accounting for things like justice can be solved by other consequentialist theories, simply by adopting a more generous picture about what sort of things contribute to how good things are (Sen [1982]).

In section 3.3 we'll address one of the most central issues about classical consequentialism: its inability to allow for agent-centered constraints. This issue does pose an in-principle general problem for the aspiration of consequentialism to explain deontic categories in terms of the evaluative. For more, see the entry on consequentialism and utilitarianism.

3.1.3 Other Teleological Theories

Universalizable egoism is another familiar teleological theory. According to universalizable egoism, each agent ought always to do whatever action has the feature that, of all available alternatives, it is the one such that, were she to do it, things would be best for her. Rather than asking agents to maximize the good, egoism asks agents to maximize what is good for them. Universalizable egoism shares many features with classical consequentialism, and Sidgwick found both deeply attractive. Many others have joined Sidgwick in holding that there is something deeply attractive about what consequentialism and egoism have in common - which involves, at minimum, the teleological idea that the deontic is to be explained in terms of the evaluative (Portmore [2005]).

Of course, not all teleological theories share the broad features of consequentialism and egoism. Classical Natural Law theories (Finnis [1980], Murphy [2001]) are teleological, in the sense that they seek to explain what we ought to do in terms of what is good, but they do so in a very different way from consequentialism and egoism. According to an example of such a Natural Law theory, there are a variety of natural values, each of which calls for a certain kind of distinctive response or respect, and agents ought always to act in ways that respond to the values with that kind of respect. For more on natural law theories, see the entry on the natural law tradition in ethics. And Barbara Hermann has prominently argued for interpreting Kant's ethical theory in teleological terms. For more on Herman's interpretation of Kant, see the entry on Kant's Moral Philosophy, especially section 13. Philip Pettit [1997] prominently distinguishes between values that we are called to "promote" and those which call for other responses. As Pettit notes, classical consequentialists hold that all values are to be promoted, and one way of thinking of some of these other kinds of teleological theories is that like consequentialism they explain what we ought to do in terms of what is good, but unlike consequentialism they hold that some kinds of good call for responses other than promotion.

3.2.1 Two Fitting Attitudes Accounts

Different Fitting Attitudes accounts, however, work by appealing to different deontic concepts. Some of the problems facing Fitting Attitudes views can be exhibited by considering a couple exemplars. According to a formula from Sidgwick, for example, the good is what ought to be desired. But this slogan is not by itself very helpful until we know more: desired by whom? By everyone? By at least someone? By someone in particular? And for which of our senses of "good" does this seek to provide an account? Is it an account of good simpliciter, saying that it would be good if \(p\) just in case ____ ought to desire that \(p\), where "____" is filled in by whoever it is, who is supposed to have the desire? Or is it an account of "value" claims, saying that pleasure is good just in case pleasure ought to be desired by ____?

The former of these two accounts would fit in with the "good-first" theory from section 1.1.4; the latter would fit in with the "value-first" theory. We observed in section 1.1.4 that "value" claims don't admit of comparatives in the same way that other uses of "good" do; this is important here because if "better" simpliciter is prior to "good" simpliciter, then strictly speaking a "good-first" theorist needs to offer a Fitting Attitudes account of "better", rather than of "good". Such a modification of the Sidgwickian slogan might say that it would be better if \(p\) than if \(q\) just in case ____ ought to desire that \(p\) more than that \(q\) (or alternatively, to prefer \(p\) to \(q\)).

A further complication with the Scanlonian formula, is that appealing in the analysis to the bare existential claim that there are reasons to respond to something in one of these "certain ways" faces large difficulties. Suppose, for example, that there is some reason to respond in one of the "certain ways", but there are competing, and weightier, reasons not to, so that all things considered, responding in any of the "certain ways" would be a mistake. Plausibly, the thing under consideration should not turn out to be good in such a case. So even a view like Scanlon's, which appeals to reasons, may need, once it is more fully developed, to appeal to specific claims about the weight of those reasons.

3.2.2 The Wrong Kind of Reason

This issue has recently been the topic of much fruitful investigation, and investigators have drawn parallels between the kinds of reason to desire that are provided by these kinds of "external" incentives and familiar issues about pragmatic reasons for belief and the kind of reason to intend that exists in Gregory Kavka's Toxin Puzzle (Hieronymi [2005]). Focusing on the cases of desire, belief, and intention, which are all kinds of mental state, some have claimed that the distinction between the "right kind" and "wrong kind" of reason can be drawn on the basis of the distinction between "object-given" reasons, which refer to the object of the attitude, and "state-given" reasons, which refer to the mental state itself, rather than to its object (Parfit [2001], Piller [2006]). But questions have also been raised about whether the "object-given"/"state-given" distinction is general enough to really explain the distinction between reasons of the right kind and reasons of the wrong kind, and it has even been disputed whether the distinction tracks anything at all.

One reason to think that the distinction may not be general enough, is that situations very much like Wrong Kind of Reasons situations can arise even where no mental states are in play. For example, games are subject to norms of correctness. External incentives to cheat - for example, a credible threat from an evil demon that she will kill your family unless you do so - can plausibly not only provide you with reasons to cheat, but make it the case that you ought to. But just as such external incentives don't make it appropriate or correct to desire something bad, they don't make it a correct move of the game to cheat (Schroeder [2010]). If this is right, and the right kind/wrong kind distinction among reasons really does arise in a broad spectrum of cases, including ones like this one, it is not likely that a distinction that only applies to reasons for mental states is going to lie at the bottom of it.

Further discussion of fitting attitudes accounts of value and the wrong kind of reasons problem can be found in the entry on fitting attitude theories of value.

3.2.4 Application to the Varieties of Goodness

One significant attraction to Fitting Attitudes-style accounts, is that they offer prospects of being successfully applied to attributive good and good for, as well as to good simpliciter (Darwall [2002], Rönnow-Rasmussen [2009], Suikkanen [2009]). Just as reasons to prefer one state of affairs to another can underwrite one state of affairs being better than another, reasons to choose one can-opener over another can underwrite its being a better can opener than the other, and reasons to prefer some state of affairs for someone's sake can underwrite its being better for that person than another. For example, here is a quick sketch of what an account might look like, which accepts the good-first theory from section 1.1.4, holds as in section 1.1.2 that good simpliciter is a special case of attributive good, and understands attributive "good" in terms of attributive "better" and "good for" in terms of "better for":

Attributive better: For all kinds K, and things A and B, for A to be a better K than B is for the set of all of the right kind of reasons to choose A over B when selecting a K to be weightier than the set of all of the right kind of reasons to choose B over A when selecting a K.

Better for: For all things A, B, and C, A is better for C than B is just in case the set of all of the right kind of reasons to choose A over B on C's behalf is weightier than the set of all of the right kind of reasons to choose B over A on C 's behalf.

If being a good K is just being a better K than most (in some comparison class), and "it would be good if \(p\)" just means that \(p\)'s obtaining is a good state of affairs, and value claims like "pleasure is good" just mean that other things being equal, it is better for there to be more pleasure, then this pair of accounts has the right structure to account for the full range of "good" claims that we have encountered. But it also shows how the various senses of "good" are related, and allows that even attributive good and good for have, at bottom, a common shared structure. So the prospect of being able to offer such a unified story about what the various senses of "good" have in common, though not the exclusive property of the Fitting Attitudes approach, is nevertheless one of its attractions.

3.3.1 Agent-Centered Constraints

The most central, in-principle problem for classical consequentialism is the possibility of what are called agent-centered constraints (Scheffler [1983]). It has long been a traditional objection to utilitarian theories that because they place no intrinsic disvalue on wrong actions like murder, they yield the prediction that if you have a choice between murdering and allowing two people to die, it is clear that you should murder. After all, other things being equal, the situation is stacked 2-to-1 - there are two deaths on one side, but only one death on the other, and each death is equally bad.

Consequentialists who hold that killings of innocents are intrinsically bad can avoid this prediction. As long as a murder is at least twice as bad as an ordinary death not by murder, consequentialists can explain why you ought not to murder, even in order to prevent two deaths. So there is no in-principle problem for consequentialism posed by this sort of example; whether it is an issue for a given consequentialist depends on her axiology: on what she thinks is intrinsically bad, and how bad she thinks it is.

But the problem is very closely related to a genuine problem for consequentialism. What if you could prevent two murders by murdering? Postulating an intrinsic disvalue to murders does nothing to account for the intuition that you still ought not to murder, even in this case. But most people find it pre-theoretically natural to assume that even if you should murder in order to prevent thousands of murders, you shouldn't do it in order to prevent just two. The constraint against murdering, on this natural intuition, goes beyond the idea that murders are bad. It requires that the badness of your own murders affects what you should do more than it affects what others should do in order to prevent you from murdering. That is why it is called "agent-centered".

3.3.2 Agent-Relative Value

The problem with agent-centered constraints is that there seems to be no single natural way of evaluating outcomes that yields all of the right predictions. For each agent, there is some way of evaluating outcomes that yields the right predictions about what she ought to do, but these rankings treat that agent's murders as contributing more to the badness of outcomes than other agents' murders. So as a result, an incompatible ranking of outcomes appears to be required in order to yield the right predictions about what some other agent ought to do - namely, one which rates his murders as contributing more to the badness of outcomes than the first agent's murders. (The situation is slightly more complicated - Oddie and Milne [1991] prove that under pretty minimal assumptions there is always some agent-neutral ranking that yields the right consequentialist predictions, but their proof does not show that this ranking has any independent plausibility, and Nair [2014] argues that it cannot be an independently plausible account of what is a better outcome.)

As a result of this observation, philosophers have postulated a thing called agent-relative value. The idea of agent-relative value is that if the better than relation is relativized to agents, then outcomes in which Franz murders can be worse- relative-to Franz than outcomes in which Jens murders, even though outcomes in which Jens murders are worse-relative-to Jens than outcomes in which Franz murders. These contrasting rankings of these two kinds of outcomes are not incompatible, because each is relativized to a different agent - the former to Franz, and the latter to Jens.

The idea of agent-relative value is attractive to teleologists, because it allows a view that is very similar in structure to classical consequentialism to account for constraints. According to this view, sometimes called Agent-Relative Teleology or Agent-Centered Consequentialism, each agent ought always to do what will bring about the results that are best-relative-to her. Such a view can easily accommodate an agent-centered constraint not to murder, on the assumption that each agent's murders are sufficiently worse-relative-to her than other agent's murders are (Sen [1983], Portmore [2007]).

Some philosophers have claimed that Agent-Relative Teleology is not even a distinct theory from classical consequentialism, holding that the word "good" in English picks out agent-relative value in a context-dependent way, so that when consequentialists say, "everyone ought to do what will have the best results", what they are really saying is that "everyone ought to do what will have the best-relative-to-her results" (Smith [2003]). And other philosophers have suggested that Agent-Relative Teleology is such an attractive theory that everyone is really committed to it (Dreier [1996]). These theses are bold claims in the theory of value, because they tell us strong and surprising things about the nature of what we are talking about, when we use the word, "good".

3.3.3 Problems and Prospects

In fact, it is highly controversial whether there is even such a thing as agent-relative value in the first place. Agent-Relative Teleologists typically appeal to a distinction between agent-relative and agent-neutral value, but others have contested that no one has ever successfully made such a distinction in a theory-neutral way (Schroeder [2007]). Moreover, even if there is such a distinction, relativizing "good" to agents is not sufficient to deal with all intuitive cases of constraints, because common sense allows that you ought not to murder, even in order to prevent yourself from murdering twice in the future. In order to deal with such cases, "good" will need to be relativized not just to agents, but to times (Brook [1991]). Yet a further source of difficulties arises for views according to which "good" in English is used to make claims about agent-relative value in a context-dependent way; such views fail ordinary tests for context-dependence, and don't always generate the readings of sentences which their proponents require.

One of the motivations for thinking that there must be such a thing as agent-relative value comes from proponents of Fitting Attitudes accounts of value, and goes like this: if the good is what ought to be desired, then there will be two kinds of good. What ought to be desired by everyone will be the "agent-neutral" good, and what ought to be desired by some particular person will be the good relative-to that person. Ancestors of this idea can be found in Sidgwick and Ewing, and it has found a number of contemporary proponents. Whether it is right will turn not only on whether Fitting Attitudes accounts turn out to be correct, but on what role the answer to the questions, "who ought?" or "whose reasons?" plays in the shape of an adequate Fitting Attitudes account. All of these issues remain unresolved.

The questions of whether there is such a thing as agent-relative value, and if so, what role it might play in an agent-centered variant on classical consequentialism, are at the heart of the debate between consequentialists and deontologists, and over the fundamental question of the relative priority of the evaluative versus the deontic. These are large and open questions, but as I hope I've illustrated here, they are intimately interconnected with a very wide range of both traditional and non-traditional questions in the theory of value, broadly construed.

Brook, Richard, 1991. "Agency and Morality", Journal of Philosophy, 88: 190-212.

Brown, Campbell, 2007. "Two Kinds of Holism About Values", Philosophical Quarterly, 57: 456-463.

Chang, Ruth, 2002. "The Possibility of Parity", Ethics, 112: 659-688.

Crisp, Roger, 2000. "Review of Jon Kupperman, Value ... and what Follows", Philosophy, 75: 458-462.

Dancy, Jonathan, 2004. Ethics Without Principles, Oxford: Oxford University Press.

Darwall, Stephen, 2002. Welfare and Rational Care, Princeton: Princeton University Press.

Dreier, James, 1996. "Accepting Agent-Centered Norms", Australasian Journal of Philosophy, 74: 409-422.

Ewing, A.C., 1947. The Definition of Good, London: Macmillan.

Finlay, Stephen, 2004. "The Conversational Practicality of Value Judgment", The Journal of Ethics, 8: 205-223.

---, 2014. A Confusion of Tongues, New York: Oxford University Press.

Finnis, John, 1980. Natural Law and Natural Rights, Oxford: Oxford University Press.

Foot, Philippa, 1985. "Utilitarianism and the Virtues", Mind, 94(2): 196-209.

Geach, Peter, 1956. "Good and Evil", Analysis, 17: 33-42.

Hare, R.M., 1952. The Language of Morals, Oxford: Oxford University Press.

Hieronymi, Pamela, 2005. "The Wrong Kind of Reason", The Journal of Philosophy, 102: 437-457.

Kavka, Gregory, 1983. "The Toxin Puzzle", Analysis, 43: 33-36.

Korsgaard, Christine, 1983. "Two Distinctions in Goodness", Philosophical Review, 92: 169-195.

Mackie, J.L., 1977. Ethics: Inventing Right and Wrong, New York: Penguin.

McHugh, Conor, and Jonathan Way, 2016. "Fittingness First", Ethics, 126(3): 575-606.

Mill, John Stuart, 1861. Utilitarianism, in Collected Works of John Stuart Mill (Volume 29), J. M. Robson (ed.), Toronto: University of Toronto Press, pp. 371-577.

Moore, G.E., 1993. Principia Ethica, revised edn. Cambridge: Cambridge University Press.

Murphy, Mark, 2001. Natural Law and Practical Rationality, Cambridge: Cambridge University Press.

Nagel, Thomas, 1985. The View From Nowhere, Oxford: Oxford University Press.

Nair, Shyam, 2014. "A Fault Line in Ethical Theory", Philosophical Perspectives, 28: 173-200.

Oddie, Graham, and Peter Milne, 1991. "Act and Value: Expectation and the Representability of Moral Theories", Theoria, 57: 42-76.

Parfit, Derek, 2001. "Rationality and Reasons", in Dan Egonsson, et al. (eds.), Exploring Practical Philosophy, Aldershot: Ashgate, pp. 17-39.

Pettit, Philip, 1997. "The Consequentialist Perspective", in M. Baron, P. Pettit, and M. Slote, eds., Three Methods of Ethics. Oxford: Blackwell, pp. 92-174.

Piller, Christian, 2006. "Content-Related and Attitude-Related Reasons for Preferences", Philosophy, 81: 155-182.

Portmore, Douglas, 2005. "Combining Teleological Ethics with Evaluator Relativism: A Promising Result", Pacific Philosophical Quarterly, 86: 95-113.

---, 2007. "Consequentializing Moral Theories", Pacific Philosophical Quarterly, 88: 39-73.

Rabinowicz, Wlodek, and Toni Rönnow-Rasmussen, 2004. "The Strike of the Demon: On Fitting Pro-Attitudes and Value", Ethics, 114: 391-423.

Rawls, John, 1971. A Theory of Justice, Cambridge, MA: Harvard University Press.

Rönnow-Rasmussen, Toni, 2009. Personal Value, Oxford: Oxford University Press.

Scanlon, T.M., 1998. What We Owe to Each Other, Cambridge, MA: Harvard University Press.

Scheffler, Samuel, 1983. The Rejection of Consequentialism, Oxford: Oxford University Press.

Schroeder, Mark, 2005. Cudworth and Normative Explanations. Journal of Ethics and Social Philosophy, vol 1, issue 3. www.jesp.org.

---, 2007. "Teleology, Agent-Relative Value, and 'Good'", Ethics, 116: 265-295.

---, 2010. "Value and the Right Kind of Reason", Oxford Studies in Metaethics, 5: 25-55.

Sen, Amartya, 1982. "Rights and Agency", Philosophy and Public Affairs, 11: 3-39.

---, 1983. "Evaluator Relativity and Consequential Evaluation", Philosophy and Public Affairs, 12: 113-132.

Shanklin, Robert, 2011. On Good and 'Good', Ph.D. Dissertation, University of Southern California.

Sidgwick, Henry, 1907. The Methods of Ethics, 7th edition, Indianapolis: Hackett.

Slote, Michael, 1989. Beyond Optimizing, Cambridge, MA: Harvard University Press.

Smart, J.J.C. and Bernard Williams, 1973. Utilitarianism: For and Against, Cambridge: Cambridge University Press.

Smith, Michael, 2003. "Neutral and Relative Value After Moore", Ethics, 113: 576-598.

Suikkanen, Jussi, 2009. "Buck-Passing Accounts of Value", Philosophy Compass, 4: 768-779.

Szabo, Zoltan, 2001. "Adjectives in Context", in Kiefer, Kenesei, and Harnish (eds.), Perspectives on Semantics, Pragmatics, and Discourse, John Benjamins Publishing Co, pp. 119-146.

Thomson, Judith Jarvis, 2008. Normativity, Chicago: Open Court.

Ziff, Paul, 1960. Semantic Analysis, Ithaca, NY: Cornell University Press.

Anomaly, Jonathan, 2008. "Internal Reasons and the Ought-Implies-Can Principle", Philosophical Forum, 39: 469-83.

Bradley, Ben, 2006. "Two Concepts of Intrinsic Value", Ethical Theory and Moral Practice, 9: 111-130.

Broome, John, 1997. "Is Incommensurability vagueness?", in R. Chang (ed.), Incommensurability, Incomparability, and Practical Reasoning, Cambridge, Mass: Harvard University Press, pp. 67-89.

Bykvist, Krister, 2009. "No Good Fit: Why the Fitting-Attitude Analysis of Value Fails", Mind, 118: 1-30.

Carlson, Erik, 1995. Consequentialism Reconsidered, Dordrecht: Kluwer.

Chang, Ruth, 1997. "Introduction", in R. Chang (ed.), Incommensurability, Incomparability, and Practical Reasoning, Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 1-34.

Crisp, Roger, 2005. "Value, Reasons, and the Structure of Justification: How to Avoid Passing the Buck", Analysis, 65: 80-85.

Dancy, Jonathan, 2003. "Are there Organic Unities?" Ethics, 113: 629-650.

D'Arms, Justin, and Daniel Jacobson, 2000. "Sentiment and Value", Ethics, 110: 722-748.

---, 2000b. "The Moralistic Fallacy: On the 'Appropriateness' of Emotions", Philosophy and Phenomenological Research, 61: 65-90.

Dorsey, Dale, 2012. "Intrinsic Value and the Supervenience Principle", Philosophical Studies, 157: 267-285.

Dreier, James, 1993. "The Structure of Normative Theories", The Monist, 76: 22-40.

---, 2004. "Why Ethical Satisficing Makes Sense and Rational Satisficing Doesn't", in Michael Byron (ed.), Satisficing and Maximizing, Cambridge: Cambridge University Press, pp. 131-154.

Fletcher, Guy, 2008. "Mill, Moore, and Intrinsic Value", Social Theory and Practice, 34: 517-532.

Heathwood, Chris, 2008. "Fitting Attitudes and Welfare", Oxford Studies in Metaethics, 3: 47-73.

Hurka, Tom, 2010. "Asymmetries in Value", Noûs, 44: 199-223.

Kagan, Shelly, 1989. The Limits of Morality, Oxford: Oxford University Press.

Kamm, Frances, 1989. "Harming Some to Save Others", Philosophical Studies, 57: 227-260.

Kant, Immanuel, 1785. Groundwork for the Metaphysics of Morals, Mary Gregor, trans. Cambridge: Cambridge University Press, 1997.

Kraut, Richard, 2007. What is Good and Why: The Ethics of Well-Being, Cambridge, MA: Harvard University Press.

Langton, Rae, 2007. "Objective and Unconditioned Value", Philosophical Review, 116: 157-185.

Lemos, Noah, 1994. Intrinsic Value, Cambridge: Cambridge University Press.

Louise, Jennie, 2004. "Relativity of Value and the Consequentialist Umbrella", Philosophical Quarterly, 54: 518-536.

Nagel, Thomas, 1970. The Possibility of Altruism, Princeton: Princeton University Press.

Olson, Jonas, 2009. "Fitting Attitudes Analyses of Value and the Partiality Challenge", Ethical Theory and Moral Practice, 12: 365-378.

Parfit, Derek, 1984. Reasons and Persons, Oxford: Oxford University Press.

Pettit, Philip, 1997. "The Consequentialist Perspective", in Baron, Pettit, and Slote, Three Methods of Ethics, Oxford: Blackwell, pp. 92-174.

Perry, R.B., 1926. General Theory of Value, New York: Longmans, Green & Co.

Rabinowicz, Wlodek, 2008. "Value Relations", Theoria, 74: 18-49.

Raz, Joseph, 1999. Engaging Reason: On the Theory of Value and Action, Oxford: Oxford University Press.

Ross, W.D., 1930. The Right and The Good, Oxford: Oxford University Press.

Stocker, Michael, 1990. Plural and Conflicting Values, Oxford: Oxford University Press.

Thomson, Judith Jarvis, 2001. Goodness and Advice, Princeton: Princeton University Press.

Urmson, J.O., 1967. The Emotive Theory of Ethics, New York: Oxford University Press.

Väyrynen, Pekka, 2006. "Resisting the Buck-Passing Account of Value", Oxford Studies in Metaethics, 1: 295-324.

Wedgwood, Ralph, 2009. "Intrinsic Values and Reasons for Action", in Ernest Sosa and Enrique Villanueva (eds.), Philosophical Issues, 19: 321-342.

Zimmerman, Michael, 2001. The Nature of Intrinsic Value, Lanham, MD: Rowman and Littlefield.

# data[].attributes.attachment_link.description
The theory of value begins with a subject matter.

# data[].attributes.body
Карта

# data[].attributes.attachment_link.title
Ценности и история

# data[].attributes.body
Карта

# data[].attributes.attachment_link.title
Понятие и природа ценностей

# data[].attributes.body
Карта:

# data[].attributes.attachment_link.title
Теории ценностей в философии

# data[].attributes.attachment_caption
Что такое ценность? 

# data[].attributes.attachment_link.title
Что такое ценность? Очень кратко

# data[].attributes.attachment_caption
Ценность жизни: как это измерять

# data[].attributes.attachment_link.title
Ценность жизни: как это измерять

# data[].attributes.body
87-92 стр

# data[].attributes.body
https://drive.google.com/file/d/1mUGbErRA55zKuRcsdcDop_GMhl5sBg9c/view?usp=share_link
АКТУАЛЬНОСТЬ

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
ПОЛИНА СЕДОВА

# data[].attributes.attachment_link.title
актуальность.webm

# data[].attributes.body
http://library-of-materialist.ru/appraciations.htm

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Аксиология — это наука о ценностях. В ней рассматриваются различные ценностные отношения человека к миру (правда, изначально и по сей день, увы — с огромным перекосом в сторону исключительно этической проблематики). При этом ценности и ценностные отношения понимаются как нечто, тесно связанное (а то и прямо совпадающее) с оценками и оцениваниями. Да и сами последние практически всегда, когда о них заходит речь, обратным образом сводятся (или хотя бы адресуются) к аксиологическим эпифеноменам. Между тем оценочная деятельность — не ценностное отношение, приписывание объекту ценности — не его оценка. Возможны, конечно, и ценностные оценки (то есть оценивания ценностей), однако это лишь особая разновидность оценок, подавляющее большинство которых носит вовсе не ценностный характер.

Короче, в современной аксиологии (и науке вообще):

1) ценностное отношение смешивается с оценочной деятельностью ("ценение" — с оцениванием), тогда как это совершенно разные проявления активности субъекта: в одном случае объекту приписывается ценность, а в другом — выносится оценка;

2) оценочная деятельность не просто смешивается с ценностным отношением, но ещё и сводится только к нему, то есть к приписыванию объектам ценности или, в лучшем случае, к оцениванию ценностей (ценностным оценкам), тогда как в действительности оценивание ценностей — лишь частный вид оценивания, само же по себе последнее носит куда более общий характер;

3) ценностные отношения сводятся главным образом к этическому их типу, тогда как модальностей тут намного больше; одновременно ценностями этической модальности считаются только нормы этики, хотя спектр этих ценностей шире, а кроме (и хуже) того, — как раз этические-то нормы и не являются ценностями этической модальности.

Формальной задачей настоящей работы и является прояснение всех этих и ряда других тёмных обстоятельств. Ну а содержательно, по большому счёту, я, разумеется, имею своей главной целью разобраться в самом том, что представляют собой все указанные явления, то есть, с одной стороны, оценочная деятельность и оценки, а с другой — ценностные отношения и ценности. Это необходимо и для решения поставленной формальной задачи; данные разборки представляют интерес (причём, гораздо больший) и сами по себе. С этим — приступим к делу.

Глава первая. Оценивания и оценки

1. Сущность и "элементы" оценочной деятельности

ПЕРВИЧНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ Наш головной мозг ("разум") развился, в основном, как орудие приспособления человека к внешней среде (а не как орудие поддержания гомеостаза: последнюю задачу решают лишь древнейшие его отделы — на пару с ещё более древними спинным мозгом и эндокринной системой). Его функцией является управление поведением (которое и представляет собой активность в отношении среды). Это управление состоит из, грубо выражаясь, ориентации в среде (в основном, ситуационной, а не просто пространственной), решения вопроса о том, что нужно (и можно) сделать в данных обстоятельствах для достижения той или иной цели, и отдачи команд о действиях.

