# data[].attributes.headline
Сулейменова Маржан

# data[].attributes.subject
Сулейменова Маржан

# data[].attributes.headline
Байтілесова Камила

# data[].attributes.subject
Байтілесова Камила

# data[].attributes.headline
Ануарұлы Еркін

# data[].attributes.subject
Ануарұлы Еркін

# data[].attributes.headline
Ысқақ Шынғыс

# data[].attributes.subject
Ысқақ Шынғыс

# data[].attributes.headline
Толымбек Аружан

# data[].attributes.subject
Толымбек Аружан

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Фрэнсис ФУКУЯМА КОНЕЦ ИСТОРИИ И ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК

ИЗДАТЕЛЬСТВО ЕРМАК

Francis Fukuyama

THE END OF HISTORY AND THE LAST MAN 1992

Перевод с английского М. Б Левина Серийное оформление A.A. Кудрявцева

ICM, International Creative Management, Inc.

с/о Toymania LLC.

Подписано в печать 22.10.03. Формат 84x108 1/32. Усл. печ. л. 31,08. Тираж 5000 экз. Заказ ? 2324.
Фукуяма Ф.
Ф94 Конец истории и последний человек / Ф. Фукуяма; Пер. с англ. МБ. Левина. - M.: OOO 'Издательство ACT: ЗАО НПП 'Ермак', 2004. - 588, [4] с. - (Philosophy).

'Конец истории и последний человек' - одно из самых известных произведений современного философа и футуролога Фрэнсиса Фукуямы, ставшее международным бестселлером и переведенное на несколько десятков

© Francis Fukuyama, 1992

© Перевод. M.Б. Левин, 2004

© ООО 'Издательство ACT', 2004

'Конец истории' никогда бы не появился на свет, ни в виде статьи, ни в виде этой книги, если бы не приглашение прочесть лекцию в 1989/90 учебном году, которое мне сделали профессор Натан Тарков и профессор Аллан Блум из 'Центра Джона М. Олина по исследованию теории и практики демократии' при Университете Чикаго. Они оба - преподаватели с большим стажем и мои друзья, от которых я потрясающе много почерпнул за годы знакомства - в частности (но не только), политическую философию. Эта лекция легла в основу хорошо известной статьи, к чему приложили немалые усилия Оуэн Гаррис, редактор журнала 'Национальный интерес', и небольшой штат сотрудников этого журнала. Эрвин Глайкс из 'Свободной прессы' и Эндрю Франклин из 'Хэмиш Гамильтон' убедили меня превратить эту статью в книгу и приложили руку к редактированию окончательного варианта рукописи.

Настоящий том невероятно много выиграл от бесед с друзьями и коллегами и чтения их работ. Наиболее важный вклад внес Абрам Шульский, который найдет в книге много своих идей и озарений. Я бы хотел выразить особую благодарность Ирвингу Кристолу, Давиду Эпштейну, Алвину Бернштейну, Генри Хигуэра, Йошихиса Комори, Йошио Фукуяма и Джорджу Холмгрену, которые

6

нашли время прочесть книгу в рукописи и сделать свои замечания. Кроме того, я хотел бы поблагодарить многих людей, знакомых со мной и не знакомых, которые дали полезные комментарии по разным аспектам настоящей работы, когда она представлялась на различных семинарах и лекциях в стране и за рубежом.

И последнее, но самое важное: это моя жена, Лаура, вдохновила меня на написание исходной статьи и этой книги, это она все время была рядом со мной при всех критиках и возражениях. Она была внимательным читателем рукописи, и невозможно перечислить все ее вклады в окончательную форму и содержание книги. Моя дочь Джулия и сын Дэвид, который решил родиться в процессе написания книги, тоже мне помогли - просто тем, что они есть на свете.

8

Но то, что по моему предположению подошло к концу, это не последовательность событий, даже событий серьезных и великих, а История с большой буквы - то есть история, понимаемая как единый, логически последовательный эволюционный процесс, рассматриваемый с учетом опыта всех времен и народов. Такое понимание Истории более всего ассоциируется с великим немецким философом Гегелем. Его сделал обыденным элементом интеллектуальной атмосферы Карл Маркс, свою концепцию Истории заимствовавший у Гегеля; оно неявно принимается нами при употреблении таких слов, как 'примитивное' или 'развитое', 'традиционное' или 'современное', в применении к различным видам человеческо-

9

го общества. Для обоих этих мыслителей существовал логически последовательный процесс развития человеческого общества от примитивного племенного уклада, основанного на рабстве и жизнеобеспечивающем земледелии, к различным теократиям, монархиям и феодальным аристократиям, к современной либеральной демократии и к капитализму, основанному на современных технологиях. Этот эволюционный процесс не является ни случайным, ни непостижимым, даже если развивается он не по прямой и даже если усомниться, что человек становится счастливее или лучше в результате исторического 'прогресса'.

И Гегель, и Маркс верили, что эволюция человеческих обществ не бесконечна; она остановится, когда человечество достигнет той формы общественного устройства, которая удовлетворит его самые глубокие и фундаментальные чаяния. Таким образом, оба эти мыслителя постулировали 'конец истории': для Гегеля это было либеральное государство, для Маркса - коммунистическое общество. Это не означало, что остановится естественный цикл рождения, жизни и смерти, что больше не будут происходить важные события или что не будут выходить сообщающие о них газеты. Это означало, что более не будет прогресса в развитии принципов и институтов общественного устройства, поскольку все главные вопросы будут решены.