КОНКРЕТНОСТЬ СОПОСТАВЛЕНИЯ Помимо того, всякое сопоставление имеет всё-таки и некую "качественную" (я ставлю здесь и в ряде иных мест кавычки, подчёркивая тем самым, что закавыченные слова используются мной не в их буквальных значениях) определённость. То есть ту самую только что упомянутую конкретику процедуры. Сопоставляется всегда не только ЧТО-ТО с ЧЕМ-ТО, но и КАК-ТО, каким-то конкретным образом. Без этого КАК-ТО сопоставления просто не бывает, не может быть. Ведь всё, что есть (существует, бытийствует), есть лишь постольку, поскольку обладает некоей определённостью. Соответственно, и для бытия сопоставления как реальной процедуры необходимо наличие не одних лишь сопоставляемых объектов, но и конкретной определённости сопоставления.

Чем обусловливается эта последняя? Прежде всего — характером задачи, решаемой посредством сопоставления объектов, целью, которая преследуется. Цель задаёт средства и пути своего достижения. Например, мы толкуем о сопоставлении, целью которого является оценка, вынесение оценочного вердикта. Тем самым мы имеем дело с особым видом сопоставления — оцениванием, иначе именуемым "сравнение". Оценивание, то есть сопоставление оцениваемого с критерием оценки — это их сравнение. Что же это за разновидность сопоставления?

Сравнивать можно, во-первых, только то, что может быть поставлено на одну доску, что обладает каким-либо общим (присущим всем сравниваемым объектам) свойством (каковое обладание, кстати, именуется сходством). Как отмечает Б.Больцано,

"Мы сравниваем мыслимые под представлениями А, В, С,.. предметы, если указываем на какое-нибудь существующее между ними сходство"(2, с. 403). Сие следует понимать так, что обнаружение сходства является необходимой предпосылкой сравнения, но не самим оным.

Сравнение — это всегда сопоставление ПО ЧЕМУ-ТО, то бишь по некоему конкретному признаку. Сопоставлять объект А с объектом В можно, например, с целью выявления какой-то их связи (допустим, причинной или условной) или отношения (допустим, принадлежности или базиса и надстройки): при этом нет нужды в обладании сопоставляемыми объектами каким-либо общим (одним и тем же) свойством (то есть в их сходстве). Сравнение же как особый вид сопоставления — это сопоставление А и В по некоему общему для них (в смысле присущести каждому) свойству "х".
Во-вторых, сравнение по общему свойству является именно сРАВНением: в ходе его устанавливается не что иное, как равенство или неравенство объектов в обладании данным "х" (в случае фиксации неравенства возможным и актуальным становится ещё и установление его — этого неравенства — конкретного значения: равенство всегда одно, а неравенств много). Всё это — количественные характеристики. В сравнении выявляется не просто сходство или различие объектов, то есть обладание или необладание ими неким общим свойством. Данное выявление сходства или различия, конечно, тоже осуществляется посредством сопоставления, но — иного типа. В отношении собственно сравнения оно — предшествующая процедура: сходство (обладание общим свойством) есть, как отмечалось, его (сравнения) необходимая предпосылка (различное сравнивать нельзя). (Отсюда вышеприведённая мысль Больцано, если понимать его так, будто мы сравниваем непосредственно указанием на сходство, является ошибочным; сам Больцано, похоже, как раз и допускает такую ошибку: сие видно из того, что дальше он противопоставляет сравнению различение, то есть ставит его (сравнение) на место отождествления, выявления сходства; впрочем, понятно, что так получается лишь при строго научном понимании термина, в быту же мы пользуемся словом "сравнение" как попало — вплоть до такого расширительного его толкования, при котором его значение сливается со значением термина "сопоставление вообще"). В самом сравнении выявляется уже не обладание сопоставляемыми объектами общим свойством, а вторичное, чисто количественное сходство или различие (равенство или неравенство) этого свойства, прописанного по данным разным адресам.

В РЯДУ "ЭЛЕМЕНТОВ" ПРИБЫЛО Из написанного выше видно, что задействуемое в сравнении свойство "х" является не только "качественным", но одновременно и количественным признаком. Эти две его определённости слиты тут нераздельно. Такой особенный признак имеет и особое имя — "параметр".

Таким образом, в оценочной деятельности присутствуют не только оцениваемое (то, ЧТО сравнивается) и критерий оценки (то, С ЧЕМ сравнивается), но и то, ПО ЧЕМУ сравнивается. То есть параметр сравнения.

ОЦЕНКА И СООТНОШЕНИЕ Теперь взглянем на дело с другой стороны. Внимательнее приглядимся к феномену оценки. Что это такое? Как отмечалось, это наш вердикт, заключение по итогам сравнения. И не более того. В том смысле, что самой по себе никакой такой оценки в реальности нет. А что же тогда есть? Что является нам под видом оценки? Соотношение. Именно соотношения выявляются в такой разновидности сопоставления, как сравнение. Это они (наравне со сходствами, связями, отношениями и т.д.) существуют сами по себе (объективно) — до и помимо каких-либо сравнений (то бишь какой-либо нашей оценочной деятельности). Оценки же — это своего рода имена, понятия, то бишь словесные выражения (знаки, описания) соотношений (каковые, со своей стороны, выступают тут в роли денотатов). За всякой оценкой прячется (и порой, увы, весьма успешно) конкретное соотношение. Точнее, она и есть само это соотношение, вытащенное нами из его тёмного объективного бытия пред наши светлые познающие очи.

Разумеется, при этом и то и другое носит количественный характер. Любое соотношение — это всегда соотношение по количеству (определённого "качества"). Любая оценка (имя конкретного соотношения) содержит в себе количественные термины и толкует о расположении оцениваемого на некоей количественной шкале.

КАЖДОМУ СВЕРЧКУ — СВОЙ ШЕСТОК В повседневной речи термин "соотношение" часто используется для обозначения отношений, а то и вообще всего выявляемого посредством любых сопоставлений (то бишь якобы "соотнесений") одного с другим. Даже в научной среде отношения и соотношения почти никто толком не различает (в ту же кучу порой сваливают также связи со сходствами). Но каждый сверчок должен иметь свой шесток. При этом термину "соотношение", на мой взгляд, больше всего подходит денотат в виде той и только той реальности, которая описана выше, а именно: выявляемой сравнением (впрочем, опять-таки — при строгом понимании теперь уже самого данного термина).

ОТЛИЧИЯ СРАВНЕНИЯ ОТ ДРУГИХ ТИПОВ СОПОСТАВЛЕНИЙ Итак, сравнение — это сопоставление объектов по величинам общего им свойства в целях выявления конкретного соотношения этих величин, предстающего в итоге в виде оценки ("выше", "ниже", "а хрен его разберёшь"). Подчёркиваю обязательность каждого из этих его отличительных признаков.

Или взять само выявление сходства объектов, которое тоже происходит посредством их особого сопоставления — на предмет обнаружения присущести им одного и того же свойства. Это уже как будто бы точно сопоставление по свойству. Однако — совсем не такое, как в случае сравнения. Не по величине указанного свойства, а по обладанию им вообще. Выявление присущести некоего свойства "х" сопоставляемым объектам не есть соотнесение "порций" этого (заведомо наличного и там, и там) свойства, "прописанных" пообъектно. О величинах каких-либо свойств тут нет и речи.

Возможны, конечно, такие утверждения, как "А больше сходно, чем В" или "А и В в большой степени сходны". Однако в обоих данных случаях за кулисами прячется некий третий объект С, с которым и производится сравнение. Первое утверждение легко расшифровывается как "А больше сходно с С, чем В". По числу общих свойств. Или по величине общего свойства "х". Второе утверждение ("А и В сходны в большой степени") лучше замаскировано, но, тем не менее, на деле тоже отсылает к какой-то норме(тому же С), если так можно выразиться, средней величине (хотя за норму далеко не всегда принимается нечто среднее), относительно которой данное сходство есть сходство именно в большой, а не в малой степени (естественно, опьянения). В этих двух случаях, само собой, налицо сравнения и оценки.

Тогда, может быть, оценку представляет собой хотя бы вердикт "сходно" ("несходно") — со всеми его синонимами типа "такое же, как", "то же самое, что" и пр.? Вдруг для этого (для бытия в качестве оценки) достаточно уже одного сопоставления по свойству (то есть сходства со сравнением в данном аспекте)? Ведь когда мы говорим"А и В сходны", нередко возникает такое "ощущение", что мы вроде бы как оцениваем их (приравниваем друг к другу). Однако каков буквальный смысл сего вердикта? Он таков: "А и В обладают одним и тем же свойством "х"". Это уже куда меньше похоже на оценку А через В (или В через А). Тут налицо лишь суждение об обладании. Тогда откуда же берётся указанное "ощущение"? Хитрость в том, что равенство есть частный случай сходства (как отмечалось, это сходство по количеству), отчего мы и норовим понять второе как первое, то бишь заключение о сходстве — как вердикт о равенстве. Отсюда проистекает аллюзия, возникает ассоциация, что данное заключение — оценка. Однако далеко не всякое сходство есть равенство: большинство сходств носит неколичественный характер (в том смысле, что объекты тут сопоставляются не по величине). Соответственно, выявления таких сходств (а также и сходств сходств — вплоть до понятия "сходство вообще", в котором снимается любая конкретная, в том числе и количественная определённость) — не оценивание, заключения по ним — не оценки. (О другой причине понимания выражения "А сходно с В" как оценки будет рассказано много ниже).

Так что, повторяю: типов сопоставлений много, и каждый из них определяется наособицу. Для сравнения характерно то, что оно принадлежит к роду сопоставлений по количеству "качества", выявляя при этом соотношение, данное нам в виде оценки.

ОТОЖДЕСТВЛЕНИЕ И ОБОБЩЕНИЕ Кстати, поясню значения ещё двух важных терминов. Выше я уже написал, что обладание объектами общим свойством именуется их сходством (для обозначения абсолютного сходства используют специальное имя "тождество", но его нельзя принять без оговорок), а необладание, соответственно, именуется несходством или различием. В свою очередь, сам процесс выявления сходства объектов называется их отождествлением (хотя точнее было бы воспользоваться термином "осходствливание"), а выявление несходства (различия) — различением. Далее, процесс отождествления распадается на подвиды — в соответствии с характером тех объектов, сходство которых устанавливается. Конечно, возможны его различения и по другим основаниям, но они попросту не проводятся. И даже по указанному основанию в принципе выделяется (пока?) только одна разновидность отождествления, а именно: обобщение.

В обобщении производится выявление сходств весьма специфических объектов — наших представлений и понятий. Эти ментальные феномены представляют собой отражения и обозначения реальных объектов и, соответственно, включают в себя не их свойства (собственной персоной), а отражения и обозначения (знаки) оных. (Разумеется, представления и понятия как особые феномены тоже имеют свои "личные" свойства, однако речь здесь идёт не о них). Например, определённость понятий (взятых как знаки реальных объектов) сводится к их значениям, выражаемым в дефинициях. И в процессе обобщения понятий сопоставляются именно эти дефиниции, то есть перечисления реальных свойств, присущих (или приписываемых, ибо возможно и такое) тем объектам, знаками которых являются данные понятия.

Например, причины и следствия находятся между собой как в отношении порождения-порождённости (следствия причиной), так и в той связи, что второе не бывает без первой, а первая без второго (что выражается формулами: "Если есть следствие, то есть и причина", "Всякая причина имеет следствие", "Нет следствий без причин и причин без следствий" и т.п.). Аналогично, базис и надстройка, состоя в "родственном" отношении основанности второй на первом, одновременно ещё и связаны между собой — правда, теперь уже вроде бы лишь односторонним образом: так, что не бывает надстройки без базиса ("Если есть надстройка, то есть и базис"), тогда как сам базис (не в определении его понятия, а в реальном бытии того, что может играть данную роль) не требует надстройки.

ОЦЕНКА И ОЦЕНИВАНИЕ К отмеченному добавлю, что следует различать оценку и оценивание. В русском языке (и не только в нём) многие процессы и их результаты именуются, к сожалению, одними и теми же терминами. Вот и слово "оценка" обозначает одновременно как процедуру оценивания (сравнения), так и выносимый по её итогам вердикт, собственно оценку ("пятёрку" или "двойку"), выставляемую оцениваемому объекту. Между тем это различные, хотя, конечно, и взаимосвязанные "явления".

Сие наблюдается и на более конкретном уровне. Как будет показано много ниже, типы оцениваний различаются не только по параметру, но и критериально. В связи с чем оценки тоже распадаются на подтипы. В одном случае мы заключаем, что А выше В, а в другом, что А высокое. Одновременно на данном уровне оценки приобретают ещё и дополнительную собственную (уже не связанную с характером оценивания) определённость. Объект А может быть не только выше, но и ниже объекта В, а высокое имеет своей противоположностью низкое. Эта парность оценок проистекает уже не из конкретики, а из общей природы оцениваний.

РАЗЛИЧЕНИЕ РАЗЛИЧЕНИЮ РОЗНЬ Итак, важно различать (как фактически, так и терминологически) процессы и их результаты. Однако делать сие тоже желательно грамотно, иначе такими различениями будет вымощена дорога в бред. В качестве анекдота сошлюсь, например, на различение процесса (то есть действия) и результата польским философом и логиком Твардовским. По его мнению, бег есть результат действия, именуемого словом"бегать" (3, с. 51). Тут просматривается какой-то карикатурно лингвистический подход. Слово "бег" (как отглагольное существительное), возможно, и является производным от слова (глагола) "бегать". Но при чём здесь реальность с её действительными процессами и их результатами? Во-первых, реальный бег — не результат процесса, а тоже процесс. Для его обозначения уместнее взять слово "следствие". Во-вторых, как это бег ("бежание") может быть результатом того действия, которым он, собственно, и является? То, что я делаю, когда бегу (бегаю), и есть бег. В лучшем случае отдельные движения есть элементы бега, но не его "родители". Если есть охота представить бег "результатом" (следствием), то тут причиной должен быть уже какой-то иной процесс, — например, воление бегущего, побуждающее его быстро переставлять ноги и т.п.

ОБНАРУЖЕНИЕ ПАРАМЕТРА — НЕ СРАВНЕНИЕ ПО ПАРАМЕТРУ Подчеркну далее ещё раз необходимость чёткого различения собственно оценочной деятельности (как "суммы" процедур оценивания-сравнения и вынесения оценки-вердикта) и — деятельности по выявлению её "элементов", то бишь оцениваемого, критерия и, в особенности, параметра оценки. Например, обнаружение высоты — это совершенно особая и отдельная процедура, которая сама может распадаться на(1) выявление её (высоты) как вообще существующей в природе, присущей каким-либо объектам, и на(2) обнаружение её присущести именно оцениваемому и критерию оценки. И эти обнаружения высоты — вовсе не то же самое, что сравнение по высоте (о чём я уже писал выше — приводя примеры выявления истинности и сходства).

НАЛИЧИЕ ПАРАМЕТРА — НЕ СООТНОШЕНИЕ Равным образом, наличие некоего параметра (например, той же высоты) у объекта не является соотношением. И, соответственно, приписывание (признание присущести) параметра объекту — не оценка. Высота — это просто свойство. Особым образом сориентированная относительно некоего центра координат (на практике обычно — центра тяжести) длина (протяжённость). У неё может быть даже (и во всяком конкретном случае обладания объектом высотой — непременно бывает) количественная определённость — это ничего не меняет. Обладать вертикальной протяжённостью (любой длины) вверх от центра координат — само по себе ещё не значит "быть высоким" или "выше". Последнее устанавливается лишь в сравнении (выявлении соотношения) высоты данного объекта с высотой другого.

КОГДА СРАВНЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО Наконец, в завершение параграфа, есть, пожалуй, смысл коротко разъяснить и ещё одно любопытное обстоятельство. Вот выше я всё писал, что для сравнения необходимо обладание объектами общим свойством. Это так. Однако данное утверждение можно и перевернуть, задавшись вопросом: всегда ли обладание общим свойством (сходство) обеспечивает возможность сравнения? На этот вопрос я отвечаю отрицательно. Возможность сравнения обеспечивает лишь обладание общими свойствами, имеющими количественные характеристики. Последние же имеются не у всех свойств. Подробнее разговор на эту тему пойдёт ниже, однако уже здесь хочу обратить внимание читателя на одно из таких свойств — самое фундаментальное.

Это — бытийность, "свойство" быть, существовать вообще, понимаемое как способность своеобразно проявляться, являть себя Миру как нечто особое (для материальных объектов — обособленное, то есть не только особое (отличающееся от всего прочего), но и отдельное (отграниченное от всего прочего; впрочем, отграниченность тоже можно толковать как особый, пространственный тип отличия — по местоположению)). Всё, что есть, — существует. Того, что не существует (не обладает "свойством" быть), просто нет. В том числе, и как объекта реального сравнения. Тем самым данный "признак" общ всему, ставит все объекты на одну доску. Однако сравнения по нему невозможны. Ибо у бытийности нет величины (количества вообще). Ни что не существует больше или меньше другого. Или даже — наравне с другим. Здесь, где нет самого количества (которое есть атрибут лишь конкретно сущего), эти термины просто неуместны. Как нелепо говорить о запахе (реальном аромате) кварка.

2. Суть дела

ОБ ЧЁМ, СОБСТВЕННО, РЕЧЬ? Для лучшего понимания читателем предмета разговора обрисую общую картину происходящего, то бишь того, чем мы тут на досуге развлекаемся.

Таким образом, выделяется особый род познавательных процедур — сопоставления (являющийся орудием познания столь же специфической реальности — тех самых "нечто", о которых только что брякнуто выше). При этом данный род, как и всякий уважающий себя род, далее распадается на виды (даром, что ли, я заикнулся ещё и о разных основаниях?). А именно на:

2) сопоставления на предмет выявления различных связей разных объектов. Этот вид сопоставлений не имеет специального названия (ну вот не придумали пока). Результатами его выступают обнаружения разнообразных связей. Сущностью связей являются зависимости (не обязательно взаимные) одних объектов от других, обусловливания одних из них другими, вытекающие из их внутренней природы и внешне выражающиеся в стабильных повторяемостях в их "поведениях" (проявлениях), взаимодействиях, отношениях, соотношениях и пр. Имена связей, аналогично именам сходств, делятся на объектные, "качественные" и личные (отчего полное имя всякой абсолютно конкретной (реально сущей) связи включает все эти три составные части). Объектные имена, как понятно, указывают на связанные объекты. Тут мы в самом общем виде (не конкретизируя) говорим о связи причины и следствия, связи базиса и надстройки, связи качества и количества и т.п. "Качественные" имена указывают на характер связи — что она собой представляет. Здесь мы даём определения всех указанных пообъектных связей, то бишь описываем само то, как именно причина связана со следствием или количество с качеством. Данные вторые (и тем самым более конкретные) определённости связей суть закономерности (закономерность есть "качественная" определённость связи), а их словесные выражения — законы. При этом законы суть не что иное, как имена закономерностей, а тем самым и стоящих за ними связей. Наконец, помимо всех этих обобщений возможны ещё и имена абсолютно конкретных связей — именно вот этой причины и этого следствия, этого базиса и этой надстройки (хотя наука нацелена на выявление обобщений, однако любые применения последних на практике сугубо конкретны и неизбежно "адаптируются" в указанном смысле к частным характерам соответствующих объектов);

3) сопоставления на предмет выявления разнообразных отношений объектов. Этот вид сопоставлений также не имеет специального названия (тут тоже ещё думают). Его результатами выступают обнаружения разнообразных отношений объектов. Сущность отношений в том, что сопоставляемые объекты чем-то являются друг для друга, например: с одной стороны, элементами, а с другой — их совокупностью (системой) (в отношении вхождения, принадлежности), с одной стороны, "родителями" (порождающим), а с другой — "детьми" (порождаемым) (в отношении порождения), с одной стороны, основанием, а с другой — основывающимся (в отношении основывания) и т.д. Имена отношений, естественно, также подразделяются на объектные (например: отношение базиса и надстройки), "качественные" (указывающие, что конкретно представляют собою данные отношения) и личные (конкретизирующие всё указанное до уровня сведения его к сугубо конкретным объектам);

4) сопоставления на предмет выявления различных соотношений разных объектов. Этот вид сопоставлений именуется "сравнение". Результатами его выступают обнаружения указанных соотношений. Сущностью соотношений являются различия (неравенства) или сходства (равенства) величин общих свойств объектов. В связи с этим первой, видовой, собственной, имманентной определённостью соотношений (ещё безотносительно к тому, что и как (по какому параметру) соотносится) выступает их количественная определённость, выражаемая терминами "больше", "меньше", "равно". Во всех же прочих отношениях имена соотношений тоже, с одной стороны, объектные (соотношение — в смысле: либо больше, либо меньше, либо равно — А и В), с другой — "качественные" (соотношение по высоте); более полное имя, соответственно, "звучит": соотношение А и В по высоте, а дальнейшая конкретизация указанных А и В даёт личное имя абсолютно конкретного соотношения: соотношение (либо больше, либо меньше, либо равно) по высоте данного А и данного В. При этом, будучи переведено в словесный ряд, соотношение принимает вид оценки (оценки в отношении соотношений — всё равно что законы в отношении закономерностей).

5) сопоставления на предмет выявления различных соответствий объектов. Этот вид сопоставлений не имеет специального названия. Результатами его выступают обнаружения всяческих соответствий (и несоответствий). Сущностью соответствия является обладание разными объектами одними и теми же (общими, одинаковыми) упорядоченностями, тождеством организаций (безотносительно к природе того, что организуется), то бишь наличие между объектами таких параллелей (сходств), благодаря которым они суть своеобразные проекции друг друга в своих "системах координат"; сие, соответственно, выражается в "переводимости" различных типов явленности чего-либо один в другой (выражение одного на "языке" другого). Таковы соответствия суждений (а также различных формул) — практике, средств — цели, поступка — правовой или моральной норме, модели объекта — реальному прототипу (а также, по всей видимости, наших представлений и понятий, выраженных в структурах и связях нервных клеток, — реальности) и т.п. Имена соответствий также делятся на объектные, "качественные" и личные.

Этими пятью (я написал бы "основными", да боюсь опростоволоситься) видами сопоставлений, дело, конечно, не ограничивается. Мною упомянуты выше ещё усреднение, соединение, вычленение и прочие "денотаты" арифметических действий. Не сомневаюсь, что если подумать, то можно отыскать и много чего другого. Но это не моя задача — по крайней мере, в рамках данного текста. Здесь мне важно лишь дать читателю понять, что все перечисленные виды сопоставлений суть особые познавательные процедуры (отличающиеся не только от каких-то иных познавательных процедур, но и друг от друга), выявляющие при этом столь же особые (отличающиеся друг от друга) феномены, которые объединяет в одну группу (класс) только то, что все они выявляются в сопоставлениях, представляют собой "ниточки", протягивающиеся (а не протянутые: их никто не протягивал, они имеют место сами по себе — по природе данных объектов) между двумя и более объектами.

ВСЁ ВЫШЕ, И ВЫШЕ, И ВЫШЕ А теперь перейдём на следующий (более высокий) уровень понимания вопроса. Все вышеописанные сходства, связи, отношения, соотношения, соответствия и иже с ними, будучи, как отмечалось, особым классом феноменов-"ниточек", не одиноки в этом мире. В ряду феноменов есть не только "ниточки". Но и, например, те же материальные объекты. Или их свойства. Или их действия, складывающиеся в события, процессы и пр.(Кто-то, может быть, считает нужным добавить сюда и ментальные или культурные явления, но, на мой взгляд, они уже не онтологичны, а вторичны и производны). Все эти "пуговки" и "крючочки" (или, если взять более общий термин, — "фурнитура") тоже представляют собою особые классы реальных феноменов — наравне с нашими "ниточками", "выдёргиваемыми" из действительности в ходе сопоставлений объектов. А что это значит?

Разумеется, во всех этих областях мной сделано чрезвычайно мало — в сравнении с объёмом той работы, которую тут необходимо выполнить. Хуже того, все эти мои конкретные изыскания преследовали вовсе не цели изучения собственно материальных объектов или событий и свойств. Всякий раз они проводились мной лишь по необходимости — как обеспечивающие решения совершенно других задач. Соответственно, мои описания как материальных объектов, так и свойств с событиями, были фрагментарными и однобокими. Но тешу себя слабой надеждой, что и это немногое сделанное хотя бы даёт понять важность всех указанных различений, актуальность задачи такого подетального изучения того, что есть (то есть реальных феноменов, встречающихся в мире).

ЛОГИКА ПЕРВОГО ПАРАГРАФА Поясню также на всякий пожарный случай смысл работы, проделанной мной выше. В принципе, она совершенно стандартна. Я поставил себе задачей разобраться с сущностью и отличительными особенностями оценочной деятельности (оценивания) вообще. Для этого требуется ответить на вопросы: что это такое? из чего данная деятельность состоит? что в ней задействовано?

Всякое логическое исследование и изложение должно отталкиваться от общего. Оценивание есть разновидность сопоставления. Стало быть, ему должно быть присуще всё то, что характерно для сопоставлений вообще. Любое сопоставление (на предмет выявления хоть соотношений, хоть связей, хоть отношений и т.п.) по определению представляет собой "столкновение лоб в лоб", как минимум, двух объектов. Следовательно, и оценивание — тоже. В данном частном случае сопоставляемые объекты просто — в силу особенностей этого типа сопоставления — предстают как оцениваемое и критерий оценки (то, отталкиваясь от чего оцениваемое оценивается). Повторяю, эти два момента-"элемента" всякого оценивания я "вывел" уже из того, что оценивание, с одной стороны, есть вид СОПОСТАВЛЕНИЯ (где непременны хотя бы два сопоставляемых объекта), а с другой — ОСОБЫЙ ВИД сопоставления (который проводится специфически и, соответственно, навязывает сопоставляемым объектам специфические роли, "маски", амплуа).

3. Разновидности оценок: роль оцениваемого и параметров

ЧТО ДАЛЬШЕ? Итак, мы отличили оценивание (сравнение) от других видов сопоставлений. Теперь можно закапываться дальше в "глубь", исследуя то, как различаются между собой уже сами конкретные оценивания (и, соответственно, оценки). Они ведь тоже не все сплошь одинаковы, а распадаются на подвиды (одним из которых и является, например, ценностное оценивание). Что лежит в основании этой их собственной ("внутриведомственной") дифференциации? Главным образом, особенности их "трёх источников и составных частей", то бишь оцениваемых объектов, параметров и критериев оценки. Отсюда следующим нашим шагом будет выяснение того, как различаются (внутри себя, а не между собой) все перечисленные "элементы" (каждый из них) и как эти их различия сказываются на характерах оцениваний и оценок.

ВИДЫ ОЦЕНИВАЕМОГО И ИХ РОЛЬ По поводу видов оцениваемого, а тем более влияния их особенностей на характер оценок, написать почти нечего.

Всё, что тут приходит на ум, это, во-первых, само искомое отличие сравниваемых объектов по величине общего параметра (именно по его величине, а не по разности самих параметров: например, высоты и ширины; о "качественном" различии самих параметров речь пойдёт ниже), задающее конкретику оценки (вердикта). Эта связанная с величиной параметра конкретность оценки, как понятно, прямиком зависит от соответствующей конкретики оцениваемого, ибо именно последнее является либо высоким, либо низким, либо выше, либо ниже и т.п.