Настоящая книга не есть повторение моей статьи и не является попыткой продолжить дискуссию с ее многочисленными критиками и комментаторами. Менее всего ее целью является разговор о конце 'холодной' войны или о любой другой животрепещущей теме современной политики. Хотя данная книга наполнена последними мировыми событиями, тема ее возвращает нас к очень старому вопросу: действительно ли в конце двад-

10

цатого столетия имеет смысл опять говорить о логически последовательной и направленной Истории человечества, которая в конечном счете приведет большую часть человечества к либеральной демократии? Ответ, к которому я пришел, утвердительный по двум различным причинам. Одна из них относится к экономике, другая - к тому, что называется 'борьбой за признание' ( struggle for recognition ).

Конечно, недостаточно обратиться к авторитету Гегеля, Маркса или любого из их современных последователей, чтобы обосновать направленность Истории. За те полтора столетия, что прошли после написания их работ, их интеллектуальное наследство подвергалось непрестанным атакам со всех сторон. Наиболее углубленные мыслители двадцатого столетия нападали на самую мысль о том, что история есть процесс логически последовательный и познаваемый; разумеется, такие мыслители отрицали возможность, что какой бы то ни было аспект человеческой жизни философски познаваем. Мы, жители Запада, выработали у себя глубокий пессимизм относительно возможности общего прогресса демократических институтов. Этот пессимизм не случаен, но порожден поистине страшными политическими событиями первой половины двадцатого века - две разрушительные мировые войны, взлет тоталитарных идеологий и обращение науки против человека в виде ядерного оружия и разрушения окружающей среды. Жизненный опыт жертв политического насилия прошедшего века - от переживших гитлеризм или сталинизм и до жертв Пол Пота - противоречит допущению, что на свете существует исторический прогресс. И конечно же, мы настолько привыкли теперь ожидать от будущего плохих вестей относительно здоровья, безопасности или достойной, либеральной и демократической политичес-

11

кой практики, что нам трудно узнать хорошие новости, когда они появляются.

И все же хорошие новости есть. Наиболее замечательным поворотом событий последней четверти века было открытие неимоверной слабости в самом ядре с виду сильнейших в мире диктатур, будь они военно-авторитарными правыми или коммунистически-тоталитарными левыми. От Латинской Америки до Восточной Европы, от Советского Союза до Ближнего Востока и Азии сильные правительства в последние двадцать лет терпели крах. И хотя они не всегда уступали место стабильным либеральным демократиям, все же либеральная демократия остается единственным логически последовательным политическим стремлением, и она овладевает различными регионами и культурами во всем мире. Кроме того, распространились либеральные принципы экономики ('свободный рынок'), которые сумели создать небывалый уровень материального благосостояния как в промышленно развитых странах, так и в тех, которые по окончании Второй мировой войны входили в нищий третий мир. Либеральная революция экономического мышления иногда опережала мировое движение к политической свободе, иногда следовала за ним.

Все эти направления развития, столь подверженные риску в страшной истории первой половины столетия, времени победного шествия тоталитарных режимов правых и левых, заставляют снова рассмотреть вопрос, нет ли в их основе какой-то глубокой связующей нити - или они просто случайные примеры удачного развития событий. Поднимая снова вопрос, существует ли на свете Универсальная История человечества, я возобновляю дискуссию, которая возникла в начале девятнадцатого века, но в наше время более или менее затихла из-за огромности событий, произошедших с тех пор с человечеством.

12

Хотя идеи, которые я выдвигаю, были сформулированы такими философами, как Гегель и Кант, ранее занимавшимися теми же вопросами, я надеюсь, что приводимые мною аргументы имеют самостоятельную ценность.

Развитие современной науки оказало единообразное воздействие на все общества, где оно происходило, и причины этому две. Во-первых, техника обеспечивает определенные военные преимущества стране, которая ею владеет, а, учитывая постоянную возможность войны в международных делах, ни одно государство, дорожащее своей независимостью, не может пренебречь необходимостью модернизации обороны. Во-вторых, современная наука создает единообразный простор для роста экономической производительности. Техника открывает возможность неограниченного накопления богатств, и тем самым - удовлетворения вечно растущих желаний человека. Этот процесс гарантирует рост однородности всех человеческих обществ, независимо от их исторических корней или

13

культурного наследия. Все страны, подвергшиеся экономической модернизации, должны весьма походить друг на друга: в них должно существовать национальное единение на базе централизованного государства, они урбанизируются, заменяют традиционные формы организации общества вроде племени, секты и клана экономически рациональными формами, основанными на функции и эффективности, и обеспечивают своим гражданам универсальное образование. Растет взаимосвязь таких обществ через глобальные рынки и распространение универсальной потребительской культуры. Более того, логика современной науки, по-видимому, диктует универсальную эволюцию в сторону капитализма. Опыт Советского Союза, Китая и других социалистических стран указывает, что хотя весьма централизованная экономика была достаточна для достижения уровня индустриализации, существовавшего в Европе пятидесятых годов, она разительно неадекватна для создания того, что называется сложной 'постиндустриальной' экономикой, в которой куда большую роль играют информация и технические новшества.