Эти различения оцениваемого значимы для характера оценок тем, что каждый такой выделённый класс объектов обладает своим (хотя местами и пересекающимся с другими) набором параметров (речь при этом идёт только об объективных параметрах), по которым могут производиться сравнения, то бишь оцениваться их (данных классов) представители. Так, материальным объектам присущи (свойственны) состояния и объёмы, которых нет у событий, а событиям — вероятность и темп, которых нет у матобъектов; зато вероятность имеется также у указанных состояний, которые суть свойства, события же и матобъекты роднит то, что и тем и другим присуща длительность во времени (правда, у матобъектов это продолжительность существования, а у событий — длительность происхождения ("протекания"), ведь события не существуют, а происходят).

Однако задание спектра объективных параметров для возможных оцениваний и оценок — это не прямое обусловливание феноменным характером оцениваемого характера самих оценок. Последний определяется тут уже непосредственно особенностями выбранного (из наличного набора) параметра оценки. Поэтому перейдём к различиям параметров.

"КОЛИЧЕСТВЕННЫЕ" РАЗЛИЧИЯ ПАРАМЕТРОВ Оценка по особому параметру есть особый тип оценки. Однако сама особость параметра при этом может быть разной: "качественной", "количественной", ещё какой-то иной. Начнём с "количества" (как наиболее простого).

Помимо самой их величины, по которой проводится сравнение, параметры различаются "количественно", пожалуй, лишь как более и менее распространённые (присущие тем или иным по мощности множествам объектов). Так, если длина, как отмечалось, присуща только материальным объектам, а темп — только событиям, то длительность (временная продолжительность) обнаруживается и у тех, и у других, то бишь более распространена. Однако данное различие параметров никак не влияет на характер оценок, не создаёт особых их разновидностей (обладающих какими-то специфическими свойствами). Распространённость — это лишь "внешняя", не существенная (не вытекающая из сущности, не связанная с ней) характеристика параметра и основанной на нём оценки. (Кстати, эта характеристика сама является параметром, по которому оцениваются параметры (как более и менее распространённые), да и не только они).

СВОЙСТВО СХОДСТВУ НЕ ТОВАРИЩ Однако любые обобщения представлений и понятий о конкретных свойствах дают в итоге лишь общие представления и понятия об их классах. От высоты мы переходим тут к длине, от красного цвета — к цвету вообще. И только. На этом пути не возникает никакого принципиального отрыва от первичной конкретности. Однако помимо итогов обобщения (и как инструментарий оного) в отождествлении (теперь уже как свойств, так и обладающих ими объектов) выявляются ещё и сходства, которые, не будучи свойствами, тем не менее тоже могут выступать в качестве оснований параметров сравнений. Более того, имеются и другие виды сопоставлений объектов, приводящие к тому же результату, то бишь к выявлению "продуктов", способных выступать заменителями свойств на указанном поприще. Сравнивать можно не только по свойствам (в "натуралистическом" значении этого слова), но и по неким их подобиям. Поясню это на примерах.

Опять призову на подмогу уже изрядно поднадоевшую нам высоту. Или красный цвет. Или даже цвет вообще. Всё это, если можно так выразиться, подлинные (в отношении цвета — от слова "подлость") свойства. Присущие объектам, взятым сами по себе (то есть самим по себе). В смысле не объективности последних (независимости их бытия и определённости от нас: сие пока предполагается априори), а простой отдельности. Все материальные объекты обладают этой отдельностью (а также отличностью), а нематериальные — хотя бы отличностью друг от друга (отчего между собой материальные и нематериальные объекты только различаются). Соответственно, любой объект вообще может быть отделён познанием ото всех прочих (для этого познанию достаточно уже отличия) и рассмотрен в оной своей отдельности на предмет его определённости, то бишь присущести ему некоего комплекса свойств (особенностей). Формирующие такие собственные определённости объектов свойства суть реальные. Таковы наши высота, сложность и — с некоторыми оговорками — даже цвет и запах. Мы можем взять отдельно объект А и обнаружить у него высоту (есть, конечно, риск напороться ещё и на сторожа, но это уже издержки профессии). Достаточно направить на объект В поток фотонов, и он, негодующе фыркая, отразит те из них, которые не обладают определённой частотой (длиной волны). Поковыряемся мы на досуге в объекте С и вздохнём: "Да, С нам не по зубам: он сложен" (из двух кирпичей).

Ещё заковыристее следующее издевательство. В Мире имеется бесчисленное множество сходных объектов. Вообще, какие из них не возьми, — все и вся они в чём-то сходны между собой — попарно, погруппно, в рамках целых классов и даже тотально — в самой своей принадлежности к "царству" объектов или — при онтологическом подходе — к числу феноменов (существующему вообще). Но тут важны не конкретные основания данных отождествлений. Важно то, что благодаря их наличию мы вправе признать все объекты так или иначе сходными и в самом данном обладании каким-либо сходством (в "свойстве" обладать сходством). (Нет такой зауми, которую не способен себе представить разум!). Данное "свойство" ещё дальше от реальных свойств, чем обычные сходства, и ещё меньше имеет право именоваться свойством (правда, сравнивать по нему, похоже, уже нельзя).

Таким образом, повторяю, даже само отождествление, вдобавок к простым обобщениям, в качестве своего побочного продукта даёт ещё и весьма особый (отличный от нормальных свойств) феномен. Не мышонка, не лягушку, а неведому зверушку — сходство. Которое, тем не менее, обладает количеством и по которому, следовательно, объекты можно сравнивать не хуже, чем по высоте, чистоте и, естественно, кр-р-расоте.

ДРУГИЕ ПРИМЕРЫ Однако на сходстве свет клином не сошёлся. Отождествление, в котором оно выявляется, как отмечалось, далеко не единственный вид сопоставления. Имеются ещё и сопоставления на предмет выявления разнообразных (внутри себя) связей, отношений, соотношений, соответствий, значимостей и т.д. Возможно, не все из них приводят к результатам ("продуктам"), способным выступить в роли параметров, но некоторые (и даже многие) — наверняка. Так, кроме сходств, конкуренцию нормальным свойствам на указанном поприще составляют практическая истинность (или ложность), значимость, сравнимость (а почему бы и нет?), подвернувшееся нам выше под ноги "свойство" "быть надоевшим" и др. Это всё тоже не свойства, но, тем не менее, феномены, обладающие количествами, по которым их (и связавшиеся с ними сдуру объекты) можно сравнивать. Ну почему бы, спрашивается, не сравнить разные объекты или даже сами отдельно взятые параметры по сравнимости? По-моему, получилось бы очень миленько. А что нам мешает замахнуться на самого, так сказать, Вильяма нашего, Шекспира? То бишь на собственно соотношения? Они ведь тоже бывают однотипными и притом разными по величине. Так, если "А выше В" и "В выше С", то вполне может быть так, что"Превышение А над В больше, чем превышение В над С". Здесь параметром сравнения выступает ещё одна зверушка — "свойство" "быть выше" и даже "превосходство по свойству быть выше" (указанную оценку можно изложить и так: "По свойству быть выше превосходство А над В больше, чем превосходство В над С". При этом мало сказать просто: "В больше сходно по высоте с С, чем с А". Тут теряется соизмерение соотношений, сами указания на то, что А выше В, а В выше С).

Или зацепим практическую истинность. Безусловно, она (то есть соответствие некоторых суждений действительности) имеет место сама по себе (в смысле независимости от наших капризов). Однако — лишь у тех суждений, которые не сами по себе, а каким-то образом связаны с реальностью. Таковы ведь далеко не все суждения. Например, утверждение "Максимальный вес кентавра 325 кг", хотя логически и безупречно, практически — ни истинно, ни ложно. За неименением соответствующей реальности. (Истинным тут было бы утверждение "Кентавры не существуют"). И даже если сказать, что кентавры — человеколошади (или, соблюдая политкорректность, — лошадечеловеки), то это будет истинно лишь в смысле соответствия данного утверждения нашему представлению (фантазии) о кентаврах, но не практике. Суждения обладают практической истинностью или ложностью лишь в той мере, в какой они связаны с практикой — производны от неё, опираются на неё в своём содержании. И тем самым — могут быть проверены ею (сопоставлены с ней на предмет выявления соответствия). Так, суждение "Максимальный вес лошади (или человека) 325 кг" уже вполне "практично". В мире, безусловно, существуют (по крайней мере, пока) лошади (люди), и каждая из них обладает весом, который, притом, не безграничен. Данное суждение построено в соответствии с известными на настоящий момент фактами (директивами практики). И эта привязанность его к практике во всех его составляющих как раз обеспечивает его проверяемость, то есть обладание суждением практической истинностью или ложностью. Последние "существуют" уже в таком исходном соответствии суждений практике (производности первых от второй), а не только выявляются в последующем (возможном) их сопоставлении. Практическая истинность (или ложность) присуща нормальным суждениям самим по себе (то бишь ещё до проверки их практикой), однако и тут она имеет место лишь постольку, поскольку данные суждения соответствуют фактам, представляя собой просто новые их комбинации. Без такого соответствия о практической истинности или ложности суждений говорить просто нельзя. Вывод: практическая истинность как нечто присущее суждению вполне объективна и актуально (а не потенциально, как может показаться) суща, однако существует она при этом не в качестве "свойства" (определённости) суждения, взятого само по себе, а как сопоставленность (в форме соответствия) этого суждения и соответствующей (сформировавшей его) практики.

Вместе с тем, и нужность, и практическая истинность суть особенности, по которым можно сравнивать: в первом случае — всё подряд, во втором — суждения.

Таким образом, в основаниях параметров могут находиться как свойства реальные, задающие собственные определённости объектов, так и свойства сомнительные, которые ничего такого не задают и тем самым на почётное звание свойств не больно-то тянут. Дальше я так и буду называть их — "сомнительные" (а также: "спятившие").

СРАВНЕНИЕ ПО СХОДСТВУ: ВВОДНЫЕ Рассмотрим для примера сравнение по сходству.

Так же — и у сходств. Если исключить то не имеющее тут значения обстоятельство, что они исходно существуют не так, как абсолютно конкретные свойства, а лишь в сопоставлении двух и более объектов, то разделение сходств копирует разделение свойств. Аналогом абсолютно конкретной высоты А при этом выступает абсолютно конкретное сомнительное свойство "сходство (АКСССх, или сокращённо — АКСх) по высоте А и В" (которое тем самым не есть параметр), а аналогом относительно конкретной высоты вообще (то есть конкретной — лишь в плане её отличия от ширины, глубины, длины, красоты и т.п.) — относительно конкретное сходство (ОКСх — тут я сразу сокращаю) по высоте вообще (по которому и идёт сравнение).

Дополнительно отмечу, что из того, что я всю дорогу сравниваю сходство с высотой и, соответственно, толкую только о нормальных свойствах, вовсе не следует, будто сходным можно быть лишь в таковых. Отнюдь. Сходство — крайне всеядное "животное". В частности, оно вполне в состоянии взять в качестве своего основания любое сомнительное свойство. (Ну, а что касается сходства вообще, то это опять-таки лишь общее представление (понятие), вырабатываемое отождествлением-обобщением всех конкретных сходств. В реальности (если тут уместно это слово) ему соответствует (денотатом его является) всякое конкретное сходство. И сия абстракция не может выступать в роли параметра за неимением у неё величины).

Наконец, (3) у всякого параметра есть, так сказать, личное имя и конкретный адрес, по которому он в настоящее время проживает. Первое обозначает сам параметр — "что это?" (и одновременно, стало быть, является именем того относительно конкретного свойства, на которое он опирается), а второй — его принадлежность конкретному объекту — "чей он?" (одновременно, в соединении с именем параметра, выступая именем абсолютно конкретного свойства, присущего данному объекту). Так, слово "высота" есть имя самой высоты вообще и имя оседлавшего её параметра, а обозначение "высота А" (где "А" — имя объекта, а "высота" — имя параметра) — имя абсолютно конкретной высоты объекта А, имеющее к параметру "высота" лишь то отношение, что он тут "тут как тут" и по нему данный объект А может быть сравнён с каким-то другим.

Во-вторых, любое сходство реально (в той мере, в какой сходства вообще могут быть реальными) существует лишь как сходство конкретных объектов А и В. Отчего при его полном обозначении ("величании") к имени"сходство в "х"" непременно добавляется прописка (указание на те объекты, которые, собственно, сходны). В итоге мы имеем: "сходство по высоте А и В"; "сходство по ширине С и Д" и др. Данные величания суть уже имена абсолютно конкретных сходств ("свойств": в развёрнутом виде это должно выглядеть так: абсолютно конкретное сомнительное свойство "сходство в "х" А и В" — аналог абсолютно конкретного свойства"высота А"). (Кстати, заметим: имя"высота А" содержит два слова, а имя "сходство по высоте А и В" — четыре; свою роль здесь сыграло удвоение числа объектов). Подчёркиваю: это уже именно имена абсолютно, а не относительно конкретных "свойств" (в данном случае — сходств: но так же — и с иными сомнительными свойствами); соответственно, это не имена параметров. Как и"высота А","сходство А и В по высоте" не является (не может быть) таковым. Это то, что сравнивается (оцениваемое или критерий), а не то, по чему идёт сравнение.

А ВЫ, ТОВАРИЩ, КТО БУДЕТЕ? Пользуясь случаем, затрону и выражение "А сходно с В". Вот мы установили, что имя АКСх (выступающего в роли оцениваемого или критерия оценки): "сходство в "х" А и В", а имя ОКСх (выступающего в роли параметра): "сходство в "х"". А что именует указанное выражение?

СРАВНЕНИЕ ПО СХОДСТВУ: ТИПЫ ОЦЕНОК Теперь рассмотрим некоторые типичные сравнения по сходству и выносимые по их итогам оценки.

1) Начнём со сравнений по одному и тому же параметру (сходству в "х").

Первой их (а также и всех вообще сравнений по одному спятившему параметру) особенностью является то, что для них нужны, как минимум, три объекта (больше можно, меньше нельзя). Это происходит потому, что в любых сравнениях сравниваются величины абсолютно конкретных свойств, которые в случае спятивших свойств неизбежно определяются с помощью двух объектов. Так, имена абсолютно конкретных сходств, как только что отмечалось, имеют вид: "сходство А и В в "х"". Соответственно, при неизменности "х" сравнение становится возможным лишь при подключении к делу хотя бы ещё одного, третьего объекта (иначе сравнивать просто не с чем). Этот случай является тут минимальным. Его мы только, в основном, и затронем (и то упаримся).

Во всех трёх случаях параметр, как понятно, — "сходство в "х", а сходства в "х" А с В, А с С и В с С (то есть абсолютно конкретные сходства) попеременно выступают то оцениваемым, то критерием. При этом, однако, помимо данных трёх "элементов" сравнения, появляется ещё и нечто четвёртое, а именно: средний член оценки. В первой формуле в этой роли выступает сходство в "х" с А (у В и С), во второй — сходство в "х" с В (у А и С), а в третьей — сходство в "х" с С (у А и В). Именно они — каждое на своём месте — являются тут связующими звеньями. (Сие характерно только для "тройственных" сравнений по одному и тому же параметру).

Наконец, в данном случае (1), как отмечалось, невозможно (по крайней мере, бессмысленно) перекрёстное сравнение величины "сходства в "х" А и В" с величиной "сходства в "х" В и А". Ибо это одно и то же абсолютно конкретное сходство.

Обращаю также внимание на то, что из-за разности параметров в данных формулах нет средних членов.

3) Третий случай — сравнение по числу общих свойств. Это совершенно особый тип сравнения, возможный, видимо, только в сравнениях по сходству (в силу его исключительно прожорливой всеядности). Здесь за параметр принимается уже даже не то или иное относительно конкретное свойство (или "свойство"), общее сравниваемым объектам (сходным в нём), а само число таких общих свойств (сходств) у этих объектов. Ведь вполне возможно, что одни из них (А и В) сходны по многим параметрам (обладают рядом общих свойств или "свойств"), а другие (А и С) — по немногим, а то и только по одному. Само собой, что при таком раскладе сходство А и В по параметру "число их общих свойств" больше, чем сходство А и С по тому же параметру (то есть теперь уже по числу ИХ, А и С, общих свойств, которые могут быть как теми же самыми, что и общие свойства А и В, так и совсем другими: когда соизмеряется ЧИСЛО общих свойств, "качество" их не имеет значения — лишь бы они были общими, с одной стороны, у А и В, а с другой — у А и С).

Подчеркну вышеотмеченное безразличие параметра "число общих свойств" к "качеству" этих свойств, то есть, например, к параметру "сходство в высоте". Сие ведёт к несравнимости этих параметров и, соответственно, к их автономии, некомбинируемости. Мы можем сравнивать объекты (в том числе одни и те же) либо так, либо иначе, но если захотим дальше привести результаты к какому-то общему знаменателю, то его выведение не может быть строгим. Я имею в виду такую ситуацию, когда, например, число общих свойств А и В больше, чем число общих свойств А и С, но при этом сходство в "х" А и С больше, чем сходство в "х" А и В. Какому преобладающему сходству отдать предпочтение, что счесть в итоге более сходным — А с В или А с С? На практике ответ на этот вопрос будет зависеть, конечно, от значений (величин) указанных конкретных "больше" (вдруг у А и В сто общих свойств против двух у А и С, тогда как близость высот А и В (величина их сходства в "х"; можно было также написать тут "разность высот" и "величина их различия в "х") лишь в два раза меньше, чем близость высот А и С?), а также от значения (веса), придаваемого нами каждому из указанных сходств. Но при любом (даже самом очевидном) раскладе заключение будет не логическим.

Однако с данным садомазохизмом о сравнениях по сходствам пора кончать. Его, конечно, можно было бы продолжать, но для наших целей написанного достаточно.

ОСОБЕННОСТИ ОЦЕНОК Проведённое разбирательство показывает, чем оценки сравнений (и сами сравнения) по сомнительным параметрам отличаются от оценок сравнений по нормальным параметрам. Первые: а) сложнее (чем примитивное "А выше В", то бишь "Высота А больше высоты В"), б) многочисленнее (чем всё то же единственное и сиротливое "А выше В"), в) вводят новые "элементы" оценок (средние члены) (оценки по высоте об этом и не слыхивали), г) осваивают новые способы сравнения объектов (по многим параметрам и по числу общих свойств) (для оценок по высоте это табу), д) допускают участие в одном сравнении неограниченного числа объектов (абсолютно конкретных "свойств") (оценки по высоте скромно ограничиваются двумя).

Специи и соль добавьте по вкусу.

В то же время у каждого типа сравнений по особому сомнительному параметру есть и свои особенности, определяемые, естественно, не чем иным, как особенностями соответствующих спятивших свойств, и отражающиеся каким-то образом на оценках. Сделаем краткий экскурс и в эту область.

ОБОЮДНЫЕ И НЕОБОЮДНЫЕ СОМНИТЕЛЬНЫЕ СВОЙСТВА Конкретно — отметим различение сомнительных свойств между собой по признаку обоюдности — на обоюдные и нет. То есть на такие, в которых объекты А и В в рамках их сопоставленности равноправны и неравноправны и, соответственно, могут и не могут меняться местами (само собой, ничего подобного нет у реальных свойств, присущих отдельным объектам).

К первому виду относятся, например, сходства и различия (есть ли другие обоюдные свойства — вопрос открытый; к этому лагерю, похоже, можно ещё отнести соответствия, по крайней мере — некоторые). Заключение по обнаружению "А сходно с В" без каких-либо возражений со стороны логики преобразуется в выражение "В сходно с А" (я для краткости опускаю указание на то, что в виду имеется сходство в "х" и только в "х"). (Потому-то тут можно сказать и "А и В сходны", заменив предлог "с"союзом "и"). Ибо эти выражения равнозначны. И, вдобавок, одно следует из другого. Той же самой особенностью обладает и имя АКСС "сходство в "х" А и В";здесь А и В тоже допускают беспроблемную перестановку: сходство в "х" остаётся при этом тем же самым сходством.

А вот утверждение (то бишь заключение о выявлении) "А нужно для В" (равно как и имя АКСС "нужность "х" А для В") преобразуется лишь в свой грамматический эквивалент: "В нуждается в А", но не может быть логически вывернуто в утверждение "В нужно для А" (здесь я тоже опускаю то, что данная нужность есть нужность в смысле "х" и только в смысле "х). Так как при этом полностью меняется смысл. И одно из другого никак не следует.

Даже тогда, когда А и В нужны друг другу, да притом ещё и в одном и том же смысле "х" — например, для выживания (в рамках симбиотического существования), — даже в таком крайнем случае нужность А для выживания В — не то же самое, что нужность В для выживания А. Это по-прежнему разные и не вытекающие одно из другого абсолютно конкретные "свойства" (оба они вытекают из третьего — симбиотического характера бытия А и В). Недаром их (а не по ним!) можно сравнивать друг с другом и выносить оценки типа: "А больше нужно В, чем В — А" (равнозначный грамматический вариант: "нужность А для В больше, чем нужность В для А"; при такой формулировке лучше видно, что сравниваются именно "нужность А для В" с "нужностью В для А"). Таким образом, "свойство" "нужность А для В" носит необоюдный характер.

ПЕРЕКРЁСТНОЕ "ОПЫЛЕНИЕ" Раз уж у нас зашла речь о перекрёстном двойственном (а не тройственном) сравнении одних и тех же объектов, продолжим тему. Выше уже отмечалась возможность аналогичного сравнения по сходству ("Сходство А и В в "х" больше, чем сходство А и В в "у""). При этом сия возможность обеспечивалась в данном случае (то бишь в сравнении по ОБОЮДНОМУ "свойству") исключительно различием параметров ("х" и "у"). Именно оно задавало то, что оцениваемым и критерием — при одних и тех же объектах А и В — оказывались разные абсолютно конкретные сходства: "сходство А и В в "х"" и "сходство А и В в "у"".

Необоюдность "свойств", помимо такого подхода (который тут, конечно, тоже возможен) и в дополнение к нему, обеспечивает возможность перекрёстного сравнения ещё и иным образом — при одном параметре. Возьмём формулу: "Нужность "х" А для В больше, чем нужность "х" В для А". Параметр здесь один и тот же — "нужность типа "х"". Различно же само то, кто в ком (или что в чём) нуждается: А в В или В в А. В сравнениях по сходству от перестановки этих слагаемых ничего не меняется. А в сравнениях по нужности — за милую душу. "Нужность "х" А для В" и "нужность "х" В для А" — не одна и та же, а разные абсолютно конкретные нужности. И при том, естественно, сравнимые между собой — по общему параметру "нужность "х".

Это — один из примеров различий оценок по обоюдным и необоюдным "свойствам".

Однако имеются и другие типы нужностей, которые вовсе не взаимно вежливы. И не допускают никакого мирного сосуществования. Так, нужность причины для бытия следствия не только логически не преобразуется в нужность следствия для бытия причины, но тут и вообще нет и не может быть этой второй нужности. Причина не нуждается в следствии, а производит его. И такова (то есть одностороння) не только данная конкретная нужность, но и многие другие сомнительные свойства.

Например, "принадлежность А к В" (или "основанность А на В" — в отношении надстройки к базису) тоже не только логически не может быть вывернута в "принадлежность В к А", но и вообще невзаимна. Коли А принадлежит к (входит в) В, то В, стало быть, никак не может принадлежать к (входить в) А. (Во всяком случае, в одном и том же смысле). При том, что абсолютно конкретная принадлежность А к В (типа "х") вполне может быть сравнена по степени (то есть величине) с абсолютно конкретной принадлежностью А к С (тоже типа "х, но можно и типа "у"), или с абсолютно конкретной принадлежностью (тех же любых типов) В к С. Результатами каковых сравнений будут оценки: "А больше принадлежит к В, чем к С" и "А больше принадлежит к В, чем С" — со сменой среднего члена с "принадлежности А к" на "принадлежность к В"). (При этом, само собой, не может быть оценки: "А больше принадлежит (в одном и том же смысле "х") к В, чем В к А"). Такую необоюдность назовём "жёсткой".

О НУЖНОСТИ НУЖНОСТИ Я всё пользуюсь в качестве примеров сомнительных свойств сходством да нужностью. А почему, собственно? Ну, со сходством-то выбор ясен — это "народная традиция". Но приоритет, отдаваемый нужности, требует объяснения. Тем более, что и сам я поначалу пытался было на указанное тёплое местечко пристроить значимость. Но в ходе долгих разборок с её многочисленными "ликами" (значениями термина "значимость") на руках у меня в сухом остатке оказалась лишь нужность.

Как понимается значимость? Во-первых, семантически, как обладание значением. Это никак не "значимость А для В".Во-вторых, как значительность, то есть высокая степень чего-либо — в выражениях типа "значимо (значительно) выше". В этом случае слово "значимо" — не что иное, как синоним слов "многократно", "намного" и др. И тут тоже нельзя сказать "А значительно (намного больше) для В". Потому как "А значимо (много значит) для В", к которому неизбежно сползаешь, пытаясь понять данное выражение, имеет совсем иной смысл: "много значит" — не то же, что "намного больше". Из той же серии истолкование значимости как влиятельности и иже с ней: при этом имеется в виду высокая степень власти и т.п., а выражение "значимое положение" означает: "очень высокое положение" (ещё один синоним). То есть, по сути, повсюду здесь (во втором случае) понятие "значимо" выступает как оценка (часть её, указывающая на степень преобладания оцениваемого над критерием по некоему параметру), а вовсе не как имя относительно конкретного "свойства", по которому оценивают.

При этом нужность, разумеется, бывает разной — как в "качественном", так и в количественном смыслах. С одной стороны, нужность причины для следствия отличается от нужности молока кошке: это "качественно" различные нужности ("х" и "у"). С другой стороны, любая "качественно" конкретная нужность градуируется от нуля до бесконечности, то бишь от простой желательности до необходимости (обязательной, непременной нужности). Так, молоко кошке, конечно, нужно, но — перебьётся как-нибудь: оно ей лишь желательно. А вот следствия без причины просто не будет — последняя для первого необходима.

ДВА ЛИКА НЕОБХОДИМОСТИ Впрочем, термин "необходимость" — это ещё один Янус о двух затылках (вот так возьмёшься объяснять одно слово, а за ним тянется вся его компания). Он имеет два значения: вышеуказанное (необходимость как непременная нужность) и — необходимость как неизбежность. Первая связана с возможностью, вторая противостоит случайности. Формально их представляют выражения: "А необходимо (край как нужно) для В" (для его бытия, возникновения, благополучия и т.п.) и "Если А, то необходимо (неизбежно, как нефига делать) В" (есть, было, будет).

В первом случае А, как отмечалось, является тем, что задаёт возможность В, разрешает его бытие и др. Таково, например, отношение базиса к надстройке. А также причины и/или разрешительных условий к следствию. Не может быть надстройки без базиса, а следствия — без причины и без разрешительных условий. Надстройке (для бытия) необходим (непременно нужен) базис. Следствию необходимы (позарез нужны) причина и разрешительные условия (имеются ещё благоприятствующие условия, которые только желательны). То есть тут необходимость есть не что иное, как нужность соответствующих возможностей. То, что невозможно, — то не может быть, не может возникнуть и т.д. Для этого его возможность (то бишь всё то, что её обеспечивает) — необходима (непременно нужна).

Вместе с тем данная необходимость, будучи разновидностью нужности, существует только как необходимость (непременная нужность) А для В. В роли В при этом выступает то, что хотело бы существовать, да не решается без разрешения начальства, то бишь разрешительных условий. А в роли А — сам этот комплекс условий, то, что разрешает, обеспечивает возможность (но, само собой, ещё не актуальность) бытия В. (Я не буду останавливаться тут ещё и на том, что сама возможность тоже многолика (например, те же вскользь упомянутые благоприятствующие условия обеспечивают совершенно иные — не разрешительные, а также лишь благоприятствующие возможности): достаточно понимать, что в сопоставлении с необходимостью возможность выступает в указанной ипостаси — как разрешение на "вылет").

Во втором случае необходимость есть неизбежность В (ввиду А). То бишь не нужность причины для бытия следствия, а неизбежность следствия при наличии причины. Следствие не бывает без причины совсем не в том смысле, в каком причина не бывает без следствия. В первом случае, раз есть следствие, то есть (была) и его причина, потому что иначе следствия просто не было бы (из-за невозможности его появления). Во втором случае, раз есть причина, то есть (будет) и следствие, ибо первое необходимо порождает вторую.

В данной своей ипостаси (неизбежности) необходимость аукается уже не с возможностью, а со случайностью. Которой она жёстко противостоит (в то время как нужность с возможностью "вась-васькаются"). То, что случайно, — не неизбежно. То, что неизбежно, — никак не случайно(опять-таки не буду здесь ударяться в подробности в отношении понимания ещё и самой случайности).

Таковы различия двух типов необходимости. Однако оные кое в чём и сходны. А именно: и непременная нужность, и неизбежность суть крайние и тем самым неколичественные, "бесконечные" феномены. Причём как экстенсивно "бесконечные" они не обладают внешней количественной определённостью, "внешней границей", а как интенсивно "бесконечные" — не имеют "внутренних границ", градаций (никак и ни с кем не делятся: всё жрут сами под подушкой; я не буду тут ввязываться в спор с Аристотелем, который внутреннюю бесконечность понимает как раз противоположно — как бесконечную делимость: я понимаю бесконечность не как бесконечное множество "концов", "границ", а как их полное отсутствие). Ввиду чего по ним нельзя ничего сравнивать. Одна неизбежность всегда равна другой неизбежности — хоть "изнутри", хоть "снаружи" (и независимо от того, неизбежностями чего они являются). ("Извне" они сравнимы разве что как две бесконечности разной мощности, но сие тоже вряд ли можно счесть сравнением, ибо бесконечность высшего уровня бесконечно больше бесконечности предшествующего). Так же обстоит дело и с обязательной нужностью. Ну а сами неизбежность и данная нужность не могут сравниваться уже и по той причине, что это "качественно" разные "свойства".

ОБЪЕКТИВНЫЕ И СУБЪЕКТИВНЫЕ "СВОЙСТВА" Но вернёмся к разновидностям сомнительных свойств (СС). Мы остановились на различении необоюдных СС на "мягкие" и "жёсткие". Теперь можно заметить, что и "жёсткие" НСС подразделяются далее на объективные и субъективные (все подлинные свойства, а также обоюдные спятившие и "мягкие" необоюдные "свойства" объективны). То есть на такие, которые сомнительны лишь в плане отнесения их к классу свойств, но вовсе не в смысле их объективного (не зависящего от нас) существования. И на такие, которые сомнительны в обоих данных смыслах. Объективных сомнительных свойств нет у объектов самих по себе (взятых отдельно), но они есть сами по себе относительно нас (пожеланий трудящихся). А субъективных спятивших (и притом, необоюдно и "жёстко") свойств (ССС; Р опять куда-то завалилось) нет ни у объектов самих по себе, ни самих по себе. Они — лишь отражения наших потребностей и установок.

Зайдём с другого конца. Объективно есть лишь объекты в каких-то их определённостях (к числу таких объектов можно отнести и людей), то есть обладающие разнообразными конкретными свойствами. Благодаря этому данные объекты могут служить удовлетворению различных человеческих потребностей. Конкретная полезность объекта и есть его способность удовлетворить какую-то нашу потребность (тем самым полезность является разновидностью нужности — "нужностью для нас в смысле полезности"). Это, конечно же, не свойство данного объекта самого по себе, а лишь его "свойство" удовлетворять нас. Без нас тут — никуда. Вычеркни субъекта — и останется только объект (объекты) с "комплексом его неполноценности", то бишь набором присущих ему реальных (а также объективных сомнительных) свойств.

Что же касается имён данного "ССС", то они, конечно, имеют те же формы, что и имена прочих сомнительных свойств. Имя ОКСС здесь: "полезность "х"", а имя АКСС: "полезность "х" А для В" (где В — субъект, А — полезный объект, а "х" — конкретное определение полезности А для В, опирающееся на характер удовлетворяемой с его (объекта) посильной помощью потребности).

"ВЕСЕННЕЕ ОБОСТРЕНИЕ": ПРОБЛЕМА ОТЛИЧЕНИЯ ИМЁН ОТ ОЦЕНОК Выше (в конце первого параграфа) я уже писал о том, что надо отличать выявление параметра от его использования. Но примером при этом выступала простая высота, отчего требуемое отличение выглядело детской забавой. Ведь высота обнаруживается у отдельно взятых объектов; её выявление и использование в сравнении различаются уже тем, что второе есть сопоставление, а первое — нет. Отчего их нетрудно развести в разные углы ринга (и набить им там по отдельности морды). В случае с сомнительными параметрами этот номер не проходит. Их выявление тоже происходит посредством сопоставления и, тем самым, по данному признаку неотличимо от использования. А вместе — они сила!

Аналогично, в примере с высотой почти неактуальным был вопрос о различении имён параметров и оценок. Имена "высота" или "высота А" не похожи на оценки. А вот у сложных имён сомнительных свойств сходство с оценками, даваемыми при сравнениях по нормальным параметрам, намного больше. Сравните (а точнее, сопоставьте на предмет выявления сходства или различия) оценку: "А выше В" с именем абсолютно конкретного свойства "сходство в высоте А и В". Или с "именем" заключения об обнаружении данного АКСССх: "А сходно с В по высоте". А то даже и прямо с популярным сокращением последнего: "А сходно с В". Чем эти выражения, собственно, отличаются? Формально — почти ничем (отличие тут содержательное). И там, и там присутствуют два объекта и "отношение" между ними, причём в последних двух формулах ещё и выраженное таким же кратким прилагательным, как и слово "выше". Немудрено ошибиться и счесть выражение "А сходно с В" такой же оценкой, как "А выше В". Откуда рукой подать уже и до отождествления обнаружения сходства со сравнением (оцениванием).

Впрочем, сходству ещё повезло: с ним мы худо-бедно разобрались. Но есть ведь и масса других сомнительных свойств с не менее причудливыми именами. И они тоже пищат и тянут шеи. Как быть с ними, как избежать ошибок в раздаче червяков и подзатыльников? Для этого можно опереться на следующие отличия.

Во-вторых, в оценке по определению присутствуют оцениваемое, критерий и параметр. Тогда как ОКСС и есть параметр (и только параметр), а в АКСС и заключении о выявлении, как только что отмечалось, нет ни критерия, ни оцениваемого.

* * *

Это пока всё, что я могу сообщить о различиях параметров, влияющих на различия оценок. Теперь перейдём к роли критериев.

4. Разновидности оценок, проистекающие из различий критериев

НЕПРИЯТНО, НО ФАКТ Выше в качестве примеров конкретных оценок практически повсеместно использовались выражения формы: "А больше В". Я отдавал им предпочтение ввиду их сравнительной простоты: к ним возникает меньше вопросов. Решение и без того сложной проблемы зависимости характера оценок от характера параметров явно не стоило (да и преждевременно было) дополнительно обременять ещё и разбирательствами с непараметральными различиями оценок. Однако факт этих различий налицо. Оценки указанного типа — не единственная их разновидность.

Причём речь идёт вовсе не о том, что у всех подобных выражений есть "зеркальные отражения" формы: "А меньше В". При замене термина "больше" термином "меньше" меняется лишь полярность оценки (с плюса на минус), но не её тип. Смена последнего достигается не сменой полярности и даже не переменой параметра (например, с нормального на сомнительный: при этом имеет место лишь усложнение формы, но не смена содержания). Главную роль тут играет уже характер критерия, того, с чем оцениваемое сравнивается. Однако — пойдём по порядку совещания.

Теперь я хочу заострить внимание читателя на этом последнем факте, то бишь на том, что свойства разделяются ещё и на количественные и неколичественные, обладающие и не обладающие величиной, немонолитные и монолитные, порционные и непорционные, градуирующие и не градуирующие, делимые и неделимые. Бог с ними, с наличествующими или отсутствующими "внешними границами", — они нас пока не особенно интересуют. Но наличие или отсутствие у свойств "внутренних границ" кардинально важно. То, что некоторые свойства никак не делятся на порции, а существуют монолитно, выделяет их в особый подкласс свойств, которому, естественно, противолежит (а не противостоит: зачем стоять, когда можно лежать?) подкласс свойств, обладающих делимостью, градуирующих по величине. И именно лишь этот второй подкласс заваривает всю ту кашу, которую мы тут расхлёбываем. Из его особенностей вытекают рассматриваемые в настоящей работе следствия. Обозначу два из них (самые главные).

Во-первых, делимые свойства, взятые пообъектно, по местам их обитания (то есть в качестве свойств конкретных объектов), не только существуют порционно, но ещё и не всегда распределены поровну. Одним объектам, как водится, достаются порции побольше, а другим — поменьше. Сие и обеспечивает возможность сравнения этих объектов по величинам присущих им свойств. Не было бы у данной группы свойств указанной особенности (то есть были бы все свойства либо монолитными, либо хотя бы порционно равными в их пообъектных распределениях), не было бы в природе и никаких соотношений (кроме разве что тотального равенства) со всеми их отражениями в нашем сознании.

Во-вторых же, в дополнение к данному глобальному последствию, делимость свойств задаёт ещё и возможность выделения каких-то точек (или интервалов, диапазонов величин) на шкале градаций величин каждого из них в качестве, так сказать, срединных. Разумеется, эти точки(интервалы-диапазоны) совсем не обязательно должны располагаться строго посередине указанных шкал (тем более, что многие из последних, экстенсивно "простираясь в бесконечность", вообще не имеют середин). Но это и не важно. Значимо не реальное срединное или нет положение выделяемых точек на "линии", а уже само то, что они налицо, что тут есть что принять за условно срединное. Реализация этой последней возможности и задаёт новый подход к оцениванию объектов, а также новый тип оценок. Что при этом получается?

РОЖДЕНИЕ НОРМЫ Когда некая точка(интервал-диапазон) шкалы градаций величин свойства "х" принимается за срединную, она тем самым делит эту шкалу пополам и оказывается своеобразным "нулём", точкой отсчёта — в отношении того, что расположено на "линии" по обе её стороны. Значения величин свойства по одну сторону данного "нуля" выглядят при этом положительными (большими, чем нуль), а по другую — отрицательными (меньшими, чем нуль). (Слово "ноль" есть имя знака "0", обозначающего отсутствие величины, а слово "нуль" — непосредственно именует само это отсутствие величины). Всё происходит вполне стандартно — по правилам простой арифметики. С единственной поправкой на то, что данная якобы нулевая точка на самом деле вовсе не нулевая, а обозначает некую конкретную величину (диапазон величин) свойства "х". Именно эта величина и принимается за "нуль", а точнее, за срединную, за некую норму величины. И именно относительно её значения все прочие величины данного свойства оказываются или "в плюсе", или "в минусе" (сама же норма и не "положительна", и не "отрицательна").

ОТНОСИТЕЛЬНЫЕ И АБСОЛЮТНЫЕ ОЦЕНКИ Таким образом, в дополнение к обычному "междусобойчику" появляется критериально иной тип сравнения объектов — не друг с другом, а с общей для всех для них и при этом устойчивой, стабильной нормой. Что придаёт солидности-стабильности также и выдаваемой по итогам сравнения с ней оценке. Объект А может быть больше объекта В, но меньше объекта С. Его признание бОльшим тут сиюминутно и преходяще: объект А является таковым только относительно конкретного В, но не вообще. В случае же его сравнения с нормой и вынесения соответствующего "приговора" он оказывается большИм или малым уже на постоянной основе (вплоть до изменения закона, то бишь нормы): то, что он при этом больше или меньше С, ничего здесь не меняет. А остаётся большИм и тогда, когда оно меньше С.

"ЛЮБИТЕЛИ" И "ПРОФЕССИОНАЛЫ" Для ясности повторю ещё раз всё то же самое другими словами и с приведением конкретных примеров. Итак, в роли критериев могут выступать как случайно подвернувшиеся под руку и единовременно взятые конкретные объекты, так и объекты (или даже их упрощения-заместители — величины их параметров), работающие критериями, если можно так выразиться, профессионально, на постоянной основе, то бишь принятые за некие нормы.

Возьмём, например, оценку по высоте какого-либо здания. В первом случае оно сравнивается по данному параметру с любым другим реальным зданием, в результате чего выносится "приговор", что первое выше или ниже второго. При этом об оцениваемом здании не говорится, что оно высокое или низкое вообще. Оно (равно как и здание, выступающее в роли критерия) может быть каким угодно. Быть выше или ниже само по себе не значит — быть высоким или низким. Выше или ниже — это сугубо относительные оценки.

АБСОЛЮТНЫЕ ОЦЕНКИ — РАЗНОВИДНОСТЬ ОТНОСИТЕЛЬНЫХ Подчёркиваю, что любые абсолютные оценки, фактически, по большому счёту (как вердикты по итогам сравнений объектов с нормами), являются относительными. Выражение "А высокое" на деле означает: "А выше нормальной (средней) высоты" (= "норма ниже А"). Норма выполняет тут роль критерия — просто в скрытом, свёрнутом виде. И именно эта свёрнутость оценок типа "А высокое" создаёт видимость самостоятельности данного определения А (в качестве высокого), иллюзию несоотнесённости определяемого так объекта с чем-либо иным. Ну а вызвана сия "свёртываемость крови", естественно, укоренённостью представления о нормативе высоты в нашем сознании, то есть тем, что он выступает в роли общепризнанной (само собой разумеющейся) точки отсчёта при оценке по высоте тех или иных объектов, отчего упоминание о нём кажется (да и на деле является) излишним.

НЕПОСРЕДСТВЕННАЯ И ОПОСРЕДОВАННАЯ ПОЛЯРНОСТИ Впрочем, как бы ни прятался заяц, а уши торчат. Реальный относительный характер абсолютных оценок предательски проявляется в том, что все используемые в них абсолютные оценочные термины — парные, имеют свои "зеркальные отражения" по ту сторону нормы. Высокое предполагает низкое, толстое — худое, щедрое — жадное, твёрдое — мягкое и т.п.

В принципе, дело здесь обстоит так же, как и у обычных относительных оценок с их полярностью. Только последние, выясняя свои отношения, обходятся без посредников. Из того, что "А выше В", само собой вытекает, что "В ниже А". Тогда как из "А высокое" следует только то, что оно выше нормы высоты. И всё. По поводу В тут ничего не говорится. Высокое оно или низкое определяется его собственным конкретным соотношением с нормой. (Логический вывод здесь возможен лишь в случаях, когда: (1) А высокое, а В выше А; тогда В тоже высокое; (2) А высокое, а В низкое; тогда В ниже А).

Тем не менее в силу того, что норма профессионально выступает в роли некоего водораздела, межи, средней величины, по обеим её сторонам оказываются абсолютные оценки разной полярности. И, соответственно, такие же оценочные термины. Полярность — как важнейший признак всех оценочных терминов вообще — сохраняется и у абсолютных оценочных терминов, просто принимая "разорванный" вид, благодаря вклиниванию во взаимоотношения их пар в качестве посредствующего звена (и арбитра) срединной нормы.

КТО ИЩЕТ, ИНОГДА НАЙДЁТ Отсюда, если нужно определить, является ли некое слово оценочным термином, прежде всего надо посмотреть, есть ли у него напарник в "зазеркалье". Но только при этом важно не путать "зеркальное отражение" с простым отрицанием, образующимся прибавлениями к тому или иному слову приставок "не", "без" или того хуже — "анти". Слово "невысокий" в бытовой речи нередко выступает синонимом слова "низкий", и мы сплошь и рядом именно так его и понимаем, однако строго логически невысоким является не только то, что низко, но и то, что не низко, не высоко, то есть норма. Так же и полезному "потусторонне" не бесполезное, а вредное.

Впрочем, русский язык богат и полон неожиданностей. Подозреваю, что в нём можно найти и выраженные разными словами чистые взаимоотрицания, то есть пары с противоположными значениями, не являющиеся при том оценочными терминами. Поэтому на роль второго важного признака последних выдвигается наличие между ними "посредника" в виде какой-либо нормы. Наконец, третьим признаком оценочного характера полярных терминов является их производность от имён делимых свойств (и, соответственно, собственная делимость, способность соединяться с теми или иными вариациями терминов "больше" и "меньше"), но об этом — чуть ниже.

И ЧЕГО НАМ ПРИСПИЧИЛО? Пока же поясню само то, почему мы вообще пользуемся оценками абсолютного толка. С относительными-то оценками сие более-менее ясно: они нужны для описания конкретных соотношений объектов. Когда мы, сравнивая, сталкиваем лоб в лоб А и В, то никак не можем обойтись без оценки и словечек типа"больше-меньше". Однако абсолютные оценки не только не похожи на имена соотношений, но даже и на практике (в процессе коммуникации и ориентации в среде) играют роли вовсе не их описаний, а определений объектов. То бишь — выступают на этом поприще суррогатами обычных свойств. Так зачем же мы вместо использования точных имён самих свойств, связываемся с какими-то подделками под них?

Ну, во-первых, затем, что особая точность вовсе не всегда нужна, во-вторых же и в главных, потому что нередко определить объекты с помощью "личных" имён свойств невозможно или хотя бы затруднительно. Вот и приходится прибегать к услугам оценочных терминов.

Стало быть, резюмирую: абсолютные оценочные термины выполняют в речи роль заменителей "личных" имён свойств — в тех случаях, когда необходимо указать их количественные определённости, но сделать это точно не представляется возможным. Поскольку же последнее случается сплошь и рядом, то определение количества "качества" указанным способом весьма распространено.

ОТ СУЩЕСТВИТЕЛЬНЫХ — К ПРИЛАГАТЕЛЬНЫМ Позволю себе ещё несколько замечаний на лингвистические темы. Как уже неоднократно отмечалось, объекты сравниваются по величинам их общих (и, вдобавок, обязательно — делимых) свойств: эти свойства лежат в основаниях параметров. При этом как данные свойства, равно так и параметры, обозначаются с помощью таких частей речи, как существительные. Высота, плотность, яркость, громкость, нужность, сходство и т.п. — это всё имена делимых свойств (нормальных и сомнительных) и одновременно — существительные.

В то же время содержания этих оценок обычно (по крайней мере, в русском языке) принято излагать иным образом. Применяя не собственные имёна параметров (вкупе с оценочными терминами), а производные от них слова (впрочем, я не настаиваю на том, что именно такова их этимология; термин "производные" используется мной условно), которые сами по себе (без посторонней поддержки под локоток) имеют оценочный характер. Данные слова являются уже не существительными, а прилагательными. Место "А больше В по высоте" занимает "А выше В", а место "А большое по высоте" — "А высокое". Такого рода прилагательные, образованные от имён делимых свойств, суть не имена свойств, а оценочные термины, просто сохраняющие в себе указание ещё и на конкретность того параметра, по которому идёт сравнение.

КТО НЕ ШАГАЕТ ДРУЖНО В РЯД? К данному большинству принадлежат, например, все прилагательные, производные от существительных, являющихся именами не свойств, а материальных объектов, действий, связей, ментальных и культурных феноменов и пр. То, что не имеет касательства к свойствам, по определению не может быть ни параметром сравнения, ни его реинкарнацией в оценочный термин. Всевозможные определения типа: "деревянный", "оловянный", "стеклянный" (указывающие на материал объекта), "плотничий", "дворовый" (указывающие на принадлежность объекта), "беглый", "торопливый" (указывающие на характер действий объекта) и иже с ними, конечно же, не имеют никакого отношения к оценкам. (Равным образом такого рода определённости нельзя считать и действительными определённостями объектов, то есть онтологическими свойствами).

Думаю, имеются и другие подклассы неделимых свойств и связанных с ними прилагательных, но для примера достаточно и перечисленных.

Наконец, неоценочными являются также прилагательные, обозначающие конкретные цвета (красный, зелёный), звуки (мажорный, минорный), запахи (миндальный, жасминный), вкусы (горький, солёный), тактильные ощущения (шероховатый, гладкий) и т.п. Говоря "красный" или "солёный", мы не соотносим объект ни с какой нормой, а непосредственно определяем его цвет или вкус (то бишь фактически говорим о том, что мы при этом испытываем, обозначаем характер своих ощущений). Более того, данные прилагательные сами выступают в роли имён своеобразных "как бы норм", неких отправных точек, конкретных определённостей, относительно которых их количественные "оттенки" различаются и оцениваются как более и менее (а также очень и не очень) красные, мажорные, миндальные, горькие и т.д. (Впрочем, с этими "вторичными свойствами" Локка всегда проблемы. Всё у них не как у людей. Видимо, просто потому, что это — не свойства. Можно ли считать свойствами колебания воздуха? Свойствами чего они являются? Вот особенности этих колебаний — точно их свойства. Но сами они — именно колебания, особые процессы. То же и с отражёнными электромагнитными волнами, наличием определённых молекул и формами поверхностей).

КУ-КУ ОТ СХОДСТВА С учётом вновь открывшихся обстоятельств не откажу себе в удовольствии чуток "подыздевнуться" над читателем, переосмыслив и кое-что из написанного раньше. Русский язык, увы, не только полон детских неожиданностей, но местами и экономно экономен. Подобно тому как разные значения нередко передаются в нём одними и теми же словами — омонимами (чему примерами только что разбиравшиеся слова "твёрдое" и "жидкое"), так и разные смыслы подчас выражаются одними и теми же фразами.

Сие касается, в частности, суждения "А сходно с В". Выше я писал о том, что оно представляет собой сокращение от "А сходно с В в свойстве "х"" и является констатацией наличия данного сходства (в "х") у данных объектов. Я усиленно подчёркивал, что это не оценка, в том числе аргументируя сие тем, что здесь нет ни оцениваемого, ни критерия. Беру свои слова назад. Выражение "А сходно с В" может быть и оценкой. Нет, что касается указанного его понимания, то написанное выше верно: в этом смысле суждение "А сходно с В" действительно есть лишь краткая констатация наличия у А и В сходства в "х", а никакая не оценка. И оцениваемого с критерием тут нет как нет. Однако данному выражению может быть придан и иной смысл. А именно — абсолютной оценки. Когда такое возможно?

Такое происходит тогда, когда мы заняты не выявлением наличия или отсутствия сходства А и В по определённому свойству "х" и не поисками ответа на вопрос: в чём они сходны и сходны ли хоть в чём-нибудь? (то бишь обнаружением у них хоть какого-нибудь конкретного сходства), — такое происходит при решении вопроса о том, сходны ли эти А и В между собой вообще, взятые как они есть в целом, в их полных определённостях, во всём многообразии присущих им свойств, из которых одни свойства для них общи, а другие — нет. Что у них при этом преобладает — сходство или различие? Какими их следует признать?

При этом, кстати, снимается и проблема отсутствия оцениваемого и критерия: последнего в абсолютной оценке, как известно, и не должно быть — он тут скрыт (являя собой норму); в роли же оцениваемого выступают сами А и В в их полных определённостях, включающих общие и необщие свойства, то есть весь набор их сходств и различий. Также отмечу, что в данном случае налицо именно сравнение, а не отождествление и различение. Мы вовсе не сопоставляем здесь А и В на предмет выявления их сходств и различий: последние нам уже даны, и мы лишь сравниваем их конкретный набор с нормой. Ну а что касается критиковавшегося выше спутывания выражения "А сходно с В" с оценкой "А выше В", то оное и при понимании первого в качестве абсолютной оценки остаётся ошибочным (ибо второе — относительная оценка).

КОМБИНИРОВАНИЕ ОЦЕНОК: О-О, А! Но вернёмся к нашим мериносам (грубо оторвав их от вдумчивого созерцания очередных новых ворот). Итак, в зависимости от случайного или нормативного характера критерия, оценки распадаются на относительные и абсолютные. Однако из этого отнюдь не следует, что первые есть Запад, а вторые — Восток, и вместе им не сойтись. Напротив, ни от чего больше они, похоже, не получают такого удовольствия, как от всяческих взаимных скрещиваний.

А-А, О... Не менее часто встречается обратная ситуация — когда абсолютные оценки прицепляются к допрежь того относительно оценённым объектам. При этом к относительным оценкам добавляются абсолютные оценочные термины типа "намного", "немного", "значительно", "несколько", "на порядок""чуть-чуть" и пр. В итоге получаются формулы: "А намного выше (ниже) В", "В чуть-чуть выше (ниже) С" и т.п., то есть абсолютно-относительные оценки (АО).

Впрочем, у данной оценки обнаруживается и более простой — практический смысл. Мы говорим "слишком высокий" и в тех случаях, когда для решения некоторой конкретной задачи требуется определённая высота объекта (то есть тоже некая норма высоты — от двух до пяти), а объект просто выше её. И тем самым "не влазит". Данное "слишком" — чрезмерно именно с точки зрения решения указанной задачи и фигурирующей в ней нормы. И чрезмерным тут является любое превышение этой нормы — даже самое незначительное. Обзовём такие оценки запредельно абсолютными (к относительным оценкам слова "чересчур", "слишком" и пр. что-то не липнут — очевидно, потому, что такие оценки не являются определениями и сами по себе никак не связаны с нормами: тут просто нечего превышать).

РАДИКАЛЬНЫЕ ОЦЕНКИ Наконец, самой специфической разновидностью комбинированных оценок являются оценки, пасущиеся и на том, и на другом полях. То бишь формируемые либо посредством прибавления к абсолютным оценочным терминам этого самого словечка "самый" (ту же семантическую функцию выполняют и некоторые суффиксы и приставки), либо добавлением к относительным оценочным терминам слова "всех". В результате мы получаем выражения "А самое (наиболее) высокое (высочайшее, наивысшее)" и "А выше всех", смыслы которых идентичны. Сие обусловлено тем, что в обоих данных оценках фигурирует не только одно оцениваемое, но и один и тот же критерий: им выступает вообще вся совокупность объектов энного типа. Именно сравнение со всеми ними по высоте и приводит к заключению, что А — самое высокое (= выше всех). При этом норма высоты, естественно, всегда оказывается превышенной (да и чужой на этом празднике жизни): даже в относительном варианте оценки то, что выше всех, по определению выше объектов средней высоты.