Но в то время как исторический механизм, представляемый современной наукой, достаточен для объяснения многих исторических перемен и растущего единообразия современных обществ, он недостаточен для объяснения феномена демократии. То, что наиболее развитые страны мира являются также наиболее успешными демократиями, - общеизвестный факт. Но, хотя современная наука и приводит нас к вратам Земли Обетованной либеральной демократии, в саму эту Землю она нас не вводит, поскольку нет никакой экономически необходимой причины, чтобы развитая промышленность порождала политическую свободу. Стабильная демократия возникала иногда и в доиндустриальных обществах, как было

14

в Соединенных Штатах в 1776 году. С другой стороны, есть много исторических и современных примеров технологически развитого капитализма, сосуществующего с политическим авторитаризмом, - от Японии Мэйдзи и Германии Бисмарка до современных Сингапура и Таиланда. Зачастую авторитарные государства способны давать темпы экономического роста, недостижимые в обществах демократических.

Таким образом, наша первая попытка найти основу направленности истории имеет лишь частичный успех. То, что мы назвали 'логикой современной науки', является, в сущности, экономической интерпретацией исторических изменений, но такой, которая (в отличие от марксистской версии) приводит в результате к капитализму, а не к социализму. Логика современной науки может многое объяснить в нашем мире: почему мы, жители развитых демократий, работаем в офисах, а не крестьянствуем, кормясь от земли, почему являемся членами профессиональных объединений, а не племен или кланов, почему мы повинуемся власти чиновника, а не жреца, почему мы грамотны и говорим на языке, общем для нашего государства.

Но экономическая трактовка истории неполна и неудовлетворительна, потому что человек не является просто экономическим животным. В частности, эта трактовка бессильна объяснить, почему мы - демократы, то есть приверженцы принципа народного суверенитета и гарантий основных прав под управлением закона. По этой причине в части третьей этой книги мы обращаемся ко второму, параллельному аспекту исторического процесса, в котором учитывается человек в целом, а не только его экономическая ипостась. Для этой цели мы вернемся к Гегелю и его нематериалистическому взгляду на Историю, основанному на борьбе за признание.

15

Жажда признания может поначалу показаться понятием незнакомым, но оно так же старо, как традиция западной политической философии, и является вполне известной стороной человеческой личности. Впервые она была описана в 'Республике' Платона, когда он заметил, что у души есть три части: желающая часть, разумная часть и та часть, которую он назвал 'тимос', или 'духовность'. Большая часть поведения человека может быть описана комбинацией первых двух составляющих, желания и рассудка: желание подвигает людей искать нечто вне себя самих, рассудок подсказывает лучшие

16

способы это осуществить. Но кроме того, люди ищут признания своих достоинств или тех людей, предметов или принципов, в которые они эти достоинства вложили. Склонность вкладывать себя как некую ценность и требовать признания этой ценности мы на современном популярном языке назвали бы 'самооценкой'. Склонность ощущать самооценку исходит из той части души, которая называется 'тимос'. Эта склонность похожа на врожденное человеческое чувство справедливости. Люди считают, что они имеют определенную ценность, и когда с ними обращаются так, будто эта ценность меньше, чем они думают, они испытывают эмоцию, называемую Наоборот, когда человек не оправдывает представления о своей ценности, он испытывает а когда человека ценят согласно его самооценке, он испытывает Жажда признания и сопутствующие ей эмоции гнева, стыда и гордости - это важнейшие для политической жизни характеристики. Согласно Гегелю, именно они и движут исторический процесс.

По Гегелю, желание человека получить признание своего достоинства с самого начала истории вело его в кровавые смертельные битвы за престиж. В результате этих битв человеческое общество разделилось на класс господ, готовых рисковать своей жизнью, и класс рабов, которые уступали естественному страху смерти. Но отношения господства и рабства, принимавшие различные формы во всех обществах, основанных на неравенстве, во всех аристократических обществах, которыми характеризуется большая часть истории, абсолютно не могли удовлетворить жажду признания ни у господ, ни у рабов. Разумеется, раб вообще не признавался человеком ни в каком смысле. Но столь же ущербным было и признание, которым пользовался господин, потому что его признавали не другие господа, но рабы, которые не были

17

вполне людьми. Неудовлетворенность этим недостаточным признанием, присущая аристократическим обществам, составляла 'противоречие', являющееся движущей силой перехода к дальнейшим этапам.

Гегель считал, что это противоречие, неотъемлемое от отношений господства и подчинения, было преодолено в результате Французской революции и (следовало бы добавить) Американской революции. Эти демократические революции сняли различие между хозяином и рабом, сделали рабов хозяевами самих себя и установили принципы суверенитета народа и главенства закона. Внутренне неравные признания хозяев и рабов заменены признанием универсальным и взаимным, где за каждым гражданином признается человеческое достоинство всеми другими гражданами и где это достоинство признается и государством путем предоставления

18

шее политический процесс - борьба за признание,- теперь в обществе, характеризуемом универсальным и взаимным признанием, удовлетворено. Никакая другая организация социальных институтов не в состоянии это желание удовлетворить, и, следовательно, никакие дальнейшие исторические изменения невозможны.