НОРМА И ЕДИНИЦА ИЗМЕРЕНИЯ Коротко подчеркну то, что норма является точкой отсчёта, "нулём", а не единицей измерения. Это критерий сравнения, различения "плюса" и "минуса". С помощью нормы определяют объект, оценивая, а не измеряя: оценивание — не измерение, а соизмерение, выявление не конкретной величины, а соотношения величин. Оценка — не имя измеренного, а описание соотношения. Сказать "высота А равна пяти метрам", не значит — сказать "высота А больше средней нормы, равной трём метрам".

При этом сама по себе норма с её претензией на звание средней величины, конечно, должна быть как-то (ну хотя бы приблизительно, на глазок, интуитивно) количественно определена, и в тех случаях, когда соответствующее свойство поддаётся измерению в единицах измерения, — измерена в них. Впрочем, данный вопрос заслуживает отдельного рассмотрения.

КАКИЕ БЫВАЮТ "КОНЕЧНОСТИ" И "БЕСКОНЕЧНОСТИ" Экстенсивная "конечность" свойств бывает двух типов: если можно так выразиться,(1) имманентная (теоретическая) и(2) вынужденная (практическая). С одной стороны, возможна собственная количественная ограниченность конкретного свойства "х" по диапазону — ввиду наличия у него минимальной и максимальной предельных величин (например, масса имеет по крайней мере нижний предел в виде массы электрона; есть также абсолютный нуль температуры, максимум и, вероятно, минимум скорости вещества и т.п.). С другой стороны, оно(свойство "х") может быть ограничено и чисто внешним образом, не по собственной своей природе, а конечностью числа обладающих им объектов. Даже "бесконечное" (потенциально) само по себе свойство (не имеющее в теории никаких ограничений, величинных пределов) в этом втором случае оказывается практически (актуально) "конечным". Его верхний и нижний "пределы" положены тут конкретными значениями величин данного свойства у самого большого и самого маленького (по нему) объектов (а эти значения всегда определённы и тем самым конечны).

Причём эта вторая (практическая) конечность тоже распадается надвое: на реальную (2а) и субъективную (2б). Первая налицо тогда, когда число обладающих свойством "х" объектов ограниченно (конечно) само по себе, объективно, а вторая — когда оно ограничено для нас, то есть рамками нашего опыта (личного, группового или общечеловеческого вообще). Последнее, разумеется, имеет место всегда и везде — даже и там, где де-факто мы имеем дело с экстенсивно "бесконечным" свойством.

В свою очередь, экстенсивная "бесконечность" свойств бывает только имманентной, то есть такой, когда они не имеют пределов величин либо с обоих, либо хотя бы только с одного "конца". Что же касается бесконечности или конечности числа объектов, которым присуще данное свойство, то оные бесконечность и конечность лишь позволяют или не позволяют проявиться (реализоваться, стать актуальной) этой имманентной "бесконечности". Само же по себе бесконечное число объектов, обладающих свойством "х", не придаёт и не прибавляет последнему "бесконечности".

РОЛЬ "КОНЕЧНОСТИ" И "БЕСКОНЕЧНОСТИ" При этом "конечность" типа 1 обеспечивает объективное существование средней величины свойства "х". Мы можем не знать этой середины или даже, зная, не принимать во внимание, руководствуясь при определении нормы какими-то другими соображениями, но она тут, тем не менее, есть сама по себе, независимо от нас. И может (при её познании или хотя бы случайном угадывании) выступить в роли реальной средней нормы.

То же самое, в принципе, можно утверждать и по поводу "конечности" типа 2а. Однако здесь есть тот нюанс, что большинство объектов склонны плодиться, размножаться и, главное, меняться на глазах. В том числе — и по величинам присущих им свойств. Соответственно, средняя величина в её конкретном численном выражении есть тут явление преходящее, сиюминутное. Даже если мы сегодня, определяя её, попали в точку, то завтра сегодняшнее представление о норме может оказаться уже не соответствующим реальному положению дел. Так что тут неизбежны постоянные корректировки данного представления (естественно — лишь по мере практической надобности сего).

Ещё хитрее случай "конечности" типа 2б. Здесь тоже, какой бы данная "конечность" ни была субъективной, средняя величина имеется объективно — в том смысле, что мы её не выдумываем и не определяем по собственному желанию. Она навязывается нам практикой, опытом. В то же время сами последние переменчивы в ещё большей степени, чем вышеописанные плодящиеся и изменяющиеся реальные объекты. Мало того что одно тут покорно следует за другим, то есть знания — за реальностью, — так последняя может и вообще не меняться, а наши знания о ней всё равно будут постоянно углубляться, расширяться и исправляться. Тем самым "опытные" представления о средних величинах свойств на порядок недолговечнее самих этих постоянно меняющихся объективных средних величин (хотя, в силу опережающего развития знаний, первые должны всё-таки по экспоненте приближаться ко вторым).

Со своей стороны, "бесконечность" свойств (хоть одно-, хоть обоюдосторонняя) ведёт к отсутствию у них вообще каких-либо средних величин. В этом случае при определении нормы всё отдаётся на откуп "нормировщику", то бишь нашему опыту и потребностям. За норму мы тут принимаем либо среднее от известного, либо ту величину, которую нам удобно считать нормальной по практическим соображениям (точнее, второй подход превалирует во всех ситуациях, но не может сильно расходиться "в цифрах" с первым: здесь вероятно лишь естественное отставание традиционной практики с её нормами — от новых знаний с их поправками в отношении последних).

При этом там, где есть измеримость, есть и возможность строгого определения норм (например: "высота в 1,75 метра — норма роста современного мужчины"). Подчёркиваю: имеется в виду определение именно норм, а не реальных средних величин, возможность бытия и выявления которых обусловливается вышеописанной "конечностью" свойств. Последние величины, конечно, тоже можно в данном случае строго определить, однако это уже совсем из другой оперы. Нормы не обязательно должны совпадать с этими средними величинами, и могут быть даже там, где никаких реальных средних величин нет и в помине, то есть при наличии "бесконечных" свойств. Причём и в этом крайнем случае, если свойство измеримо в единицах измерения, величина, принимаемая за норму, может быть строго определена.

Ещё заметнее это обнаруживается в случае неизмеримых "свойств", которые не могут быть точно определены не только по практическим соображениям, но и по своей собственной природе. Тут мы, даже если бы и захотели, ничего не смогли бы сделать. Определённость таких норм дана нам интуитивно, на глазок. Мы можем сказать, когда нужность есть лишь желательность, а когда — необходимость, но некая средняя между этими крайностями величина нужности практически неуловима.

ИТОГ Таким образом, можно констатировать:

1) в отношении измеримо-"конечных" свойств: здесь сами по себе есть и могут быть выявлены средние величины свойств (с необходимыми уточнениями в случаях 2а и 2б), а также даны строгие определения норм; будут ли при этом нормы совпадать со средними величинами — дело второе;

2) по поводу измеримо-"бесконечных" свойств: здесь нет средних величин, однако сие не отменяет возможности строгого определения величин, принятых за нормы;

3) для неизмеримо-"конечных" свойств: здесь имеются реальные средние величины, но нет средств для их выявления и строгого определения; соответственно, невозможны и строгие определения норм;

4) в части неизмеримо-"бесконечных" свойств: здесь нет ни середин, ни возможности строго определить нормы.

Ну и во всех данных вариантах наличие возможностей не означает того, что мы ими непременно пользуемся. По крайней мере — на полную катушку.

ОБЪЕКТИВНОСТЬ НОРМ Помимо всего прочего, из написанного выше видно, что средние величины свойств, если они имеют место, имеют место сами по себе, вполне объективно — даже и в рамках нашего опыта. Тогда как нормы суть лишь наши текущие представления о них, тяготеющие, конечно, к этим реальным средним величинам, но редко когда совпадающие с ними. Это несовпадение не означает, однако, произвольности и условности (договорного характера) норм. Их определённости (то есть определённости представлений о них) сплошь и рядом вырабатываются не соглашениями людей, а практикой — наравне со всеми прочими нашими представлениями-знаниями.

ЭТАЛОНЫ Идём дальше. Нормы — это критерии, с которыми сравниваются объекты с целью "выставления" им абсолютных оценок. И они представляют собой в идеале средние величины свойств, по которым идут сравнения. Однако встречаются и такие феномены, которые не будучи ни тем, ни другим, то бишь ни критериями сравнений, ни средними величинами параметров, тем не менее, так и норовят примазаться, пошакалить у иностранных посольств, навязаться реальным нормам в кумовья, то бишь мимикрируют под них и тем самым изрядно запутывают следователей. Речь идёт об образцах, идеалах, эталонах. Это всё — не срединные нормы, а совсем иные (особые) статьи УК. Что для них характерно?

Во-первых, всеядность, широчайший охват реальности. Природа эталонов такова, что они могут "гулять" далеко за теми пределами, которыми охвачен "ареал обитания" норм. Им по зубам и неделимые свойства, и вообще не свойства. Идеализировать, в принципе, можно всё, что угодно, — хоть материальные объекты (именно так формируются понятия "образцовый человек", "эталон дерева"), хоть действия ("идеальный бег"), хоть состояния ("идеальный газ"), связи, ситуации, формы, фигуры, структуры, составы, типы организации, образы прекрасного и т.п.

В-третьих, следует подчеркнуть "качественный" характер любого эталона, то есть то, что каждый из эталонов есть совершенный образец лишь для объектов одного с ним рода (вида). Идеальный человек не может выступать образцом газов или движений. У газов — свой образец, у движений — свой. А представление об идеальном человеке есть эталон лишь для людей (да притом ещё и с учётом того, какое конкретное совершенство имеется в виду, — физическое, моральное или какое иное).

Наконец, в-четвёртых и в главных, повторяю: эталоны ни при какой погоде не имеют прямого отношения к оценочной деятельности, то есть не являются ни критериями, ни параметрами сравнений. Расскажу об этом подробнее.

В то же время в нашем случае и это не спасает положения, ибо указанная абсолютная оценка, естественно, имеет своим критерием вовсе не эталон, а представление о некоей средней (равновесной) норме, разделяющей соответствие и несоответствие ему. Сам образец при оценочном понимании выражения "А соответствует образцу" критериальной роли не играет.

ЛЮБОПЫТНЫЙ ПРИМЕР Рассмотрим также для примера хитрый (и сам по себе интересный) случай оценивания вероятности происхождения некоего события А с целью выставления ей (вероятности) абсолютной оценки (при относительных сравнениях величин вероятностей происхождений двух или даже нескольких событий никаких затруднений не возникает).

ТИП СООТВЕТСТВИЯ Итак, констатирую: там, где эталон является критерием, всегда имеется не сравнение, а сопоставление на предмет выявления соответствия. Там же, где наличествует именно сравнение, эталон есть уже не критерий, а лишь элемент определённости параметра по имени "соответствие образцу".

Само же выражение "соответствие образцу" есть не что иное, как конкретизация (разновидность) общей формулы "соответствие объекту Х". То, что Х-ом в данном случае является именно эталон, само по себе несущественно, само по себе есть частный факт: на его месте легко представить любой другой объект того же рода — не обязательно эталонный. И ничего в результате не изменится.

Отсюда, выявляя соответствие А или В образцу, мы на деле всегда выявляем их реальное сходство с образцом. Выражение "А соответствует эталону" равнозначно выражению "А сходно с эталоном". Та или иная степень соответствия есть не что иное, как та или иная степень сходства. Оценка "А в большой степени соответствует эталону" равнозначна оценке "А очень сходно с эталоном", а оценка "А соответствует эталону больше В" означает: "А сходно с эталоном больше, чем В".

ВСЕЯДНОСТЬ В КВАДРАТЕ К слову замечу, что всеядность эталонов, накладываясь на всеядность сходств (которые, как читатель, надеюсь, ещё помнит, тоже жрут всё, что ни попадя, а потом болеют гриппом), даёт в итоге такую взрывчатую смесь, которая позволяет взлететь на воздух самым невообразимым сравнениям. Вполне возможными тут оказываются оценки типа "Ромб больше сходен с квадратом ("квадратнее"), чем параллелограмм", "Эллипс с почти совпадающими фокусами очень сходен с кругом" и т.п. Правда, встаёт вопрос, — можно ли считать сходство с квадратом собственно квадратностью, а оценивание по сходству с кругом — оцениванием по круглости? Ведь на деле ни "квадратность", ни "круглость" не выступают в приведённых оценках в роли параметров: ими являются лишь "сходство с квадратом" и "сходство с кругом". Тем не менее, колоссальное расширение диапазона возможных сравнений тут налицо.

При этом стоит отметить, что данное сходство с эталоном (то есть "сходство с Х") — вовсе не то же самое, что известное уже нам"сходство в "х"(в свойстве "х")". Второе сходство обнаруживается между самими А и В и оно конкретно (оно есть сходство именно в "х"), первое же является не сходством между А и В, а сходством каждого из них, взятого отдельно, с третьим объектом, и причём не обязательно одного толка: А может быть сходно с Х в свойствах "х" и "у",а В — в свойствах "m", "n" и "k".

ФОРМЫ "ЭТАЛОННЫХ" ОЦЕНОК Что же у нас в итоге получается? Конкретно — следующее.

б) Дважды абсолютные оценки выглядят так: "А очень сходно с эталоном" (= "А в большой степени соответствует эталону"). Оцениваемое тут — то же сходство А с эталоном (набор свойств А). Но критерий уже — сходство с эталоном "дочерней", промежуточной нормы, то есть набор свойств этой нормы, фиксирующей некое среднее превышение (в сходстве с эталоном) над набором свойств "материнской" нормы. Параметром тут опять выступает сходство с эталоном. Набор свойств А сравнивается с набором свойств "дочерней" нормы на предмет выявления того, какой из них больше сходен с набором свойств эталона. Другими словами: сходство с эталоном А сравнивается (по величине) со сходством с эталоном промежуточной нормы, и если больше первое, то А признаётся очень сходным с эталоном, а если второе — не очень сходным с эталоном.

в) Относительные оценки принимают следующие формы: "А больше сходно с эталоном, чем В" (= "А соответствует эталону больше В"). Оцениваемое при этом — набор свойств (сходство с эталоном) А, критерий — набор свойств (сходство с эталоном) В, а параметр — сходство с эталоном. Дальнейшие комментарии не требуются.

г) Дважды относительные оценки выглядят так: "Превышение сходства с эталоном А над сходством с эталоном В больше, чем превышение сходства с эталоном В над сходством с эталоном С". Оцениваемое здесь — величина превышения величины сходства с эталоном А над величиной сходства с эталоном В (разность величин сходства с эталоном А и В). Критерий — аналогичное превышение В над С. Параметр сравнения — "превышение сходства с эталоном". Разность величин сходства с эталоном А и В сравнивается с разностью величин сходства с эталоном В и С на предмет выявления того, какая разность больше.

д) Относительно-абсолютные оценки выглядят следующим образом: "А более сходно с эталоном, чем В". По форме это легко спутать с простой относительной оценкой "А больше сходно с эталоном, чем В". Но смысл — иной. В первом случае подразумевается подлинное, перешедшее черту равновесности сходство (никак не являющееся несходством), во втором же речь идёт лишь об отношении двух то ли сходств, то ли несходств с эталоном. В относительной оценке оба объекта могут находиться как по ту, так и по другую сторону равновесной нормы, а в абсолютной — только по одну. Поэтому выражение "А больше сходно с эталоном, чем В" можно выразить и формулой "В больше несходно с эталоном, чем А" (с использованием термина "несходно"), а оценку "А более сходно с эталоном, чем В" — нельзя. Её "зеркальное отражение" — выражение "В менее сходно с эталоном, чем А".

Что же касается "элементов" данной оценки, то они здесь те же самые, что и в простой относительной: вся разница лишь в том, что в этом случае объекты А и В ещё и предварительно сравнены (каждый по отдельности) с "материнской" нормой и оценены как сходные (а не как несходные).

СРАВНЕНИЯ С УЧАСТИЕМ ПРЕДЕЛОВ Наконец, бегло коснусь и сравнений с участием "одномерных" подобий эталонов — пределов (некоторые свойства, как известно, имеют предельные величины: или минимальные, или максимальные, или те и другие вместе; вспомним хотя бы вероятность). Прямые сравнения объектов (по величинам присущих им порций данных свойств) с ними (единственный случай, когда критериями выступают сами пределы) бессмысленны: предельные величины на то и предельны, чтобы заведомо быть либо меньше, либо больше всех прочих величин. Пределы вообще выглядят как нормы, у которых есть лишь одна сторона; поэтому абсолютные оценки здесь (то бишь в тех случаях, когда критериями выступают именно пределы) отсутствуют: определения, никак не различающие объекты, суть не определения и никому не нужны.

* * *

На этом я заканчиваю писать о критериях сравнений и об оценочной деятельности в целом и перехожу к выяснению того, что представляют собой ценностные отношения и ценности, а также каково их отношение к оцениваниям и оценкам.

Глава вторая. Ценностные отношения и ценности

1. Источники ценностных отношений

Ценностные отношения, буквально, суть отношения субъекта к тому, что он ценит.

"Человек... является субъектом ценностей и ценностного отношения, и сама постановка вопроса о ценностях вне человека лишается смысла" (10, с. 551).

Главным действующим лицом тут выступает субъект, и всё — от исходного наличия до локальной конкретики указанных отношений — определяется его особенностями. Отсюда первым делом требуется установить, какова эта (порождающая ценностные отношения к действительности) природа человека. Этим мы ниже и займёмся. Но прежде давайте уточним значение самого понятия "субъективность", отличив его от значений иных однокоренных слов.

СУБЪЕКТНОСТЬ Прежде всего отмечу нетождественность субъективности и субъектности. Субъектным мы называем всё то, что является делом рук человеческих, то есть любую деятельность субъекта и любые её порождения (результаты и продукты). Это наиболее общий (охватывающий всё, связанное с субъектом) подход. Субъективность же — лишь частный случай субъектности. Не всё, что субъектно, — субъективно. Но всё, что субъективно, — субъектно.

Обратным образом можно утверждать, что всё, не являющееся деятельностью человека или её результатами, не субъектно, а объектно. И эту объектность также желательно не путать с объективностью, противостоящей вовсе не субъектности, а субъективности (и в другом смысле — субъективизму). Объективно всё то, что не субъективно, а таковы многие виды субъектной (то бишь, тем самым, не объектной) деятельности. Отсюда объективно и то, что объектно, и часть того, что субъектно (те же объективные оценки или истинность суждений).

СУБЪЕКТИВИЗМ Кроме того, нужно отличить субъективность от субъективизма, то есть от ещё одной "качественной окраски", но только теперь уже не субъектности, а самой субъективности. Здесь налицо всё то же соотношение (по объёму-охвату) общего и частного, в рамках которого всё субъективистское — субъективно (и тем более, субъектно), но не всё субъективное — субъективистское.

Субъективистской именуется такая деятельность человека (вкупе с её плодами), которая никак не сообразуется (не считается) с действительностью, представляя собой чистый произвол. Субъективизм есть там и тогда, где и когда желаемое принимается (выдаётся) нами за действительное, само же последнее игнорируется.

В противоположность этому, объективное видение реальности (и соответствующее поведение) есть видение её такой, какая она есть на самом деле. Подчёркиваю: "на самом деле", а не "сама по себе". Объективность, противостоящая субъективизму, — иная по смыслу, чем объективность, противостоящая субъективности. В последнем случае имеется в виду то, что есть нечто, существующее только благодаря нам, в зависимости от нас, и нечто, существующее без нас, само по себе; первое бытие мы и определяем как субъективное, а второе — как объективное. В случае же противостояния субъективизма и объективизма речь идёт уже не о характере чьего-либо существования, а об адекватности нашего поведения и представлений о мире: таковы ли они, каков этот мир на самом деле? Или мы тут кое-что добавили от себя?

Разумеется, указанная склонность принимать желаемое за действительное вполне в природе человека и тем самым является одним из проявлений его субъективности. Однако только к такого рода стремлениям последняя, само собой, не сводится. Субъективизм — это лишь момент субъективного бытия, да, к тому же, далеко не самый важный: если бы во главе угла у нас стояли "капризы", то мы бы просто не выжили. Соответственно, данным недугом страдают в основном лишь наши отдельные представления о мире, касающиеся далёких от практики сфер. Неадекватные реальности практические действия (и, стало быть, провоцирующие их надуманные идеи) обладают гораздо меньшей "выживаемостью" (устойчивостью), чем аналогичные соображения непрактического характера.

Конечно, реально (первично) такая определённость есть лишь сугубо конкретно — как определённость каждой отдельной личности, данного Эго, моего "Я". Моя субъективность — это то, что характеризует меня как индивида: мои частные пристрастия, желания, потребности, темперамент, способности, чувства, взгляды, убеждения и др. Их особенности делают меня — мной, особым субъектом, отличающимся от всех прочих людей. Равным образом, эти последние также определяются в своих конкретных субъективностях (как конкретные субъекты) через особенности их личных пристрастий, потребностей, взглядов и т.д.

В то же время указанные частные особенности суть особенности именно пристрастий, взглядов и потребностей, то есть таких специфических сущностей, ментальных феноменов, которые (в их полном наборе) обнаруживаются у любого нормального человека. Отчего их обобщением формируется уже общее понятие "субъективность вообще", в котором игнорируется то, что различает субъекты между собой, и учитывается, напротив, то, в чём все они сходны, но притом отличаются как класс от всего того, что не является субъектами. Это та определённость, которая присуща любому субъекту как таковому — в его отличие от несубъекта. (Именно с этой субъективностью вообще главным образом и имеет дело наука).

Соответственно, все проявления данной субъективности (как конкретной, так и общечеловеческой), а также все её порождения (то, что не существует без неё, что не существует само по себе) именуются субъективными. Во-первых, непосредственно субъективны сами наши желания, чувства, взгляды, убеждения и пр. Таковы даже имеющиеся у нас те или иные наборы знаний: с одной стороны, как именно специфические наборы (характеризующие конкретную личность), а с другой — как ментальные феномены вообще (знаний явно нет у несубъектов; тут не должно смущать и их внешнее происхождение: многие потребности тоже воспитуемы). Просто не надо понимать эту субъективность знаний как их якобы субъективизм. Ни то, что у каждого свой набор знаний, ни то, что все они суть ментальные феномены, не имеет отношения к тому, какие это знания: адекватные или неадекватные реальности. Они бывают теми и другими (ведь склонность к субъективизму, как отмечалось, тоже свойственна человеку), однако это уже более частные их определённости, характеризующие знания не в плане их отнесённости к объективным (сущим сами по себе) или субъективным феноменам, а лишь по линии их соответствия действительности.

Во-вторых, опосредованно субъективно и всё то, что "испускает отражённый свет" исходной субъективности, то есть хоть и существует вроде бы вне нас (не как наша особенность), но, тем не менее, не само по себе, а лишь в нашем оплодотворяющем отношении к окружающей среде. К числу таких порождаемых нашим отношением к внешним объектам феноменов относятся, в частности, и ценности. Их бытие, ассортимент и особенности определяются, как отмечалось, природой человеческого "Я", то есть тем, что заложено в этой природе. Что же тут конкретно заложено?

ИСТОЧНИКИ ЦЕННОСТНОГО ОТНОШЕНИЯ В самом общем плане в состав субъективности входят все те (и ещё кое-какие другие) ментальные феномены, которые уже перечислены выше, однако для нас интерес представляют только те из них, которые значимы в плане ценностного отношения человека к действительности. Таковыми же выступают главным образом потребности, а во вторую очередь — взгляды и убеждения, или, если можно так выразиться, установки. Причём и эти вторые вторичны не только и не столько в плане своей меньшей важности, сколько в том смысле, что они тоже так или иначе производны от первых и сливаются с ними. Потребности и тут оказываются той почвой, на которой всё произрастает и в которую всё уходит. Поэтому следующими этапами нашего разбирательства должно стать выяснение общего характера потребностей, тех оснований, по которым они распадаются на виды, и особенностей этих разновидностей.

СУЩНОСТЬ ПОТРЕБНОСТЕЙ Откуда берутся и что представляют собой потребности? В их основании лежит "запрограммированность" ("нацеленность") всего живого (бактерий, одноклеточных или организмов) и даже любого целостного вообще на самосохранение и самовосстановление (выживание и воспроизводство), каковые сводятся в конечном счёте к поддержанию, с одной стороны, внутреннего состава и порядка функционирования живого (его гомеостаза), а с другой — его баланса с внешней средой. Данное поддержание осуществляется посредством многообразной конкретной деятельности, с одной стороны, частей и структур конкретного живого, а с другой — его самого, взятого в целом (как бактерия, клетка или организм); последняя деятельность, понятно, суть действия, осуществляемые главным образом в отношении внешней среды и именуемые поведением.

При этом у организмов, обладающих развитой нервной системой (впрочем, "даже простейшие вирусы способны испытывать своего рода "отвращение", они "пятятся", стараясь избежать контакта с ядовитым веществом" — 5, с. 18), указанная деятельность (в особенности, в части внешнего поведения) инициируется (мотивируется и запускается) конкретными ощущениями (под которыми я понимаю тут все физиологические чувствования, то есть не только ощущения, поступающие от внешних и внутренних рецепторов, но и состояния: тошноты, усталости, сонливости и пр.; в подобных случаях используют ещё термин "драйв") и переживаниями (под которыми также мыслятся все психические чувствования, а не только эмоции и настроения), сигнализирующими об определённых нарушениях гомеостаза и/или дисбалансах с окружающей средой. Сии неблагополучия и воспринимаются (то есть ощущаются и переживаются) организмами как некие нужды, желания, хотения, то бишь потребности (правда,"наиболее распространённой является точка зрения, согласно которой потребность — это не сама нужда, а её отражение в сознании человека,.. психический образ нужды" — 6, с.23, но нам такие тонкости не важны). Реально за потребностями стоят прежде всего именно указанные "поломки" и "неполадки", ну а даны они живым организмам как соответствующие ощущения-драйвы (голода, жажды, холода, боли, то есть желания есть, пить и т.д.) и переживания (страха, подавленности, ярости и т.п.).