Таким образом, борьба за признание может дать нам недостающее звено между либеральной экономикой и либеральной политикой, которое отсутствует в экономических рассмотрениях части второй. Желание и рассудок вместе - этого достаточно, чтобы объяснить процесс индустриализации и вообще значительную часть экономической жизни. Но они никак не объясняют стремление к либеральной демократии, которая полностью порождается 'тимосом', той частью души, которая требует признания. Общественные изменения, сопровождающие развитую индустриализацию, в частности универсальное образование, очевидно, освобождают некоторую потребность в признании, которая отсутствует у людей бедных и менее образованных. По мере роста стандартов жизни, когда население станет более космополитичным и лучше образованным, когда общество в целом достигнет большего равенства условий, люди начнут требовать не просто больше богатств, но и признания. Если бы в людях не было ничего, кроме желаний и рассудка, их бы вполне устраивала жизнь в таких рыночно ориентированных автократиях, как франкистская Испания, Южная Корея или Бразилия под властью военных. Но есть еще диктуемая 'тимосом' гордость собственной ценностью, и она заставляет людей требовать демократического правительства, которое будет обращаться с ними, как со взрослыми, а не как с детьми, признавая их самостоятельность как свободных личностей. Коммунизм в наше время проигрывает ли-

19

беральной демократии, поскольку он создает весьма ущербную форму признания.

Понимание важности борьбы за признание как двигателя истории позволяет по-новому взглянуть на многие явления, знакомые нам в других аспектах, такие как культура, религия, работа, национализм и война. В части четвертой делается попытка развить такой взгляд и прогнозировать некоторые способы, которыми будет проявляться в будущем жажда признания. Например, человек религиозный ищет признания своих богов или священных обрядов, а националист требует признания его конкретной лингвистической, культурной или этнической группы. Обе эти формы признания менее рациональны, чем универсальное признание либерального государства, поскольку строятся они на произвольных различиях между священным и мирским или между социальными группами людей. По этой причине религия, национализм и комплекс этических привычек и обычаев (более общее название - 'культура') традиционно считались препятствием на пути установления политических институтов демократии и экономики свободного рынка.

Но истина существенно сложнее, потому что зачастую успех либеральной политики и либеральной экономики строится на иррациональных формах признания, которые либерализм вроде бы должен преодолевать. Чтобы демократия была действенной, у людей должна выработаться иррациональная гордость за свои демократические институты и развиться то, что Токвиль называл 'искусством объединения', а оно базируется на гордой верности небольшим общинам. В основе этих общин часто лежит религия, этническая принадлежность или Другая форма признания, резко отличающаяся от универсального признания, на котором основано либеральное государство. То же верно и для либеральной эконо-

20

мики. Труд в западной либеральной экономической традиции понимается как неприятная по сути своей деятельность, предпринимаемая ради удовлетворения потребностей человека или облегчения его страданий. Но в некоторых культурах с сильной этикой труда, такой, как у протестантских предпринимателей, создавших европейский капитализм, или у той элиты, которая модернизировала Японию после реставрации Мэйдзи, работа совершается также ради признания. До нынешних времен трудовую этику в некоторых странах Азии поддерживают не столько материальные интересы, сколько признание, которое дает работа в тех перекрывающихся социальных группах - от семьи до страны, - которые составляют общество. Это наводит на мысль, что либеральная экономика преуспевает не только на основе либеральных принципов, но требует еще и иррациональных проявлений 'тимоса'.

Борьба за признание дает нам возможность заглянуть внутрь международной политики. Жажда признания, приводившая когда-то к кровавым поединкам между бойцами, логически ведет к империализму и созданию мировой империи. Отношения господина и раба внутри одной страны зеркально повторяются на уровне государств, когда одна нация как целое требует признания и ведет кровавый бой за верховенство. Национализм, эта современная, но не до конца рациональная форма признания, был двигателем борьбы за признание последние сто лет и источником наиболее яростных конфликтов двадцатого столетия. Это мир 'политики с позиции силы', описанный такими 'реалистами' от внешней политики, как Генри Киссинджер.

Но если в основе ведения войны лежит жажда признания, то разумно было бы поверить, что либеральная революция, рвущая отношения рабов и господ и делаю-

21

щая рабов хозяевами самих себя, должна так же действовать и в отношениях между государствами. Либеральная демократия заменяет иррациональное желание быть признанным выше других рациональным желанием быть признанным равным другим. Таким образом, мир, построенный из либеральных демократий, должен быть куда меньше подвержен войнам, поскольку все государства взаимно признают легитимность друг друга. И, разумеется, за пару последних столетий накопился достаточный опыт, показывающий, что либеральные демократии не проявляют империалистического поведения по отношению друг к другу, хотя они вполне способны вести войну с государствами, которые демократиями не являются и не разделяют фундаментальных ценностей демократии. Национализм сейчас на подъеме в таких регионах, как Восточная Европа и Советский Союз, где народам долгое время отказывали в признании их национальной идентичности, но и в самых старых и надежных национальных государствах мира национализм претерпевает изменения. Требование национального признания в Западной Европе одомашнено и согласуется с универсальным признанием, как тремя или четырьмя веками раньше согласовывалась с ним религия.

Пятая и последняя часть книги посвящена вопросам 'конца истории' и тому созданию, которое в этом конце возникает, - 'последнему человеку'. В ходе споров, вызванных статьей в 'Национальном интересе', многие приняли допущение, что стержнем вопроса о конце истории является такой вопрос: видны ли в сегодняшнем мире жизнеспособные альтернативы либеральной демократии? Было много возражений по многим вопросам: действительно ли умер коммунизм, может ли вернуться религиозный фанатизм или ультранационализм, и тому подобным. Но более серьезный и

22

глубокий вопрос - это добротность самой либеральной демократии, а не то, устоит ли она против своих сегодняшних соперников. Приняв, что в данный момент либеральной демократии внешние враги не угрожают, можем ли мы принять допущение, что демократические общества останутся такими бесконечно? Или либеральная демократия падет жертвой собственных внутренних противоречий, настолько серьезных, что они подорвут в конце концов ее как политическую систему? Ведь несомненно, что современные демократии сталкиваются с массой проблем: от наркотиков, бездомности и преступности до экологических катастроф и бездумного консюмеризма. Однако эти проблемы не являются очевидно неразрешимыми на основе либеральных принципов и не настолько серьезны, что обязательно приведут к краху общества как целого - такому краху, как потерпел коммунизм в конце восьмидесятых.

Писавший в двадцатом столетии великий интерпретатор Гегеля Александр Кожев ( Koj è ve ) решительно заявлял, что история закончилась, поскольку то, что он называл 'универсальное и однородное государство', а мы понимаем как либеральную демократию, определенно разрешило вопрос о признании путем замены отношений господина и раба универсальным и равным признанием. То, что искал на протяжении всей истории человек, то, что двигало ранее шагами истории, - это признание. В современном мире он его наконец нашел и 'полностью удовлетворен'. Это заявление Кожев сделал серьезно, и оно заслуживает, чтобы мы его тоже приняли всерьез. Потому что задачей политики за все тысячелетия людской истории можно считать попытки решить проблему признания. Признание - центральная проблема политики, потому что жажда признания является истоком тирании, империализма и стремления к

23

господству. Но, несмотря на эту темную сторону, жажду признания нельзя просто выбросить из политической жизни, потому что одновременно она есть психологический фундамент таких политических добродетелей, как храбрость, дух гражданственности и справедливость. Любая политическая группа не может не использовать жажду признания, в то же самое время защищая себя от ее деструктивных последствий. В современном конституционном правительстве найдена формула, в которой все признаны, и тем не менее предотвращено возникновение тирании, и такой режим должен получить специальное отличие за стабильность и долговечность среди всех возникавших на земле режимов.

Но является ли признание, доступное жителям современных либеральных демократий, 'полностью удовлетворительным'? Отдаленное будущее либеральных демократий и альтернатив, которые могут возникнуть когда-нибудь, зависит прежде всего от ответа на этот вопрос. В части пятой мы дадим набросок двух главных ответов, слева направо соответственно. Левые скажут, что универсальное признание в либеральных демократиях по необходимости неполно, поскольку капитализм создает экономическое неравенство и требует разделения труда, которое ipso facto * влечет за собой неравное признание. В этом отношении даже абсолютное процветание нации не дает решения, потому что всегда будут существовать люди относительно бедные, в которых сограждане не будут видеть людей Иными словами, либеральная демократия продолжает признавать равных людей неравным образом.

Второе и, на мой взгляд, более существенное критическое замечание об универсальном признании исходит от правых, глубоко обеспокоенных нивелирующим эф-

24

фектом, созданным приверженностью Французской революции к равенству. Наиболее блестящим выразителем взглядов правых в философии был Фридрих Ницше, чьи взгляды в некоторых отношениях предвосхитил великий наблюдатель демократических обществ Алексис де Токвиль. Ницше считал, что современная демократия есть не освобождение бывших рабов, а безоговорочная победа раба и рабского духа. Типичным гражданином либеральной демократии является 'последний человек', который, будучи вышколен основателями современного либерализма, оставил гордую веру в собственное превосходящее достоинство ради комфортабельного самосохранения. Либеральная демократия порождает 'людей без груди', состоящих из желаний и рассудка, но не имеющих 'тимоса', умело находящих новые способы удовлетворять сонмы мелких желаний путем расчета долговременной выгоды для себя. Последний человек не имеет желания быть признанным более великим, чем другие, а без такого желания невозможны достижения. Довольный своим счастьем, неспособный ощутить какой бы то ни было стыд за неумение подняться над своими желаниями, последний человек перестает быть человеком.

Следуя мыслям Ницше, мы вынуждены задать следующий вопрос: разве человек, который полностью удовлетворен всего лишь универсальным и равным признанием, не является чем-то меньшим, чем человек, - объектом презрения, 'последним человеком' без стремления и вдохновения? Разве не заложено в человеческой личности некоторое сознательное стремление к борьбе, опасности, риску и дерзновению, и разве не останется эта сторона нереализованной в 'мире и процветании' современной либеральной демократии? Разве для некоторых людей удовлетворенность не требует признания по самой сути своей неравного? И разве не составляет жаж-

25

да неравного признания основу живой жизни не только в былых аристократических сообществах, но и в современных либеральных демократиях? Не будет ли само выживание этих демократий в некоторой степени зависеть от того, насколько их граждане стремятся быть признанными не равными другим, а выше других? И не может ли этот страх превращения в презренного 'последнего человека' повести людей по новым, непредвиденным путям, пусть даже эти пути приведут туда, где снова человек станет бестиальным 'первым человеком', ведущим кровавые битвы за престиж, только теперь - современным оружием?