Как сигналы о негативе данные ощущения и переживания, естественно, носят отрицательный (подстёгивающий) характер, то бишь являются тоже негативными (неприятными вплоть до болезненности). Отчего потребность тут состоит в избавлении от них, в устранении их источника — конкретной "неполадки". В то же время и сам процесс устранения последней, и — иногда — его конечный результат (то есть пребывание в сбалансированном состоянии) поощряются испытыванием организмом противоположных, "положительных" ощущений (насыщения, согревания, сытости, тепла) и переживаний (умиротворённости, успокоенности, приподнятости). Потребности даны организмам не только в виде желаний избегнуть неприятного, но и желаний испытать приятное. В подталкивании организмов к нужным для поддержания гомеостаза и баланса со средой действиям нервная система использует политику как кнута, так и пряника. В силу чего представляемые полярными ощущениями и переживаниями потребности распадаются на положительные и отрицательные (зачастую естественным образом дополняющие друг друга: уход от "минуса" (голода) нередко (с переходом некоторой критической точки) превращается в движение к "плюсу" (сытости), хотя порой и ограничивается достижением простого "нуля", — как в случае избавления от боли; при этом, кстати, поощряется (снижением интенсивности боли) только процесс, а не результат).

Наконец, есть и такие потребности, которые сами по себе не являются желаниями избежать неприятного или испытать приятное, но важны как подспорья в реализации оных. Такова, например, тяга к удовлетворению любопытства (желание совать свой нос во все дырки), свойственная только высшим животным и носящая разведовательный (поисковый) в отношении внешней среды характер. Данная разведка боем как раз имеет своей конечной целью выяснить, что в этой среде приятно, а что нет, к чему следует стремиться, а чего избегать (то бишь обслуживает в итоге удовлетворение базовых потребностей). Недаром любопытство проявляют главным образом молодые, только набирающиеся жизненного опыта особи (старые уже знают, что делать, с чего начать и кто виноват).

ОСОБЕННОСТИ ЧЕЛОВЕКА Всё отмеченное присуще и человеку. Его отличие от других организмов в данной области сводится лишь к тому, что он есть существо (а) социальное и (б) разумное.

Отсюда, во-первых, окружающая нас среда более сложна, является не только природной, но и социальной (одновременно эта вторая среда выступает буфером в отношении первой, опосредует взаимоотношения человека с природой).

Во-вторых, человек относится ко всему сознательно. В том числе и к своим потребностям. Если животное "вспоминает" об оных по большей части лишь тогда, когда приспичит, когда нужда уже ощущается (за исключением разве что самых существенных, жизненно важных потребностей, об обеспечении которых заботятся инстинкты), то человек загодя (исходя из предыдущего опыта) знает о том, что ему потребуется в скором и даже отдалённом будущем, благодаря чему он способен заблаговременно предпринять шаги к удовлетворению и тех нужд, которые в настоящем ещё "дремлют" (соответствующим образом относясь к потребным для этого объектам).

В-третьих, человек осознаёт не только конкретную локальную связь между ощущаемой потребностью и тем, что конкретно её удовлетворяет (например, между голодом и пищей), но и огромную массу прочих зависимостей, обусловливающих бытие и добычу (производство) этого потребляемого. Тем самым понимание того, что нужно для удовлетворения данной потребности, у нас сильнейшим образом расширяется и распространяется даже на такие объекты, которые крайне далеки от финальной точки непосредственного потребления, представляя собой условия обеспечения условий обеспечения и средства добычи средств добычи конечного продукта.

Наконец, в-четвёртых, разумность и социальное бытие человека (каждое — по-своему) обеспечивают, с одной стороны, колоссальное развитие исходно присущих ему животных нужд, с другой — появление у него ряда новых, чисто человеческих потребностей, а с третьей — значительно большие возможности их удовлетворения.

ТЕЛЕСНЫЕ ПОТРЕБНОСТИ В зависимости от того, что именно разбалансировано в составе и порядке функционирования организма или в его взаимоотношениях с внешней средой, а также вообще от того, чего особи хочется, потребности различаются между собой как сугубо конкретные.

Во главе всего тут стоят, естественно, чисто телесные нужды — в пище, воде, воздухе, определённой температуре, наличии приятных и отсутствии неприятных ощущений (в первую очередь, боли, вызываемой механическими и химическими повреждениями организма), отправлении естественных потребностей, нормальном физическом самочувствии (здоровье), сексе (точнее, снятии сексуального напряжения), двигательной активности, а также, напротив, отдыхе и сне. Наконец, в этот же ряд следует, наверное, поместить и потребность в привлечении противоположного пола, то есть в том, чтобы заманчиво выглядеть, пахнуть и т.п. (Кстати, К.Изард почему-то именует драйвами только"физиологические потребности, или нужды", к которым "относятся голод, жажда, потребность в выведении из организма продуктов жизнедеятельности, потребность в безопасности (избегание боли) и половое влечение" — 5, с. 26. Но разве желания спать или хорошо себя чувствовать менее физиологичны, чем желание есть?). То, что кое-что из перечисленного (типа воздуха) по большей части находится в свободном доступе — так, что мы почти никогда не ощущаем недостатка в нём и не осознаём наличия соответствующей потребности, вовсе не означает, что этой потребности нет (о желании дышать почему-то мало кто упоминает: рекомендую почаще нырять в воду).

Все данные нужды — ещё чисто животные в своей основе, однако у человека они гораздо более развиты и диверсифицированы, чем у других животных, и их удовлетворение носит качественно иной характер. Данный круг потребностей обеспечивается, с одной стороны, потреблением несоизмеримо большего набора благ — разнообразной еды и напитков, отопительных приборов и кондиционеров, одежды, спальных принадлежностей, мебели, жилья, транспорта, лекарств, медицинской аппаратуры, средств защиты, спортивного инвентаря, парфюмерии, украшений и т.п. С другой стороны, в подавляющем своём большинстве эти блага являются не природными объектами, а продуктами общественного производства. Отчего для достижения и поддержания указанного уровня потребления необходимо ещё и наличие общества.

БАЗОВЫЕ ЭМОЦИИ Перечисленные телесные потребности оповещают организм о себе (и подталкивают его к принятию соответствующих мер) посредством главным образом физиологических чувств (ощущений голода, жажды, удушья, холода, жары, зуда, боли, сексуального влечения, мышечного застоя, усталости, сонливости, болезненных состояний и т.п.). В то же время есть и некоторые базовые переживания (эмоции), носящие упреждающий в отношении внешних опасностей (то есть прежде всего — возможных телесных повреждений) характер. (Эмоции вообще обслуживают не внутреннее функционирование организмов, а лишь их действия в отношении окружающей среды, причём и тут — не столько простые рефлекторные реакции, сколько сложное поведение). Таковы, например, страх (испуг) и ярость (гнев), понуждающие нас: первый — к избеганию (бегству), а вторая — к отражению внешней угрозы. Данные эмоции, подчёркиваю, будучи сами по себе ментальными феноменами, тем не менее, представляют и протежируют вовсе не психические, а именно телесные потребности, переживаются лишь в ситуациях угроз телесному благополучию организма и инициируют действия по их ликвидации.

ПСИХИЧЕСКИЕ ПОТРЕБНОСТИ Помимо телесных у всякого обладающего высшей нервной системой организма имеются ещё и некоторые психические потребности. К их числу относятся, например:

1) потребность в смене (новизне) впечатлений, устраняющей так называемый сенсорный голод;

2) потребности во всевозможных развлечениях: играх (желательно, азартных), зрелищах, острых ощущениях и т.п. Основным негативным переживанием, подталкивающим к удовлетворению данных потребностей, является скука (сплин, хандра, то есть состояние, представляющее собою отсутствие настроений, состояние эмоционального и информационного голода, которое тоже угнетает психику);

3) интеллектуальные потребности: с одной стороны, познавательные, движущими силами которых выступают такие специфические ментальные феномены, как любопытство и любознательность, а с другой — упражняющие мышление и память посредством решения различных задач, нахождения ответов у загадок и пр. (что сродни телесной потребности в двигательной активности, разминании мышц).

Наконец, 4) к психическим потребностям, пожалуй, можно отнести и интересы неинтеллектуального толка — различные увлечения, хобби, склонности к собирательству и обладанию теми или иными предметами (например, блестящими — у сорок) и т.п.

Разумеется, все указанные потребности у человека тоже сильнейшим образом видоизменились, диверсифицировались и усложнились (в сравнении с их животными основами), а со стороны своего удовлетворения — профессионализировались и оснастились различными техническими приспособлениями. В связи с этим обеспечение всего их ассортимента также носит сегодня решающим образом общественный характер.

ЭСТЕТИЧЕСКАЯ ПОТРЕБНОСТЬ Несколько наособицу в ряду психических потребностей стоит эстетическая потребность, представляющая собой ментальный аналог телесных нужд в испытании приятных и отсутствии неприятных ощущений. Здесь дело тоже сводится к получению удовольствия и избеганию неудовольствия, но доставляемых уже не ощущениями, а кое-чем гораздо более "фантомным" — порядками их компоновки.

Поясняю детально. Все ощущения (любой модальности) могут быть как приятными, так и неприятными. Нам приятны тепло, прохлада, покачивания, поглаживания, умеренно сладкий вкус, цветочный запах, мелодичные (и в меру громкие) звуки, сочные цвета и плавные очертания. Нам неприятны жара и холод, резкие смены направлений движения, щипки и удары, горький или чрезмерно сладкий вкус, гнилостный запах, скрежет железа по стеклу, однообразные серые (и вообще мрачные) тона и ломаные линии. В этом плане все рецепторы одинаковы: все выполняют свои функции — понуждают организм избегать неприятного и стремиться к приятному (о других их функциях я тут, разумеется, не пишу). Однако они различаются в ряде других отношений, из которых для нас здесь существенны два. С одной стороны — степень связи конкретного рецептора с головным мозгом и в особенности с его корой и с теми отделами, которые непосредственно отвечают за психическое в субъекте. С другой стороны — объём и сложность поставляемых данным рецептором ощущений. Что от этого зависит?

Степень связи рецепторов конкретной модальности с психическими отделами мозга определяет способность ощущений данной модальности ассоциироваться с ментальными феноменами, то есть вызывать своим восприятием (возбуждая контактные нейроны) сопутствующее интеллектуальное и/или эмоциональное "сопровождение" — образы, воспоминания, переживания. Наиболее приближены тут ко двору зрение и слух. Поэтому некоторые зрительные образы и созвучия могут влиять на наши настроения и умственную деятельность. Все прочие ощущения в этом плане преимущественно нейтральны. Вестибулярный аппарат, вкусовые и обонятельные рецепторы вообще выходят своими нервными окончаниями преимущественно на непсихические отделы мозга, отчего связанные с ними ощущения суть всегда ощущения простого физического удовольствия или неудовольствия, не порождающие никаких переживаний. Более масштабно представлена в коре головного мозга кожа с её температурными, тактильными и болевыми "датчиками", однако транслируемые ею в мозг сигналы (ощущения) тоже не ассоциируются у нас ни с какими образами и не сопровождаются эмоциями: поглаживания разве что успокаивают (впрочем, повинна в этом, видимо, уже относительная простота кожных ощущений).

Объём и сложность ощущений, поставляемых рецепторами конкретных модальностей (каковые объём и сложность задаются не только и не столько качественным и количественным разнообразием соответствующих внешних воздействий, сколько нашей способностью к их различению), определяют прежде всего возможность их комбинирования, а затем — число вариантов и степень сложности данных возможных комбинаций (сочетаний). Абсолютными чемпионами на этом поприще у людей опять же выступают зрение и слух. Конечно, есть отдельные граждане (из числа особо зажравшихся), различающие (частью — врождённо, частью — благодаря тренировке) тонкие оттенки вкусов и наловчившиеся получать удовольствие от разнообразных (и подчас довольно неожиданных) их сочетаний. Встречаются также уникумы, имеющие острое обоняние и способные ориентироваться в мире запахов. Однако всё это и не делает погоды, и не идёт по своим масштабам ни в какое сравнение с тем, что дают даже самому обычному индивиду глаза и уши. Последние поставляют нам, во-первых, львиную долю информации о внешнем мире и, стало быть, основной объём впечатлений, сохраняемых в памяти и могущих быть комбинируемыми в различных сочетаниях. Очертания, цветА и звуки, во-вторых, наиболее тонко различаются нами во множестве своих нюансов, что дополнительно обогащает зрительные и звуковые впечатления, увеличивая разнообразие и красочность вышеуказанных возможных их сочетаний.

Вместе с тем данные возможности комбинирования — вовсе не все разрешительные условия, которые тут необходимы (непременно нужны). Если нечего сочетать, то никаких сочетаний, конечно, быть не может. Однако не достаточно и одного наличия элементов. Нужен ещё и тот, кто способен ими манипулировать. Например, собаки имеют вообще непревзойдённый нюх, а что толку? Увы, Шарики и Жучки не умеют ни воспроизводить (искусственно синтезировать), ни произвольно комбинировать запахи, создавая из них "симфонии", отчего и вынуждены наслаждаться лишь теми их естественными сочетаниями, которые предлагают окрестные помойки. Человек, однако, в данном случае отличается в лучшую сторону (что в первую очередь связано с его разумностью и социальностью). Мы не только многое видим и слышим (то есть располагаем материалом для сочетаний), но и в состоянии произвольно комбинировать данные свои (запечатлённые в мозгу) впечатления, а также воспроизводить получившиеся сочетания вне себя (опять в зримое и слышимое), делая их восприятие доступным как для своих, так и для чужих глаз и ушей.

Благодаря этому в наличии оказываются все разрешительные условия. Чтобы возможное превратилось в действительное теперь требуется только причина, в роли которой в данном случае выступает наше желание воспользоваться указанными возможностями, реализовать их. Откуда сие желание берётся? Его порождает, естественно, приятность тех или иных сочетаний цветов и звуков, наше стремление получить удовольствие от соответствующих ощущений. В принципе, приятны, как отмечалось, уже многие отдельные очертания, цвета и звуки, отчего даже животные предпринимают попытки воспроизведения понравившихся им "картин" и звучаний. У человека же и воспроизводственные возможности не в пример шире, и создать он способен такое, что доставляет на порядок большее чувственное удовольствие, чем виды и звуки, естественным образом встречающиеся в природе. Так что творчество и потребление его результатов в данных областях достаточно простимулированы.

Наконец, в-третьих и в главных, сочетания суть именно сочетания и как таковые имеют ряд совершенно новых характеристик, которых просто нет у отдельных ощущений и которые тоже способны быть либо приятными, либо неприятными. В частности, доставляющими нам удовольствие выступают изящество общей композиции и соразмерность элементов, их симметричное расположение и связность, плавность перехода от одного к другому, лёгкость восприятия (простота, воздушность) всей конструкции и, одновременно, её богатство элементами, насыщенность. Обратным образом, дурное впечатление производят грубые, несоразмерные, ассиметричные, бессвязные, громоздкие и, вместе с тем, бедные содержанием сочетания. И при этом, подчёркиваю, впечатления, производимые гармонией (воспользуюсь этим термином как интегралом перечисленных свойств) или дисгармонией сочетаний, обычно намного сильнее (что в особенности касается гармонии: удовольствие вообще достигается более сложными путями, чем неудовольствие), нежели те, что мы получаем от любого отдельного приятного или неприятного очертания, цвета и звука.

Способность испытывать удовольствие от гармоничности вообще (чего бы то ни было) и называется эстетическим чувством (или чувством прекрасного). А желание его испытывать есть эстетическая потребность.

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ УСТАНОВКИ Указанная способность (и, соответственно, потребность) отчасти дана нам от природы. Но у других животных она обычно развита довольно слабо: человек продвинулся в этом отношении значительно дальше — с одной стороны, опять-таки благодаря разуму, а с другой стороны, благодаря обществу. Разум, как отмечалось, задаёт тут возможность творчества, создания искусственных, не встречающихся в природе комбинаций (в том числе даже сочетаний неприродных элементов) — с гораздо большим потенциалом эстетического воздействия. Общество же обеспечивает досуговые, материальные и технические условия для такого творчества и потребления его результатов.

Причём даже ругаться мы будем не только про себя, но и недолго. Ибо, во-вторых, человек — существо не только подчиняющееся, но ещё и пластичное, воспитуемое, внушаемое. То есть доверяющее больше разуму, чем инстинктам и чувствам. Последние не обманешь, а первый — запросто. Собаку не заставишь считать приятным то, что ей не нравится. А человека можно убедить в чём угодно. И он сам вполне искренне в это поверит. И даже постепенно научится, в том числе, получать удовольствие от реально уродливого (лишь бы оно, конечно, не было слишком уж отвратным).

Впрочем, это я взял крайний случай — когда навязываемые обществом и добросовестно усваиваемые нами представления о якобы прекрасном резко расходятся с тем, что диктуют нам животные склонности. Но такое расхождение вовсе не обязательно. Указанные представления могут различаться у разных людей и целых этносов и без каких-либо разногласий с природными установками. Ведь последние сами по себе довольно аморфны (не предъявляют собой жёстких требований, не претендуют на многое) и, к тому же, многогранны. Отчего они могут развиваться в весьма широком спектре и в различных направлениях. Так, в одной культуре предпочтение может быть отдано одному (например, соразмерности), а другой — другому (например, плавности переходов). И в результате "воспитанники" этих культур будут несколько по-разному отвечать на вопрос "Что есть красота?" и получать удовольствие от разных культурных факторов. Повторяю — не вступая при этом в острый конфликт со своими природными задатками.

Такие представления о прекрасном (эталоны красоты), навязанные нам обществом как вразрез с нашими естественными склонностями, так и в ходе их особого развития, я называю эстетическими установками. Важно то, что они именно не врождённы, а воспитываются социальной средой и, соответственно, весьма несхожи у носителей тех или иных культур.

ПОТРЕБНОСТИ В ЛЮБВИ, ПРИВЯЗАННОСТЯХ И СИМПАТИЯХ Ещё одной группой особняком стоящих психических потребностей являются потребности в любви, привязанностях и симпатиях.

Эти потребности носят, во-первых, обоюдонаправленный характер. Человек (и всякое другое высшее животное) нуждается и в том, чтобы его любили, и в том, чтобы самому любить. Равным образом, каждый хочет как того, чтобы к нему сочувственно и дружелюбно относились, так и того, чтобы самому испытывать к кому-нибудь аналогичные чувства. (Хотя эгоцентризм, конечно, первичнее и доминантнее).

Во-вторых, у любви, привязанностей и симпатий могут быть весьма различные объекты (и субъекты). Человек (и всякое другое высшее животное) нуждается в любви как со стороны (или в отношении) особей своего вида, так и со стороны (или в отношении) особей иных видов. (Можно любить даже плюшевого мишку, только вряд ли он ответит тем же).

В-третьих, данные чувства различаются качественно и количественно. Например, любовь бывает междуполовая, родительская, детская, братская, сестринская и прочая родственная. Привязанности и симпатии градуируют от приятельских к дружеским.

Все эти потребности, как отмечалось, присущи и другим животным; у человека они лишь более развиты в силу его большей психичности, а также отчасти облагорожены культурой. Удовлетворяются же данные потребности исключительно посредством личных человеческих взаимоотношений.

СОЦИАЛЬНО-ПСИХИЧЕСКИЕ ПОТРЕБНОСТИ Выше неоднократно отмечался тот факт, что как для становления (воспитания) и бытия некоторых потребностей (не распространяясь уже о становлении и бытии самого человека), так и для полноценного удовлетворения подавляющего их большинства необходимо общество. С этим связаны два важных обстоятельства (и два новых класса потребностей).

Во-первых, общество, в котором мы живём, выступает для нас в качестве второй (после природы) и притом главной окружающей среды, к которой мы вынуждены как-то приспосабливаться. Вписанность в него, то есть социальная адаптация, жизненно важна для индивида. От положения, занимаемого в социальной иерархии, зависят как его материальное благополучие, так и психическое самочувствие.

При этом стремление к материальным благам, конечно, само по себе обслуживает лишь всё те же телесные потребности: общественное положение тут важно просто как средство их удовлетворения. Однако чувства психического комфорта или дискомфорта, испытываемые теми, кто находится на разных ступеньках социальной пирамиды, представляют собой уже вполне самостоятельные переживания особого рода. В основе их лежит (или за их спиной прячется) потребность каждого человека в общественном самоутверждении, в признании обществом его значимости, в уважении и почтении, оказываемом ему людьми, а также в известности и славе. Жажда этого нередко даже сильнее телесных нужд (при условии хотя бы минимального удовлетворения последних), и вторыми жертвуют во имя первых. Так, власть и связанные с нею переживания (а не одни лишь открывающиеся тут материальные перспективы) для многих важнее богатства (если, конечно, оное само не даёт власти).

СОЦИАЛЬНО-ПРАКТИЧЕСКИЕ ПОТРЕБНОСТИ Во-вторых, наша потребность в обществе понуждает нас оберегать и поддерживать своё общественное бытие. Поскольку же последнее есть, прежде всего, не что иное, как мы сами в своих взаимодействиях (то есть поведении, поступках друг в отношении друга), то его сбережение фактически сводится к установлению и поддержанию некоего порядка этих взаимодействий, к урегулированию, подчинению их определённым правилам.

Данные правила поведения распадаются на две группы: на те, выполнение которых жизненно важно для бытия общества, и на те, выполнение которых только желательно. Первые оформляются в виде законов, обязательных к исполнению и носящих преимущественно запретительный характер. В данном случае общество активно защищает себя: нарушение указанных предписаний карается им в соответствии со степенью общественной опасности проступка (поощрение же тут не предусмотрено: им выступает уже отсутствие наказания). Такого рода правила относятся к нормам права. (Понятно, что и здесь, и ниже словом "норма" обозначается не нечто среднее по величине, а, скорее, эталон: эталонное наказание или эталонное поведение).

Вторые правила жёстко не регламентируются и не требуют обязательного исполнения, а выдвигаются, если можно так выразиться, факультативно и в рекомендательном порядке. Их выполнение вызывает лишь одобрение, а невыполнение — неодобрение окружающих. И по содержанию они носят не только и не столько запретительный, сколько, напротив, "рекламный" характер, то есть трактуют больше о том, как следует, а не о том, как не надо себя вести. Данные правила именуются нормами морали или этическими нормами (эталонами). Их природа и общественная функция, в принципе, аналогичны природе и функции норм права; более того, требования тех и других норм местами вообще идентичны, отчего соответствующие нормы права выглядят оправданными морально. Однако само то, что к выполнению норм морали никто насильственно не принуждает, придаёт им особый шарм в глазах людей. Тот, кто строго придерживается данных норм, вызывает обычно большее уважение, чем тот, кто всего лишь не нарушает законы, боясь наказания (и это — даже при условии справедливости, то есть моральной оправданности данных законов; при их же расхождении с моралью предпочтение всегда отдаётся второй).

Помимо того все правила поведения — как правовые, так и этические — ещё и иерархически структурированы: от общих принципов — к промежуточным положениям и, далее, к их конкретным применениям в виде отдельных, регламентирующих определённые типы поступков (или наказаний за проступки) норм.

Наконец, содержание данных правил у каждого общества своё, отражающее, во-первых, степень его исторического развития, а во-вторых, его культуру, цивилизационные особенности, то есть характер народного менталитета.

ЭТИЧЕСКИЕ УСТАНОВКИ Далее обращаю внимание на двуликость обоих указанных видов правил. К каждой отдельной личности они поворачиваются то лицом, то затылком (а иногда и выходят боком). С одной стороны, все мы, безусловно, приветствуем их бурными рукоплесканиями, ибо они ограничивают произвол других людей в отношении нас и суть наши права. С другой же стороны, законное недовольство вызывает то, что данные предписания запрещают нам вести себя так, как хочется, и вообще — зачем они нужны, эти обязанности? Вот когда соседа заставляют вернуть мне украденную курицу — это хорошо. Но когда я не могу в качестве превентивной меры увести у него корову — это уже чистое безобразие!

Следовательно, как обращённые к нам положительной стороной, данные правила нужны и радуют глаз, сердце и другие органы, а как обращённые отрицательной — не нужны и даже нежелательны. В первом случае их наличие и неукоснительное выполнение (другими) удовлетворяет наши насущные потребности в безопасности, гарантированности существования и пр., а во втором — наоборот, нашей естественной потребностью (первым порывом души) оказывается их нарушение. И единственное, что удерживает нас от этого шага (заставляет опомниться и, плюнув, отступиться), — это боязнь наказания, нежелание подвергнуться ему или, по меньшей мере, опасение вызвать неодобрение (градуирующее от порицания до презрения) окружающих (вспомним, что уважение с их стороны тоже является значимой социально-психической потребностью). Потребность тут находит на потребность, как коса на камень. И искры очень красиво летят во все стороны.

В то же время, как уже отмечалось, человек — существо внушаемое. Воспитание творит с нами буквально чудеса. Благодаря чему вполне возможно и такое, что отдельные люди (в особенности, обладающие от природы альтруистическим складом характера) настолько проникаются убеждённостью в том, что надо вести себя хорошо и не надо плохо, что поведение в соответствии с предписаниями морали превращается у них в настоящую потребность, а этические нормы — в глубинные (то есть определяющие, форматирующие личность, стержневые для неё) установки. В итоге поступки, идущие вразрез с этими нормами, вызывают у таких индивидов: на стадии их реализации — внутреннее сопротивление, а после — чувство психического дискомфорта, стыд (гнев против самого себя) и укоры так называемой совести (совесть и есть данное чувство дискомфорта, испытываемое в случае расхождения поступка личности с её этическими установками; впрочем, совесть в должном объёме имеется далеко не у всех людей: её укорами, например, не очень страдают эгоцентрические и агрессивные особи — оные предпочитают всё как-то больше возмущаться бессовестностью других).

ЕЩЁ О СУБЪЕКТИВНОСТИ И СУБЪЕКТИВИЗМЕ Кстати, воспитываемый, навязываемый нам обществом характер некоторых потребностей (а таковыми могут быть не только эстетические и этические установки, но даже и пищевые предпочтения) как будто бы задаёт новый ракурс соотношения субъективности и субъективизма. Безусловно, для сформировавшейся личности комплекс её конкретных потребностей есть характеристика (одна из характеристик) её объективно сущей субъективности. И их удовлетворение является обязательным (или хотя бы настоятельным — в меру их значимости), а выбор данных потребностей (быть или не быть им таковыми) не зависит от воли субъекта (от этой воли зависит только то, будет человек или нет идти на поводу у своих желаний). Однако тут всё-таки присутствует некий как бы произвол со стороны общества. В известных пределах именно общество, его традиции определяют, каким потребностям быть, а каким не быть. Вопрос тем самым упирается в то, можно ли этот общественный диктат считать проявлением субъективизма. Я полагаю, что нельзя.

Является ли, во-первых, само общество субъектом, имеющим какие-то желания и свободу воли (то есть способным проявлять субъективизм)? Разумеется, нет. Общество с его традициями — это не единая личность. Оно не обладает ни желаниями, ни волей. Общество — это простая совокупность людей, да притом ещё сформировавшихся в вышеописанном смысле, то есть даже частным порядком не вольных в своих потребностях и передающих последующим поколениям только то, что имеют. Так что субъективизму здесь нет места уже за неимением самого субъекта.