К этим вопросам и обращается лежащая перед вами книга. Вопросы эти возникают естественно, как только мы спросим себя, существует ли прогресс, можем ли мы построить логически последовательную и имеющую направление Универсальную Историю Человечества. Тоталитаризм правого и левого толка почти весь двадцатый век слишком сильно нас отвлекал, чтобы мы могли изучить этот вопрос внимательно. Но падение тоталитаризма к концу столетия приглашает нас еще раз поднять этот старый вопрос.
Столь достойный и трезвый мыслитель, как Иммануил Кант. мог еще серьезно верить, что война служит целям Провидения. После Хиросимы любая война считается в лучшем случае необходимым злом. Такой святой, как Фома Аквинский, мог со всей серьезностью утверждать, что тираны служат провиденциальным целям, потому что если бы не было тиранов, не было бы возможности для мученичества. После Освенцима любой, кто приведет подобный аргумент, был бы повинен в кощунстве... После этих страшных событий, случившихся в самом сердце нашего современного, просвещенного, технологичного мира, можно ли больше верить в Бога, который есть необходимый Прогресс, чем в того Бога, который проявляет Мощь Свою в виде всенадзирающего Провидения?
Двадцатое столетие - теперь уже можно говорить о немв прошедшем времени - превратило нас в глубоких исторических пессимистов.

Конечно, мы можем быть оптимистами в том, что касается наших личных дел, здоровья и счастья. По давней традиции, американцы как народ славятся тем, что смотрятв будущее с надеждой. Но если коснуться вопросовболее масштабных, например, существовал когда нибудь или будет существовать прогресс в истории,

30

вердикт будет совсем иным. Самые трезвые и глубокомысленные умы столетия не видели причины считать, что мир движется к тому, что мы, люди Запада, считаем достойным и гуманным политическим институтом, - то есть к либеральной демократии. Самые серьезные наши мыслители заключили, что не существует такого понятия, как История, - то есть осмысленного порядка в широком потоке событий, касающихся человечества. Наш собственный опыт, по всей видимости, учит нас, что в будущем нас ждут новые и пока еще не представимые ужасы, от фантастических диктатур и кровавых геноцидов до банализации жизни из-за современного консюмеризма, и беспрецедентные катастрофы - от ядерной зимы до глобального потепления. По крайней мере вероятность появления этих ужасов больше, чем их не появления.

Пессимизм двадцатого столетия составляет резкий контраст с оптимизмом предыдущего. Хотя девятнадцатый век Европы начинался в судорогах войн и революций, в основном это было столетие мира и беспрецедентного роста материального благосостояния. Для оптимизма были две крепкие основы. Первая - вера, что современная наука улучшит людям жизнь, победив бедность и болезни. Природа, давний противник человека, будет покорена современной технологией и поставлена на службу счастью людей. Вторая - что свободное демократическое правление будет распространяться, захватывая одну страну за другой. 'Дух 1776 года', или идеалы Французской революции, сокрушат тиранов, автократов и суеверных попов. Слепое повиновение власти будет заменено разумным самоуправлением, в котором все люди, равные и свободные, будут подчиняться не хозяевам, а себе самим. В свете широкого наступления цивилизации даже кровавые войны вроде наполеонов-

31

ских могли интерпретироваться философами как социально прогрессивные по своим результатам, поскольку они породили распространение республиканской формы правления. Множество теорий, серьезных и не слишком, выдвигались для объяснения того, каким образом история человечества составляет логическое целое и почему отклонения и повороты ее могут быть поняты как шаги к добру современной эры. В 1880 году некто Роберт Макензи мог написать такое:

В знаменитом одиннадцатом издании Британской энциклопедии, вышедшем в 1910-1911 годах, в статье 'Пытки' было сказано следующее: 'В том, что касается Европы, вопрос представляет только исторический интерес' . В самый канун Первой мировой войны журналист Норман Энджелл выпустил книгу 'Великая иллюзия: изучение отношения между военной мощью и национальной выгодой', в которой утверждал, что свобода торговли сделала территориальные приобретения ненужными и что война стала экономически нецелесообразной.

Своим крайним пессимизмом наше столетие по крайней мере частично обязано той жестокости, с которой Реальность разбила эти ранние ожидания. Первая миро-