Во-вторых же и в главных, даже если бы общество было субъектом и сознательно навязывало своим членам свои желания, то при чём здесь субъективизм? Ведь сущность последнего, напоминаю, вовсе не в том, чтобы иметь желания и подчиняться им (действовать в соответствии с ними, в том числе и переделывая самого себя), а лишь в том, чтобы выдавать и принимать желаемое за действительное. Ничего подобного в процессе воспитания нет. Здесь мы (в лучшем случае) имеем обычную субъективность (особую определённость) и только субъективность — как воспитуемого, так и воспитателя. Кем бы этот последний ни был.

ПОТРЕБНОСТЬ В УТЕШЕНИИ Наконец, ещё одну свинью человеку подкладывает разум, заставляющий его не только физически переносить и переживать, но и осознавать несовершенства этого мира, дополнительно расстраиваясь по данному поводу и тем самым испытывая острую нужду в какой-то компенсаторной психотерапии, то бишь в утешении. Потребность в последнем есть, например, у тех, кто волею судьбы (начиная с рождения не в той семье) оказался на нижних ступенях социальной лестницы и не имеет никаких шансов продвинуться выше. Ещё более фундаментальное и тяжёлое впечатление на людей производит осознание того печального факта, что все мы смертны и с этим ничего не поделаешь. Мысли о смерти могут довести наиболее слабые натуры даже до невроза. Что сему можно противопоставить?

Отдельные просвещённые индивиды издревле перебиваются тут с помощью стоической, эпикурейской и тому подобных философий, но тёмное большинство спит и видит, как бы пришёл кто-нибудь, кто навеял бы ему сон золотой. То бишь наобещал бы и вечную загробную жизнь, и возмещение в ней всех лишений и невзгод, претерпеваемых в жизни здешней. Эту роль доброго сказочника и профессионального утешителя последние пять тысяч лет играют преимущественно религии (разумеется, сие лишь одна из их функций и даже не самая главная). Причём религии самого разного толка, а не обязательно только монотеистические. Например, концепция переселения душ справляется с указанной ролью ничуть не хуже, чем любая из религий.

* * *
Таковы в общем и целом основные потребности людей. Их перечисление можно было бы, конечно, продолжить, приплюсовав сюда ещё, например, потребности в самоуважении, в творчестве и реализации своего потенциала, в общении и вообще в других людях (избегании одиночества) и пр. Но эта моя работа — не о потребностях. Дать хоть какое-то представление о них мне потребовалось, напомню, лишь потому, что именно с ними связан феномен нашего ценностного (но не оценочного) отношения к миру. Ценности суть то, что мы ценим, а ценим мы то и только то, что нужно (или непосредственно, или в качестве необходимых условий и промежуточных средств) для удовлетворения наших потребностей.
2. Ценности и ценностные оценки

ДВА ЛИКА ЦЕННОСТИ Фраза, завершающая предшествующий параграф, есть общее определение феномена ценностей. При этом, однако, важно различать два значения термина "ценность". Им мы именуем, во-первых, некое свойство, то, чем обладает ценимый объект (конечно, не сам по себе, а благодаря отношению к нему субъекта: ценность есть сомнительное свойство и, притом, субъективно сомнительное). Когда мы что-нибудь ценим, мы тем самым приписываем (сообщаем) этому"чему-нибудь" ценность (для нас).

Во-вторых, ценностями также называют и сами объекты, обладающие указанным свойством. Только что было отмечено, что ценности суть то, что мы ценим. Здесь слово "ценность" использовано как раз в этом втором значении. И это не оговорка, а общепринятая практика. О свойстве "ценность" вообще поминают редко. Ценность определяется главным образом "как предмет любой природы, обладающий значимостью для субъекта, т.е. способностью удовлетворять его потребности" (8, с. 799).

Таким образом, у нас на руках не только ценность как свойство данного объекта, но и сам данный объект как ценность. Сие, конечно, равнозначно тому, как если бы о чём-то, обладающем высотой, говорили, что это сама высота, а сходные объекты называли сходствами. Однако к последнему наше ухо непривычно, тогда как в отношении термина "ценность" отмеченная языковая практика (называния свойства и обладающего им объекта одним и тем же именем) вполне устоялась. Причём приоритетным является как раз "объектное" его значение. Поэтому и я, подчиняясь тирании традиции, буду далее обозначать словом "ценность" прежде всего ценное, ценимое (хотя тут правильнее бы было писать именно "ценное", "ценимое", а в том случае, когда ценимым выступает материальный объект, — "благо"); если же речь пойдёт о свойстве, я буду специально оговариваться.

ЦЕННОСТЬ КАК СВОЙСТВО Впрочем, то, что термин "ценность" используют главным образом для обозначения ценимых объектов, а не того свойства, которым они обладают, по-видимому, не случайно и объясняется сомнительностью данного свойства, то есть неясностью того, что оно собой представляет. В самом деле, что это такое — ценность?

Обычно ценность истолковывают как значимость для субъекта, то есть отсылая от одного сомнительного свойства к другому, более абстрактному. "Вообще ценность — это значимость объекта для субъекта" (4, с. 21). И в приведённой выше цитате ценный"предмет любой природы" определяется как"обладающий значимостью для субъекта" (8, с. 799). Однако одной только отсылки к роду для полноценного определения недостаточно. Мало сказать, например, что человек есть животное, — важно указать и его видовые отличия. Точно так же дело обстоит и с ценностью. Ценность — это, конечно, значимость. Но какая именно?

"Значимость для", как уже отмечалось, есть нужность. Но нужность тоже бывает разной (вспомним хотя бы нужность причины для следствия или базиса для надстройки). В случае с ценностью это нужность объекта для субъекта. Объект же может быть нужен субъекту только в одном смысле — для (или, шире: в плане) удовлетворения какой-либо потребности последнего. И никак иначе. Недаром слово "нужен" синонимично словам "потребен" и "требуется". Отсюда ценность как свойство есть нужность для (в плане) удовлетворения потребностей ценящего субъекта. Отмечу, что и выше"значимость для субъекта" понимается именно как"способность удовлетворять его потребности" (8, с. 799).

ЦЕННОСТЬ И СПОСОБНОСТЬ Последнее, кстати, поднимает вопрос о том, как реально связаны между собой нужность для удовлетворения и способность удовлетворять? По-видимому, это и впрямь почти одно и то же. По крайней мере семантически различение здесь провести очень трудно (если вообще возможно).

Взятые сами по себе объекты не обладают, конечно, ни нужностью, ни способностью удовлетворять. Им, объектам, присущи реальные свойства. Лишь сопоставление этих свойств с потребностями субъекта выявляет их, свойств, пригодность для удовлетворения данных потребностей, то есть способность удовлетворять последние. Эта способность и есть то, что делает объект ценным, что субъект ценит в нём, или — за что он ценит объект. Но то, за что объект ценится, и есть ведь не что иное, как присущее ему свойство ценности. Которое как раз состоит в способности удовлетворять потребности: такова его конкретная определённость. Осознание способности объекта удовлетворять потребности одновременно является и осознанием его ценности, нужности. И наоборот, нужным может быть только то, что способно удовлетворять потребности.

И ценность, и способность удовлетворять потребности, и нужность для их удовлетворения суть то, чем обладает объект (в отношении к нему субъекта). Это всё, по существу, разные ипостаси (грани) одного и того же свойства, связанные с различными ракурсами его рассмотрения, перенесениями смыслового центра тяжести с одного аспекта на другой. Так, если задаться вопросами: "Чем ценен объект?", "Почему он ценен?" и "В чём состоит его ценность?", то ответы будут: "Тем (потому, в том), что он способен удовлетворять потребности". А если спросить: "Какова определённость его ценности?", "Что она означает, как выражается, как её надо понимать?", то тут расшифровкой окажется указание на то, что объект нужен для удовлетворения потребностей.

Затруднение вызывает, правда, то обстоятельство, что иные способности удовлетворять потребности, даже будучи осознанными, как будто бы не делают объекты ценностями. Например, мусульмане не едят свинину и не ценят её как пищу, хотя она вполне способна утолять голод. Способность тут вроде бы налицо, а ценность (нужность) — отсутствует. Однако данный казус обусловливается просто "борьбой ценностей", отрицающих одна другую. Свинина де-факто есть ценность и для мусульман (как обычных людей), однако их религиозные установки, признаваемые высшими ценностями, запрещают им есть свинину, приписывая ей антиценность. Вот и оказывается, что одна ценность отменяется другой (немаловажным условием чего выступает то, что в повседневной жизни данный запрет не вступает в острый конфликт с чувством голода: потребность в пище легко утоляется иным образом).

ЦЕННОСТИ И ЦЕЛИ Следующий заслуживающий внимания аспект — соотношение ценностей и целей (то есть объёмов, сфер применения соответствующих понятий). Цель — такой же субъективный феномен, как и ценность, и так же производна от потребностей. Конечной целью любого нашего действия является удовлетворение той или иной потребности (удовлетворение, взятое не как процесс, а как результат, как состояние удовлетворённости: любой процесс может быть только промежуточной целью; конечной целью всегда выступает указанный результат); ценности же (как объекты) суть то, что удовлетворяет (способно удовлетворить) эти потребности. На деле мы опять имеем тут как бы две стороны одной медали, разные подходы к одному и тому же. То, что в одном отношении (смысле) является целью, в другом оказывается ценностью, и наоборот.

Впрочем, и отношения-то эти не сильно отличаются. Цель — это то, к чему мы стремимся, чего хотим достичь, а ценность — то, что нам нужно. Но мы ведь и стремимся лишь к тому, что нам нужно. (Недаром иные даже определяют ценность "как то, к чему стремятся как к цели, или рассматривают как средство достижения цели" — 8, с. 799). Представление (выдвижение) чего-либо в качестве цели равнозначно представлению (осознанию) этого"чего-либо" в качестве ценности. Даже сами вышеозначенные конечные цели (состояния удовлетворённости) могут быть осознаны как ценности, как то, что нужно нам, ценно для нас (сие, кстати, и заставило меня уточнить выше, что ценность есть то, что нужно В ПЛАНЕ, а не просто ДЛЯ удовлетворения какой-либо потребности). Не распространяясь уже о всех многоступенчатых этапах их достижения с их промежуточными целями-средствами. Всякая конкретная цель (то, к чему мы стремимся) есть тем самым ценность (ценимое). Недаром целеполагание именуют даже "ценностным причинением".

ЦЕННОСТЬ И СМЫСЛ Там, где имеются цели, там всегда имеют место и смыслы. Ведь цели суть то, что придаёт осмысленность нашим действиям. Отсюда и ценности, как альтер-эго целей, оказываются"смысловыми основаниями" (8, с. 798) этих действий. Абсолютизируя данный момент, Франкл даже"трактовал сами ценности как смыслы и через них (или "напрямую") стратегии жизни, деятельности" (8, с. 798). Да и в целом аксиология определяется порой как"философская дисциплина, занимающаяся исследованием ценностей как смыслообразующих оснований человеческого бытия, задающих направленность и мотивированность человеческой жизни, деятельности и конкретным деяниям и поступкам" (8, с. 15).

Более того, в языке даже отсутствует такое слово — "ценение": вместо него как раз и пользуются словом "оценка" (которое, вдобавок, само "двулико", ибо обозначает не только процесс оценивания, но и собственно оценку). Данные процедуры (ценения и оценивания) не различаются уже чисто терминологически, что ведёт и к их содержательному (семантическому) отождествлению, а точнее — исходно отражает оное (ведь если бы мы понимали, что тут налицо разные процессы, то, наверное, и не называли бы их одинаково). Но ценностное отношение — не оценочная деятельность. Приписывание ценности (заключение о присущести объекту данного свойства) — не оценка. И даже выставление цены объекта (то есть конкретное определение его ценности) — не оценка (подобно тому, как не является таковой конкретное исчисление вероятности). Утверждение "Ценность (цена) буханки хлеба равна пяти рублям" ничем не отличается от утверждения "Высота данного здания равна ста метрам". Оценка тут и близко не стояла.

Ценность (как свойство) — это разновидность нужности. Признание объекта ценным (ценностью) — это лишь признание его нужным нам для удовлетворения какой-то потребности. После чего, конечно, возможно дальнейшее сравнение его по данному параметру с другими объектами или с какими-то нормами, то есть оценивание и выставление оценок. Но это уже совершенно другое дело, чем исходное обнаружение (приписывание) ценности.

К тому же, даже если бы антиценные объекты (и их свойство антиценности) имели отдельное имя (лучше — имена), то оно тоже обозначало бы (в нашем случае) вовсе не параметр, а лишь отрицательную оценку, было бы оценочным термином. Так, "высокое" имеет в качестве антагониста "низкое", но ни то, ни другое не имена параметра: последний именуется "высота". Аналогично и ценность с антиценностью должны быть частными выражениями какого-то стоящего за ними общего свойства-параметра, положительные (превышающие некую равновесную норму) значения которого у объекта определяли бы его ценность, а отрицательные (не дотягивающие до указанной нормы) — антиценность (та же проблема имеется, понятно, и у сходства с различием).

На роль такого параметра предлагается значимость для субъекта. Понятие "значимость для" достаточно абстрактно (обще) и может пониматься хоть так, хоть эдак (например — хоть как нужность, хоть как нежелательность). При таком обобщении, как пишет А.М.Коршунов,

"Ценность есть положительная значимость... Этим самым мы ограничиваем сферу ценности, понимая её как одну из форм значимости. Явления, играющие отрицательную роль... могут интерпретироваться как отрицательные значимости" (цит. по 1, с. 287). При этом, разумеется, неплохо бы и ценностные отношения переименовать в значимостные.

ИЕРАРХИИ ЦЕННОСТЕЙ Ещё раз повторяю: ценить объект (признавать его ценным) вовсе не значит — оценивать его. Зато оцениваниями, безусловно, являются такие популярные занятия, как различные ранжирования ценностей, выстраивания тех или иных их иерархических систем. В данных случаях ценимые объекты (подчёркиваю, что речь идёт только об объектных ценностях) сравниваются между собой на предмет как раз того, какие из них обладают большей, а какие меньшей ценностью (как свойством).

При этом имеет значение прежде всего то, какого рода ценности сравниваются: удовлетворяющие одну и ту же или разные потребности? В первом случае дело сводится к внутренним разборкам между объектами одного типа — к выяснению того, какие из них лучше (в некотором определённом смысле) удовлетворяют данную потребность "х". Во втором случае ранжирование ценностей (ценимого) отражает иерархию удовлетворяемых ими потребностей, то есть важность удовлетворения той или иной из них для субъекта. Одновременно каждый из этих двух случаев имеет свои "подслучаи", определяемые особенностями тех подходов, в рамках которых строятся конкретные иерархии.

Возьмём для начала сравнение ценностей объектов, удовлетворяющих одну и ту же потребность. Они могут сравниваться, во-первых, непосредственно по своей способности удовлетворять её, то есть по степени удовлетворения потребности в ходе их потребления. Так, мясо более калорийно (и тем самым более ценно), чем хлеб, а хлеб лучше утоляет голод, чем фрукты и овощи. (Одновременно, конечно, последние вкуснее хлеба, но сие касается уже способностей того и другого удовлетворять совсем иную потребность — не в насыщении, а в испытывании приятных вкусовых ощущений).

Во-вторых, многие любят сравнивать объекты, удовлетворяющие одну и ту же потребность, по тому, как они её удовлетворяют: прямо или косвенно, финально или подготовительно, в качестве непосредственно потребляемого или как условия и средства его добычи. При этом за параметр фактически принимается близость объекта к конечному удовлетворению потребности: что ближе, то якобы и ценнее. Крайним тут оказывается объявление высшими ценностями вообще самих конечных целей, то есть состояний конкретной удовлетворённости, именуемых счастьем, свободой (независимостью от внешней среды) и прочими хорошими словами (сытостью и прочими "низменными" состояниями те, кто сыт и здоров, конечно, пренебрегают).

В-третьих, предусмотрительные люди вроде бы, напротив, предпочитают удочку рыбе, средства добычи благ — самим благам. Здесь иерархия ценностей (ценимых объектов) выстраивается уже по тому, как с ними связано удовлетворение потребностей на перспективу. Например, в этом ряду находится и ценность значимого положения в обществе — в качестве средства обеспечения высокого уровня материального и психического комфорта; недаром, достижение данного положения для многих является целью жизни (ещё одной высшей и к тому же "смыслообразующей" ценностью).

Наконец, в-четвёртых, в этике высшими ценностями принято также именовать общие принципы, из которых выводятся все прочие конкретные нормы. Тут сравнение идёт по параметру общности-частности. И более ценным почему-то (видимо, из соображений авторитетности) считается более общее.

Теперь обратимся к иерархиям ценностей, удовлетворяющих разные потребности. Как отмечалось, в основе тут лежат сравнения значимостей самих данных потребностей для субъекта. Отчего фактором, определяющим типы иерархических систем, выступает главным образом характер этого субъекта.

Так, за него может быть принят человек вообще — взятый в среднем и как запрограммированный на выживание. При таком подходе разные потребности (и, соответственно, ценности объектов, посредством которых они удовлетворяются) сравниваются по значимости (важности, нужности) их удовлетворения для бытия данного человека вообще, то есть для его выживания и процветания. Удовлетворение каких-то из них тут непременно нужно, а других — только желательно. Например, без воды и пищи (удовлетворения нужд в воде и еде) жить нельзя, а без музыки (удовлетворения эстетической потребности) — можно. Градуируют и степени желательности удовлетворения тех или иных не жизненно важных потребностей. Так, слава и связанные с ней переживания большинством (то есть именно — в среднем) ценятся выше удовольствия, получаемого от потребления произведений искусства.

Несколько иная картина получается, если в качестве субъекта взять носителя той или иной культуры или вообще конкретного реального индивида. При этом, естественно, обнаруживается, что сколько людей (культур), столько и мнений. У каждого — свой набор потребностей (по крайней мере в части того, что лишь желательно) и уж тем более — свои представления о том, какие из них важны, а какие не очень. Азиаты ценят послушание, европейцы — свободу. Для одного индивида наивысшей ценностью (при условии минимального удовлетворения базовых нужд) является власть, другой всему предпочитает секс, а третий — творчество. Иные же ради самоуважения (во имя так называемого чувства собственного достоинства) готовы пожертвовать и жизнью. Так что каждая культурная общность и каждый отдельный человек имеют свои иерархии ценностей, то есть нужд и удовлетворяющих их (и ценимых за это) благ.

ОСОБЫЕ ПОТРЕБНОСТИ — ОСОБЫЕ ЦЕННОСТИ Выстраивание тех или иных иерархий ценимого при любых способах их построения опирается на сравнение величин того, за что мы ценим объекты, и представляет собой количественный подход. Однако помимо количественных различий ценности различаются и качественно — в соответствии с тем, какую конкретную потребность они удовлетворяют.

По данному основанию ценимое подразделяется на: — пищу плюс средства её добычи, приготовления, сохранения и доставки в желудок (орудия труда, холодильники, посуда и пр., то есть всё то, что тем или иным образом обеспечивает утоление голода); — питьё плюс средства его добычи и доставки в желудок (то же самое); — кислород (воздух) плюс средства его производства, хранения и доставки в лёгкие (растения, акваланги, кислородные подушки); — тепло или прохлада плюс средства поддержания температурного баланса со средой (одежда, жилища, калориферы, кондиционеры); — то, что доставляет приятные ощущения, и средства его добычи (покачивания и качели, массаж и массажные принадлежности); — средства избавления от неприятных ощущений (антистатик, беруши); — способы и средства поддержания здоровья (спорт и спортивный инвентарь); — то, что удовлетворяет эстетическую потребность, и средства его добычи (картины и краски, музыка и музинструменты); — то, что удовлетворяет любознательность, и средства его добычи (книги, библиотеки, лаборатории); — то, что удовлетворяет потребность в любви, и средства его добычи (дети и родильные дома) и т.п. — по всему оглашённому и неоглашённому выше списку потребностей. Каждая из них удовлетворяется своим набором благ (которые, со своей стороны, рассматриваются как качественно особые ценности именно в силу обладания ими способностью удовлетворять конкретную потребность).

Это — что касается ценимого. Но то же самое, разумеется, относится и к тому, обладание чем делает его таковым, то есть к ценности как свойству. Нужность для удовлетворения КАКОЙ-ЛИБО потребности — есть ценность вообще. А нужность для удовлетворения той или иной конкретной потребности — частная её (ценности как свойства) разновидность.

И КАК ЖЕ ВСЁ ЭТО ПРИКАЖЕТЕ НАЗЫВАТЬ? Впрочем, так просто и ясно обстоит дело только в действительности. С обозначающими же её терминами ситуация, как всегда, хуже.

Всеми этими хворями страдает, разумеется, и лексикон аксиологии. В частности, в нём практически отсутствуют имена особых родов ценностей (а также особых разновидностей свойства "ценность", которыми они обладают). Вообще, в этом случае куда проще перечислить то, что есть, чем то, чего нет. Так, именами конкретных (по модальности) ценностей тут выступают такие термины, как "полезное", "приятное", "красивое", "моральное", "любопытное", "интересное", "занимательное", а именами соответствующих свойств — "полезность", "приятность", "красота", "моральность" и т.д. Никакого единообразия в порядке выдвижения и значениях этих терминов не прослеживается: одни из них представляют собой специальные, другие — общие имена ценностей; большая часть этих терминов обозначает только конечные, непосредственно удовлетворяющие потребности блага, но "полезная" часть — ещё и средства и условия их добычи; различны и основания, по которым эти термины формируются. Сие, конечно, затрудняет их классификацию и анализ. Но уж что есть, то и есть. Иного не дано.

Зато здесь, наконец, имена конкретных видов объектных ценностей и имена тех свойств, которыми они обладают, отличаются друг от друга (окончаниями). Полезное хотя бы не именуется непосредственно полезностью, как в случае с ценностью. Кроме того, на данном уровне свои особые имена обретают также и антиценности. Полезности противостоит вредность, красоте — уродливость (безобразие), моральности — аморальность, приятности — неприятность и пр. (а полезному, соответственно, вредное, красивому — уродливое и т.д.). Спасибо, как говорится, и на этом.

Остаётся добавить, что полезность и вредность суть положительная и отрицательная значимости утилитарного толка, красота и уродливость — эстетического, а моральность и аморальность — этического (и это как бы имена параметров соответствующих возможных абсолютных оценок). Для других особых (по модальности) значимостей специальных названий не придумано.

ИНЫЕ ПОДХОДЫ В предложенном качественном различении ценностей, я беру (по крайней мере, стараюсь взять — там, где можно хоть за что-то ухватиться) за основание конкретику потребностей, которые ими удовлетворяются. Однако куда чаще встречаются иные подходы, опирающиеся не на данные сущностные, а на различные поверхностные признаки. Например, нередко рассуждают о политических, идеологических, религиозных, мировоззренческих, философских, научных, национальных, культурных и т.п. ценностях. В этих случаях ценимые объекты определяются просто по их принадлежности, "месту жительства" (из какой они области — политики, религии, идеологии, науки) или по тому, кем они ценятся (представителями определённых этносов и культур). Наверное, такое деление тоже кому-то интересно, но, на мой взгляд, оно именно второстепенно. Объявление какого-либо объекта, допустим, политической ценностью указывает лишь на то, что он —(а) из сферы политики и(б) за что-то ценится людьми. Главным вопросом при этом всё равно остаётся следующее: за что он ценится, что в нём ценно, какова его определённость (модальность) как собственно ценности?

ИГРА ВО ВСЕ ВОРОТА Теперь заострю внимание на том, что потребности и способности их удовлетворять — это одно, а объекты, обладающие этими способностями — совсем другое. Отсюда следуют такие выводы.

Во-первых, одна и та же потребность может быть удовлетворена за счёт разных объектов. Голод непосредственно утоляется и хлебом, и мясом (и даже простой резекцией желудка). В свою очередь, хлеб можно добыть как с помощью трактора и плуга (то есть земледельческим трудом), так и посредством денег (купив в магазине) и даже с помощью отмычки и кастета (украв или отняв). Все эти блага тоже так или иначе (хотя и каждое — по своему) обладают свойством удовлетворять данную потребность — потребность избавиться от голода.

Во-вторых, один и тот же объект, имея различные физические, химические, структурные и многие прочие свойства, способен удовлетворять разные потребности. Например, будучи калорийным — утолять голод, будучи вкусным — доставлять приятные ощущения, будучи красивым — вызывать эстетическое удовольствие, будучи престижным (социально значимым) — тешить самолюбие, то есть удовлетворять жажду общественного самоутверждения и т.д.

В-третьих, один тот же объект может обладать значимостью не только разной модальности (удовлетворяя разные потребности), но и разной по знаку, то есть быть как полезным, так и неприятным (пример — горькое лекарство), как вредным, так и красивым (пример — пожар на спиртзаводе).

В-четвёртых, бывает и так, что один и тот же объект обладает разными по знаку значимостями одной модальности, являясь в одном отношении полезным (утоляя голод), а в другом — вредным (для здоровья), с одной стороны этичным, а с другой — нет (ложь во спасение), в одном смысле приятным (вкусным), а в другом — неприятным (обжигающим). И так далее.

Наконец, помимо способностей одного и того же объекта удовлетворять разные потребности, то есть присущести ему различных ценностных свойств, возможны ещё, в-пятых, и собственные взаимоотношения этих свойств — в смысле ценимости некоторых из них в рамках иной модальности (прежде всего, полезности). Например, обладание красотой способствует достижению жизненного успеха, а восприятие её благотворно сказывается на психическом и физическом самочувствии людей, то бишь красота — полезна. Так же могут быть полезными приятные ощущения и моральное поведение. Со своей стороны, полезное тоже бывает моральным: этичным в первую очередь и признаётся такое поведение, которое приносит пользу людям.

При этом полезность красоты не делает ни красоту полезностью, ни полезность красотой. То, что полезно, обладает полезностью, но не есть сама она. Даже и в том случае, когда полезное — такое же (как и полезность) ценностное свойство. В данном случае красота просто принимается за объект, обладающий свойством полезности. Но в своей собственной определённости этот объект есть именно красота, а не полезность. Равно как и полезность в своей определённости есть именно полезность, а не красота и не вредность с приятностью. Ни их совместная присущесть одному и тому же объекту, ни даже присущесть их друг другу не делает их одним и тем же. Каждое из них при любом раскладе остаётся ценностным свойством особой модальности, отличным от всех прочих разновидностей ценности.

Что же конкретно они собой представляют? Наскоком рассмотрим важнейшие из них: полезность и моральность.

ПОЛЕЗНОСТЬ Что есть полезность? Это способность объекта улучшать или поддерживать на приемлемом уровне физическое и/или психическое (в том числе, умственное, когнитивное) самочувствие (состояние) субъекта. (Соответственно, вредность объекта есть его способность ухудшать указанные самочувствия-состояния или удерживать их на неприемлемом уровне).