32

вая война явилась решающим событием, подорвавшим самоуспокоенность Европы. Конечно, война свергла старый политический порядок, который представляли монархии Германии, Австрии и России, но куда сильнее был ее психологический эффект. Четыре года невероятных ужасов окопной войны, когда десятки тысяч людей в день погибали на нескольких ярдах опустошенной земли, явились, по словам Пола Фуссела, 'мерзкой подножкой превалирующему мелиористическому мифу, который более ста лет владел общественным сознанием', извратив 'саму идею прогресса' . Добродетели верности, трудолюбия, бережливости и патриотизма приводили людей на систематическую и бессмысленную бойню для истребления других людей, тем самым дискредитируя весь буржуазный мир, создавший эти ценности . Как объясняет Пауль, молодой герой романа Ремарка 'На Западном фронте без перемен': 'Они [учителя] должны были бы помочь нам, восемнадцатилетним, войти в пору зрелости, в мир труда, долга, культуры и прогресса, стать посредниками между нами и нашим будущим... Но как только мы увидели первого убитого, это убеждение развеялось в прах'. Ему вторит молодой американец, который во время Вьетнамской войны пришел к выводу, что 'нашему поколению верить следует больше, чем их поколению' . И осознание, что индустриальный прогресс Европы мог быть обращен на службу войне без морального искупления или морального смысла, привело к резкому отвержению всех попыток найти в истории систему или смысл. Так, известный британский историк Х.А.Л. Фишер мог в 1934 году написать: 'Люди более мудрые, чем я, и более образованные различали в истории сюжет, ритм, заранее задуманную систему. Эти гармонии от меня скрыты. Я вижу только поток бедствий, следующих одно за другим, как волны' .

33

Как потом оказалось, Первая мировая война была только предисловием к новым видам зла, которым предстояло вскоре возникнуть. Если современная наука открыла возможность создавать оружие беспрецедентной разрушительной силы, такое как пулемет и бомбардировщик, то современная политика создала государство беспрецедентной власти, для которого придумано было и новое слово - тоталитаризм. Опираясь на действенные полицейские силы, массовые политические партии и радикальные идеологии, стремившиеся взять под контроль все аспекты человеческой жизни, эти государства нового типа рвались к осуществлению проектов колоссального честолюбия - их не устраивало ничего меньше мирового господства. Акты геноцида, осуществленные тоталитарными режимами гитлеровской Германии и сталинской России, не имели прецедентов в мировой истории, и во многих отношениях лишь современность дала им возможность осуществиться . Конечно, бывали кровавые тирании и до двадцатого столетия, но Гитлер и Сталин поставили на службу злу современную технику и современную политическую организацию. У 'традиционных' тиранов не было технической возможности планировать уничтожение целого людей, как евреев в Европе или кулаков в Советском Союзе. Эту работу сделали возможной лишь технический прогресс и общественные движения предыдущего столетия. Войны, развязанные этими тоталитарными государствами, также были войнами нового типа, с массовым уничтожением гражданского населения и экономических ресурсов - отсюда и термин 'тотальная война'. Чтобы защититься от этой Угрозы, либеральным демократиям пришлось применить такие военные методы, как бомбежка Дрездена или Хиросимы, которые в более ранние времена были бы названы массовым убийством.

34

В девятнадцатом веке теории прогресса связывали человеческое зло с отсталостью. Но пусть сталинизм возник в отсталой, полуевропейской стране, известной своим деспотическим режимом, - зато Холокост произошел в стране с отлично развитой промышленной экономикой и одним из самых культурных и образованных народов в мире. Если такое могло произойти в Германии, почему оно не может случиться в любой другой развитой стране? А если экономическое развитие, образование и культура не дают гарантии от такого явления, как нацизм, то в чем же смысл исторического прогресса?

Опыт двадцатого столетия поставил под большой вопрос заявления о прогрессе на основе науки и техники, поскольку способность технического прогресса улучшать людям жизнь неотделима от параллельного морального прогресса человека. Без этого мощь техники просто будет обращена на цели зла, и человечество станет чем было прежде. Тотальные войны двадцатого века не были бы возможны, если бы не основные достижения Промышленной революции: железо, сталь, двигатель внутреннего сгорания, самолет. А со времен Хиросимы человечество живет под тенью самого страшного научного достижения в истории: ядерного оружия, У фантастического роста экономики, возможность которого создала современная наука, есть и обратная сторона, поскольку этот рост привел к серьезным повреждениям окружающей среды во многих частях света и создал вероятность глобальной экологической катастрофы. Часто утверждают, что глобальная информационная технология и немедленная связь способствуют распространению демократических идеалов, как было в случае освещения CNN на весь мир событий на площади Тяньаньмынь в 1989 году или последующих революций в Восточной Европе в том же году. Но сама по себе технология связи

35

нейтральна. Реакционные идеи аятоллы Хомейни были ввезены в Иран до революции 1978 года на магнитофонных кассетах, а сами магнитофоны стали доступны населению в результате экономической модернизации, предпринятой шахом. Если бы в тридцатых годах существовали телевидение и спутниковая связь, они бы отлично послужили таким пропагандистам нацизма, как Лени Рифеншталь и Йозеф Геббельс.

Болезненные события двадцатого века послужили фоном и для глубокого кризиса мысли. Говорить об историческом прогрессе возможно, только если говорящий знает, куда идет человечество. Большинство европейцев девятнадцатого века думали, что прогресс - это движение в сторону демократии. Но в нашем столетии по этому вопросу уже нет консенсуса. Либеральной демократии бросили вызов два главных соперника - фашизм и коммунизм, - предложивших радикально отличные взгляды на хорошее общественное устройство. Люди Запада тоже задумались, действительно ли либеральная демократия является великим чаянием всего человечества и не была ли вера в это проявлением узкого этноцентризма. Когда европейцы вынуждены были иметь дело с не европейским миром, сначала как колонизаторы, потом как покровители во время 'холодной' войны и (теоретически) равноправные партнеры в мире суверенных национальных государств, они стали задаваться вопросом об универсальности собственных идей. Суицидальное саморазрушение в двух мировых войнах Вскрыло ложность идеи о превалирующей рациональности Запада; различие между варварским и цивилизованным, столь очевидное для европейцев девятнадцатого столетия, стало куда труднее определить после нацистских лагерей смерти. Вместо единого направления Движения истории вдруг открылось столько направле-

36

ний, сколько есть на Земле народов или цивилизаций, и у либеральной демократии среди этих направлений привилегий не оказалось.