Данные улучшение или поддержание могут осуществляться путём удовлетворения практически всех потребностей, ввиду чего полезность является общим свойством. При этом удовлетворение ряда потребностей (называемых собственно утилитарными) напрямую выражается в улучшении или поддержании хорошего самочувствия и/или состояния субъекта. Но есть и такие нужды, удовлетворение которых не ведёт к этому улучшению. Так, приятные ощущения или эстетическое удовольствие сами по себе — не улучшения самочувствия (состояния), хотя могут иметь его своим следствием (способствуя поднятию настроения и т.д.) и потому потенциально полезны (актуально полезными они становятся тогда, когда производят упомянутые улучшения). (Правда, есть такие люди, для которых эстетическое удовольствие жизненно необходимо, в его отсутствие они впадают в депрессию. В таком случае данное отсутствие следует счесть вредным, а то, что удовлетворяет данную потребность указанных людей — полезным. При, тем не менее, сохранении собственной определённости красоты). Аналогично, и соответствие поступка этическим нормам само по себе не является улучшением чьего-либо физического или психического состояния, но тоже может стать причиной такового.

Кроме того, как отмечалось, полезность присуща не только тому, что обеспечивает конечное удовлетворение потребностей (то есть пище, воде и пр.), но и тому, что способствует этому косвенным образом. Все такие объекты-средства тоже являются утилитарными ценностями.

Впрочем, мы склонны называть полезными даже средства добычи неутилитарных благ, в рамках своих модальностей остающиеся бесхозными. Так, краски или музыкальные инструменты, будучи средствами созидания определённых родов красоты, сами по себе вовсе не являются красивыми (по крайней мере, в том же роде). Так же ни приятны, ни неприятны качели и орудия их производства. Но они явно ценны, ибо нужны для удовлетворения соответствующих потребностей. Вот мы и норовим объявить их хотя бы полезными.

Наконец, всеядность полезности ведёт и к тому, что это свойство приписывается порой даже таким объектам, которые находятся вне ценностных отношений. Последние характерны только для разумных существ, но мы позволяем себе говорить и о полезности молока для кошки или удобрений для растений, распространяя данное сомнительное свойство на всё живое (обладающее потребностями, состоянием и самочувствием).

ДВА ВИДА ПОЛЕЗНОСТИ Согласно предложенному определению, полезность бывает двух видов: улучшающая и поддерживающая. В первом случае мы имеем дело с тем, что называется пользой. Польза — это любое положительное изменение, улучшение либо непосредственно в состоянии (самочувствии) субъекта, либо в чём-то ином, связанном с этим состоянием, влияющим на него. (Обратным образом, всякое отрицательное изменение, ухудшение есть вред). Приносить пользу — значит, производить указанные изменения.

С другой стороны, то, что не производит никаких изменений и, тем самым, не приносит пользу (или вред), может быть полезным (или вредным) в плане поддержания приемлемого (или неприемлемого) состояния субъекта. Например, полезна неизменная ситуация (или неизменность ситуации), обусловливающая хорошее самочувствие. Тут ценно именно то, что ничего не меняется — но раз обеспечиваемое данными обстоятельствами состояние нас устраивает, то его следует квалифицировать как состояние благополучия.

ДРУГИЕ ПОДХОДЫ Помимо указанного общего подхода к различению полезного возможны, естественно, и более частные, отправляющиеся как всё от того же озвученного выше "местопребывания" полезности, так и отражающие её конкретное содержание. Например, польза, извлекаемая в бизнесе и подобных ему (имеющих целью получить больше, отдав меньше) родах деятельности, называется выгодой (здесь достигается улучшение материального благосостояния субъекта), а полезность научных гипотез выражается, в частности, в их эвристичности, то есть способности стимулировать дальнейшее развитие науки (играющей ныне решающую роль в плане удовлетворения практически всех наших потребностей).

МОРАЛЬНОСТЬ (ЭТИЧНОСТЬ) Вторым важнейшим и самым популярным (во всяком случае, чаще всего обсуждаемым: тут сломано больше всего копий) ценностным свойством является моральность (для иных идеалистически настроенных философов так и вообще все ценности мира сводятся только к этическим, да разве что ещё эстетическим: ценностей прочих модальностей они просто в упор не видят). Что это такое? Ответить на данный вопрос, в общем-то, нетрудно, однако этот ответ вряд ли будет правильно понят, если не разъяснить прежде ту путаницу, которая осложняет сегодня понимание указанного феномена. Главная беда здесь, как водится, заключается в многозначности термина "моральность" — при фактической неосознанности этой многозначности, отчего одно его значение в головах людей постоянно подменяется другим.

Во-первых, моральными называются поступки, соответствующие нормам морали. Здесь моральность есть соответствие (а аморальность — несоответствие) указанным нормам. И только. Точно так же как соответствие законам (нормам права) есть законность, а соответствие требованиям науки — научность. Это вовсе не ценностное, а совсем иное сомнительное свойство. Никто тут ничто ни за что не ценит (и, тем более, не оценивает): имеет место лишь фиксация соответствия объектов определённым эталонам.

Во-вторых, моральными именуются также сами указанные нормы. Просто уже потому, что они — нормы МОРАЛИ. Это — их определение по принадлежности, отнесённости. Тут как бы подразумевается вопрос: "Нормы, чьи вы будете?" — "Да этой, как её?.. Морали". — "А-а, моральные, значит". По той же схеме принципы науки именуются научными, а догматы религии — религиозными. Тоже без какого-либо их ценения. Это чисто лингвистический трюк: замена в качестве определения существительного прилагательным. При полной неизменности смысла.

Кстати, данную вторую моральность нетрудно терминологически отличить от первой. Для этого достаточно вместо двусмысленного слова "моральное" взять более определённые термины "этичное" и "этическое". Эти последние применяются как раз в указанных двух случаях, но каждый — в своём (в связи с чем спорным представляется мнение составителей "Словаря русского языка", полагающих, что "этичный" — "то же, что этический" — 9, с. 770). Этичными (или неэтичными) именуются главным образом поступки людей. Этичность и есть не что иное, как соответствие нормам этики (морали). Отсюда сами эти нормы никак не могут быть этичными или неэтичными. Их и называют не этичными, а этическими — в отмеченном смысле простейшего указания на то, что это — нормы этики, а не чего-либо иного. Аналогично, этическими (по принадлежности) именуют и все прочие феномены, каким-либо образом относящиеся к сфере этики. (В том числе, так может быть понято и выражение "этические ценности").

Отсюда следует, что мораль с её нормами в своей основе полезна, что она есть утилитарная ценность (ведь недаром целый ряд концепций морали основывается на её полезности). А моральность (этичность) как свойство поступков (повторяю: о нормах самой морали нельзя утверждать, что им присуща этичность, а "этическости" не бывает) — лишь разновидность полезности, наподобие выгодности или эвристичности. Моральное — это просто полезное в определённой области (человеческого поведения) и в определённом смысле (для удовлетворения конкретных потребностей). Моральные поступки суть полезные поступки, то бишь: либо обеспечивающие индивиду комфортную среду обитания (в качестве поступков других людей), либо (в качестве его собственных поступков) позволяющие ему избежать порицания окружающих и лучше приспособиться к жизни в обществе. (Отмечу, что в указанном смысле мораль ничем не отличается от права: как ценность последнее тоже утилитарно и только утилитарно). Таким образом, хотя здесь мы наконец и обнаруживаем ценностное отношение и ценностное свойство, однако им оказывается полезность.

В то же время, как уже отмечалось выше, предписания общественной морали в процессе воспитания (социализации) человека в той или иной мере превращаются в его внутренние поведенческие установки. В результате формируется совершенно особая и уже неутилитарная потребность — в этичности поведения: как чужого, так и своего. Поступки других людей и свои собственные приобретают для индивида специфическую значимость: этичное (или неэтичное) поведение становится ценностью (антиценностью) само по себе, а не просто в силу его полезности (или вредности) для благополучия субъекта. Человек обретает способность испытывать положительные эмоции (восхищение, воодушевление, умиление, гордость) при виде хороших (благородных, справедливых, милосердных, добрых, честных) поступков и переживать негативные чувства (возмущение, гнев, отвращение, подавленность) при виде плохих (несправедливых, жестоких, подлых, злых). Причём данные переживания оказываются доступны ему не только в тех случаях, когда указанные поступки касаются его лично, но и, что важно, тогда, когда его дело — сторона, когда милосердие или подлость направлены на других (если бы люди переживали лишь по поводу "добра" и "зла" в собственный адрес, то это мало чем отличалось бы от эмоций, обслуживающих удовлетворение утилитарных потребностей). Наконец, у человека прорезаются и такие ментальные "зубы", как стыд и совесть, которые грызут его изнутри при совершении им неэтичных поступков и покусывают за пятки, понуждая к совершению этичных. Причём подлянки этой внутренней цензуры нередко так забористы, что заставляют индивида поступать этично даже в ущерб личному благополучию, во вред себе. Что явственно демонстрирует, с одной стороны, неутилитарность, а с другой — приоритетность данной новоприобретённой ценностной мотивации и связанной с нею потребности (каковое обстоятельство, конечно же, многие с удовольствием абсолютизируют, вообще отказывая морали в утилитарности и приписывая её происхождение Богу, врождённому чувству добра, нравственному закону внутри, трансцендентальному субъекту и прочим подобным фикциям — со всеми логическими следствиями сего в виде утверждений о неисторичности, абсолютности (ни от кого и ни от чего независимости) морали и т.д.).

Вот это внутреннее психическое приятие ("жажда") "добра" и неприятие (отторжение) "зла", ставшее потребностью (установкой) субъекта, и лежит в основании такого его ценностного отношения к объектам действительности (и прежде всего — к своим и чужим поступкам), которое сообщает им особое свойство ценности, именуемое моральностью в третьем и теперь уже подлинно ценностном значении этого слова. В данном новом смысле этической ценностью является уже не просто то, что имеет некое отношение к этике, будучи при этом ценимым совсем за другое — за приносимую им пользу. Здесь и ценится именно сама этичность, а не полезность. То есть то, что утоляет указанную "жажду" справедливости, милосердия и пр.

ОЧЕРЕДНАЯ ДВУСМЫСЛЕННОСТЬ Подчеркну ещё раз актуальность различения двух смыслов понятия "этическая ценность". Где слово "этическая" может быть понято и как указание на принадлежность этой ценности (являющейся сама по себе утилитарной или эстетической) к эпифеноменам этики, и как собственная её ценностная характеристика, то есть определение ценимого объекта в качестве ценности особой, этической модальности (ценимой именно за её этичность).

К сожалению, для современной аксиологии типично непонимание этого обстоятельства. Многим так и кажется, что всегда, когда звучит выражение "этические ценности", речь идёт непременно об этически ценимых объектах, о ценностях этического толка (модальности). Тогда как на деле, если вникнуть, в подавляющем большинстве случаев (контекстов) данное выражение обозначает просто объекты этической принадлежности (относящиеся к сфере этики), ценимые отнюдь не этически, то бишь вовсе не за их этичность.

ЧТО МЫ ЦЕНИМ ЭТИЧЕСКИ? Итак, значимостями (ценностями и антиценностями) подлинно этического характера являются только такие объекты, которые вызывают у нас чувства, утоляющие или, наоборот, растравляющие "жажду" справедливости, добра, честности и т.п., то есть этическую потребность. Что выступает в этой роли? Как отмечалось, главным образом — поступки людей (как других, так и свои собственные). Именно поведение прежде всего может быть как этичным, так и неэтичным — со всеми отмеченными последствиями в плане его восприятия и ценения.

Между тем в науке (философии и социологии) издавна (похоже, начиная с Канта) принято именовать этическими ценностями именно нормы и главным образом нормы. Так, согласно М.Веберу, "ценность — это норма, которая имеет определённую значимость (какую? — А.Х.) для социального субъекта" (10, с. 548). При этом Вебер имеет в виду как раз этические и религиозные ценности, а не ценность вообще (иначе его зацикливание на одних только значимых нормах выглядело бы вообще странным: нет, что ли, других ценных объектов — допустим, хлеба и зрелищ?). Однако и при таком ограничении сведение всех этических (да и религиозных) ценностей исключительно к нормам неправомерно. Во-первых, потому что этическими ценностями являются не только нормы этики, но и соответствующие им поступки, нормы права и т.п. Во-вторых же, наверное, имеет значение и модальность этих ценностей, то есть то, за что они ценятся? А тут ситуация такова, что собственно нормы этики суть ценности вовсе не этического, а, скорее, утилитарного толка. Мы вовсе не ценим их за соответствие самим себе. И не ликуем по этому поводу, бросая в воздух чепчики и прочие головные уборы.

ОТ МОРАЛИ — К НРАВСТВЕННОСТИ Всякая мораль есть мораль конкретного общества и поэтому тоже конкретна. Одни сообщества придерживаются одних моральных норм, другие — других. Всеобщий нравственный закон внутри нас почему-то упорно не желает вылезать наружу. Общечеловеческое понимание того, что такое хорошо, а что такое плохо, вырабатывается лишь постепенно (исторически) и двумя путями: практическим и теоретическим.

На практике означенное понимание естественным образом унифицируется в процессе глобализации и унификации человечества. При этом сближаются и моральные кодексы различных обществ. Со временем они даже могут стать полностью идентичными. Однако данная унификация норм вовсе не равнозначна превращению их в совершенные нормы абсолютной нравственности. Всеобщей может быть и вполне гаденькая конкретная мораль.

Вопрос о содержании (характере) совершенной морали (подлинной нравственности) решается уже теоретически. Принципиально возможность научного теоретизирования обеспечивается при этом тем фактом, что все люди по большому счёту одинаковы, обладают одними и теми же потребностями и, тем самым, в состоянии понять друг друга, поставив себя на место другого. Отсюда главным (исходным) принципом совершенной морали и признаётся тезис об отношении к другому, как к самому себе. С точки зрения любого субъекта хорошо (морально) то поведение, которое полезно лично ему. Распространение этого подхода на всех прочих людей преобразует его в заповедь "Поступай в отношении других так, как ты хочешь, чтобы поступали в отношении тебя". Перифразом данной заповеди выступает также и кантовское требование относиться к человеку как к цели, а не средству достижения целей.

Вместо заключения. Картинки с натуры

В завершение — несколько иллюстраций той путаницы, разбору которой посвящена настоящая работа.

СПУТЫВАНИЕ ЦЕНЕНИЯ С ОЦЕНИВАНИЕМ Начну с главного — со смешения (вплоть до отождествления) ценения с оцениванием (каковое, в свою очередь, двусмысленно именуется оценкой). Примеры россыпью:

Я.Щепаньский: "Ценность определяется как любой предмет, материальный или идеальный... в отношении которых индивиды или группы занимают позицию оценки" (8, с. 799).

В.Л.Абушенко: "Выделение и конституирование предметной проблематики аксиологии как самостоятельной области философской рефлексии было связано... с обнаружением неустранимости из познания оценочного момента" (8, с. 15). "Основной вопрос, который изначально поставила аксиология... — это вопрос об условиях возможности оценок, имеющих "абсолютное значение" (там же).

П.В.Алексеев и А.В.Панин: "Процесс ориентации на ценность связан с оценкой. Оценка складывается из акта сравнения (собственно оценки) и рекомендаций к отбору (выбору) того, что признаётся за ценность" (1, с. 290). П.В.Алексеев и А.В.Панин пока ещё толкуют вроде бы о роли оценивания при построении иерархий ценностей и выборе ценнейшего (самого нужного в данный момент) объекта. Однако затем следует продолжение:"Тот, кто оценивает, формирует суждения о полезности или вредности, правильности или неправильности, необходимости или ненужности того, что оценивается" (там же).

Суждения о полезности или вредности объектов формируются в результате их ценения, а не оценивания. (Обращаю также внимание на неправомерность отнесения к ценностным свойствам — путём постановки в один ряд с полезностью — правильности и непременной нужности).

Те же П.В.Алексеев и А.В.Панин: "Оценочные суждения имеют момент долженствования; в них заключено требование соответствовать интересам субъекта, быть "правильным", "полезным"" (там же).

Оценочными суждениями здесь явно называются ценностные. Это как раз в рамках последних ценные объекты определяются как, если можно так выразиться, "соответствующие интересам субъекта" (и, в частности, полезные). Но только никаких моментов долженствований и требований соответствовать данные (а уж тем более — подлинно оценочные) суждения не содержат. Они указывают лишь на способность удовлетворять потребности, а не требуют её. Похоже, П.В.Алексеева и А.В.Панина как-то излишне напрягло слово "потребность", которое они переосмыслили как "требование".

А.В.Луначарский: "Вне соотношения с каким-либо чувствующим организмом ничто не имеет цены (то есть ценности, что совершенно справедливо — А.Х.). Оценивать что-нибудь — значит устанавливать отношения между объектом и субъектом, с точки зрения которого оценивают"(Цит. по 7, с. 125).

А вот тут следовало бы написать уже не "оценивать", а "ценить". Это ценить — значит, "устанавливать отношения между объектом и субъектом, с точки зрения которого" объект ценен. Оценивать же можно и объекты, взятые сами по себе — не только относительно субъекта. И вообще — это совершенно другая процедура.

СПУТЫВАНИЕ ОБНАРУЖЕНИЯ С ОЦЕНИВАНИЕМ И ОЦЕНКОЙ Следующей обычной ошибкой является спутывание обнаружения свойства (параметра) с оцениванием (сравнением) и оценкой. Вот что пишут, например, те же Алексеев и Панин:

"Уже при конкретно-чувственном познании объектов происходит их сопоставление, сравнение и выделяются сходные или, наоборот, несходные их признаки, свойства... Это — тоже оценка" (1, с. 286).

И далее Алексеев и Панин подчёркивают объективный характер данной "оценки", ибо сходство, дескать, есть само по себе. Сходство-то, конечно, вполне объективно (хотя и является не реальным, а сомнительным свойством). Однако его выявление — вовсе не оценка (тем более, когда речь идёт конкретно о выделении сходных или несходных признаков). Равно как и не всякое сопоставление обязательно — сравнение; в частности, им как раз не является сопоставление на предмет выявления сходства. Но для большинства учёных, увы, "сопоставление" и "сравнение" — синонимы. Поэтому везде, где они обнаруживают сопоставления, им грезятся сравнения и — оценки, оценки, оценки!

СПУТЫВАНИЕ ПАРАМЕТРОВ С КРИТЕРИЯМИ А вот любопытный пример спутывания параметров с критериями.

Л.Хьелл и Д.Зиглер, рассуждая об оценке теорий личности, то есть решая вопрос о том, "благодаря чему одна теория лучше другой?" (12, с. 35), приходят к выводу, что"она может быть оценена положительно (а вовсе не "лучше другой", как было вроде бы поначалу заявлено: то есть Л.Хьелл и Д.Зиглер попутно ещё и подменяют относительную оценку абсолютной — А.Х.) в том случае, если удовлетворяет" некоему списку"критериев" (там же). Это выглядит странно. В нормальных оцениваниях, которыми как будто предполагается заняться, с критериями сравнивают, а не им удовлетворяют. В чём дело?

При этом в обоих вариантах во вторых случаях оценивания идут по параметру "соответствие эталону", в рамках которого сам эталон является уже критерием — только не сравнения (теорий между собой или теории и нормы), а именно соответствия (каждой из сравниваемых теорий — эталону или теории и нормы — эталону). Сие изрядно запутывает неискушённые умы: поди пойми, где тут параметр, а где критерий? Видимо, на этой почве и вырастает ошибка Хьелла и Зиглера. Удовлетворять критериям ведь и значит — соответствовать им. Да и сами Хьелл и Зиглер прямо объявляют своей целью "сравнительный анализ всех обсуждавшихся в книге теорий в соответствии с данными критериями" (12, с. 35). Так что речь они явно ведут о соответствии. Чему, спрашивается? А вот чему.

ВСЕГО ПОМАЛЕНЬКУ Отдельного разбирательства заслуживает цитата из "ФЭС":

"По существу всё многообразие предметов человеческой деятельности, общественных отношений и включённых в их круг природных явлений может выступать в качестве "предметных ценностей" как объектов ценностного отношения, т.е. оцениваться в плане истины или неистины, красоты или безобразия, допустимого или запретного, справедливого или несправедливого и т.д. Способы и критерии, на основании которых производятся сами процедуры оценивания соответствующих явлений, закрепляются в общественном сознании и культуре как "субъективные ценности" (установки и оценки, императивы и запреты, цели и проекты, выраженные в форме нормативных представлений), выступая ориентирами деятельности человека"(11, с. 765).

Во-первых, здесь всё в том же режиме ценностное отношение, то есть ценение, именуется оцениванием (и, видимо, понимается как таковое).

Во-вторых, неправильно ставить в один ряд свойства и объекты. Красота (безобразие) есть ценностное свойство, а справедливое (несправедливое) — ценимый объект (поведение, норма).

В-третьих, нельзя перечислять через запятую и феномены разных уровней. Красота (безобразие) есть особая модальность ценности, которой в качестве другой особой модальности соответствует этичность (неэтичность), но не справедливость (несправедливость). Последняя есть лишь особый тип этичности (неэтичности).

В-пятых, привлекает внимание различение ценностей в качестве предметных и субъективных. "Предметные" в данном случае — не совсем то, что "объектные" у меня. Я именую объектными ценностями все вообще ценимые объекты как именно объекты — в противовес свойству ценности. В этом плане оба указанных класса ценностей одинаково объектны. Их различие носит иной характер, а именно: субъективными ценностями на деле в цитате объявляются нормы, правила, предписания и прочие регламентации (вот только непонятно, как в эту тёплую компанию эталонов затесались оценки), а предметными — всё остальное, что ценится людьми (и в том числе, как видно, и истинные суждения, справедливые поступки и т.п.). Это рецидив (дань, реверанс в сторону) традиционного записывания в ценности только норм морали: нормы опять выделяются на особое положение, ничем особо такой чести не заслуживая.

Не очень удачным представляется и называние этих норм субъективными ценностями, порождающее вопрос: "А что, предметные ценности не субъективны?"

В-шестых, указанные "нормативные представления", конечно, правильно названы в цитате "критериями", но это суть критерии соответствия. Эталонные нормы для того и предназначены, чтобы служить критериями сопоставлений на предмет выявления соответствия им. Однако вопрос в том, какие это нормы? Не понятно, например, что делают в перечисленном списке некие проекты. Различных эталонных (и неэталонных) критериев соответствия много, однако к ценностным отношениям имеют касательство только нормы этики и эстетики. Все прочие нормы-критерии (например, практика как критерий истины или нормы права как критерии допустимости-запретности поведения) сами по себе неценностны (что же касается полезности, приятности и иже с ними, то у них просто нет эталонов — по крайней мере, в чётко оформленном виде). (Кстати, здесь высвечивается ещё один путь к сближению истинности со товарищи с этичностью (и К о). Раз обе они связаны с нормами-эталонами-критериями, то велик соблазн счесть их сходными и во многих других отношениях, и, в частности, в принадлежности к ценностным свойствам).

Наконец, в-седьмых, дело не только в том, что не все нормы-эталоны-критерии ценностны, но и в том, что это — критерии именно соответствия, а не критерии "процедур оценивания соответствующих явлений", о которых написано в цитате. Таким образом, в ней, цитате, спутано не только оценивание и ценение, но ещё и сравнение (оценивание) — и сопоставление на предмет выявления соответствия.

Десять строк, а сколько кайфа!

* * *

Список цитируемой литературы:

1. Алексеев П.В., Панин А.В. Философия. Учебник. — М.: "Проспект", 1999. — 576 с.

2. Больцано Б. Учение о науке. — СПб.: Наука, 2003. — 518 с.

3. Воленьский Я. Львовско-Варшавская философская школа. — М.: РОССПЭН, 2004. — 472 с.

4. Гумницкий Г.Н., Зеленцова М.Г. Понятие человечности в общей теории морали. — Философия и общество, 2008, N 3, с. 20-31.

5. Изард К.Э. Психология эмоций. — СПб.: Изд-во "Питер", 2000. — 464 с.

6. Ильин Е.П. Мотивация и мотивы. — СПб.: Изд-во "Питер", 2000. — 512 с.

7. Любутин К.Н., Франц С.В. Российская версия философии марксизма: Анатолий Луначарский. — Философия и общество, 1999, N 5, с. 120-138.

8. Новейший философский словарь. — Мн.: Изд-во В.М.Скакун, 1998. — 896 с.

9. Словарь русского языка. Том IV. — М.: "Русский язык", 1988. — 800 с.

10. Философия: Учебник для вузов / Под ред. проф. В.Н.Лавриненко, проф. В.П.Ратникова. — М.: ЮНИТИ-ДАНА, 2004. — 584 с.

11. Философский энциклопедический словарь. — М.: "Советская энциклопедия", 1983. — 840 с.

12. Хьелл Л., Зиглер Д. Теории личности. — СПб.: Питер Ком, 1998. — 608 с.

# data[].attributes.attachment_link.title
Оценки и ценности

# data[].attributes.attachment_link.description
Аксиология - это наука о ценностях. В ней рассматриваются различные ценностные отношения человека к миру (правда, изначально и по сей день, увы - с огромным перекосом в сторону исключительно этической проблематики). При этом ценности и ценностные отношения понимаются как нечто, тесно связанное (а то и прямо совпадающее) с оценками и оцениваниями.

# data[].attributes.body
Карта

# data[].attributes.attachment_link.title
Теория оценки

# data[].attributes.attachment_link.title
С. Ф. Анисимов Bведение в аксиологию

# data[].attributes.body
https://drive.google.com/file/d/1vANcloA0qnpPCGdkoKENVmC2BkZT8y3c/view?usp=share_link
КОНЦЕПТУАЛЬНАЯ КАРТА

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
ПОЛИНА СЕДОВА

# data[].attributes.attachment_link.title
концептуальная карта.webm

# data[].attributes.body
https://padlet.com/aruzhanberdibayeva/padlet-he0pehajto5rudfp

# data[].attributes.attachment_link.title
Рецензирование

# data[].attributes.attachment_caption
Концептуальна карта Ницше Ф. «Воля к власти»

# data[].attributes.headline
Ницше Ф. «По ту сторону добра и зла»

# data[].attributes.subject
Ницше Ф. «По ту сторону добра и зла»

# data[].attributes.attachment_caption
 Книга вторая: «Критика прежних высших ценностей» (97 стр)

# data[].attributes.headline
Ницше Ф. «Воля к власти»

# data[].attributes.subject
Ницше Ф. «Воля к власти»

# data[].attributes.body
Ницше Фридрих

«По ту сторону добра и зла»

# data[].attributes.attachment_link.title
Ницше Фридрих «По ту сторону добра и зла»

# data[].attributes.body
https://drive.google.com/file/d/1EzbG_9jcib-OwlCnR8fEo5CSLTM9jpDZ/view?usp=share_link
Вывод

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Екатерина Ишимова

# data[].attributes.body
https://drive.google.com/file/d/1LTpCSLGxcYCgnSifynpbqVkyLfowPVA0/view?usp=share_link
Первоисточник

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Екатерина Ишимова

# data[].attributes.attachment_link.title
ПЕРВОИСТОЧНИК.mov