В наше время одним из самых явных проявлений пессимизма была почти поголовная вера в то, что жизнеспособная коммунистически тоталитарная альтернатива западной либеральной демократии будет существовать вечно. В семидесятых годах Генри Киссинджер, бывший тогда государственным секретарем, предупреждал своих сограждан: 'Сегодня, впервые в нашей истории, мы смотрим в глаза суровой реальности: этот [коммунистический] вызов не исчезнет... Мы должны научиться вести внешнюю политику так, как приходилось вести ее другим государствам много веков: без уклонения и без передышки... Эти условия не переменятся ' . Согласно Киссинджеру, утопией было бы пытаться реформировать фундаментальные политические и общественные структуры враждебных держав вроде СССР. Политическая зрелость означает умение принимать мир таким, каков он есть, а не таким, каким мы хотим его видеть, а это значит, что надо уживаться с брежневским Советским Союзом. И хотя конфликт между коммунизмом и демократией можно приглушить, ни его, ни вероятность апокалиптической войны исключить до конца нельзя.

Взгляды Киссинджера никак не были уникальны. Почти любой профессионал в области изучения политики вообще и внешней политики в частности верил в вечность коммунизма, и его падение во всем мире в конце восьмидесятых было почти абсолютно неожиданным. Эта слепота была не только результатом влияния идеологической догмы на 'бесстрастный' взгляд на события. Она охватила людей любой политической окраски - левых, правых, центр, журналистов, ученых,

37

38

39

роться против неправильных действий режима. Общества, где постоянный критицизм является неотъемлемой чертой, - единственные, где можно жить, но они же и наиболее хрупкие'.

40

Конечно, верования в легитимность и вечность коммунизма принимали порой причудливые формы в дни 'холодной' войны, уходящие в прошлое. Один талантливый исследователь Советского Союза отстаивал мнение, что Советский Союз под правлением Брежнева достиг того, что автор назвал 'институциональным плюрализмом', и утверждал: 'Создается впечатление, что советское руководство подвело Советский Союз чуть ли не ближе к духу плюралистской модели американских социальных наук, чем подошли сами Соединенные Штаты'. Оказывается, советское общество в догорбачевский период не было 'инертно и пассивно; оно было обществом участия почти в любом смысле этого слова', и советские граждане 'участвовали' в политике в большей пропорции, чем граждане США. Такой же образ мысли был характерен для некоторых эрудитов по поводу Восточной Европы, где, несмотря на навязанную природу коммунизма, ученые видели неколебимую общественную стабильность. Один специалист в 1987 году утверждал, что, 'если бы мы сравнивали сейчас государства Восточной Европы со многими странами мира, например Латинской Америки, - они казались бы олицетворением стабильности', и критиковал традиционное представление о 'противостоянии 'нелегитимной' партии... враждебному и не верящему ей населению'.

41

делаем вид, что работаем, а они делают вид, что нам платят' . Эти режимы никогда не были ни продуктивными, ни динамичными, но говорилось, что они правят в определенной степени с общего согласия, потому что обеспечивают безопасность и стабильность. Как писал в 1968 году политолог Сэмюэл Хантингтон:

Сам Хантингтон коммунизму не симпатизировал, но считал, будто факты обязывают нас к выводу, что коммунизм сумел за годы своего существования заслужить до некоторой степени одобрение народа.

Современный пессимизм относительно возможности прогресса в истории был порожден двумя отдельными. но параллельными кризисами: кризисом политики двадцатого столетия и интеллектуальным кризисом западного рационализма. В результате первого десятки миллионов людей погибли, а сотни миллионов были принуждены жить под гнетом нового и более грубого рабства; второй лишил либеральную демократию интеллектуальных ресурсов самозащиты. Эти последствия взаимосвязаны и не могут быть поняты отдельно друг от друга. С одной стороны, недостаток интеллектуального консенсуса придал войнам и революциям двадцатого столетия

42

более идеологический, а потому более экстремальный характер, чем тот, который был бы в противном случае. Русская и Китайская революции, нацистская оккупация во время Второй мировой войны вернули в увеличенном масштабе жестокость религиозных войн шестнадцатого столетия, потому что на кону стояли не только территории и ресурсы, но системы ценностей и образы жизни целых народов. С другой стороны, ожесточенность этих конфликтов с идеологической подоплекой и страшные их результаты оказали уничтожающее действие на самоощущение либеральных демократий, чья изоляция в мире тоталитарных и авторитарных режимов породила серьезные сомнения в универсальности либерального понятия права.

43

кой новацией явилось создание сильных государств - тоталитарных Германии и России; последние несколько десятилетий показали неимоверную слабость в самом ядре сильных государств. И эта слабость, столь огромная и неожиданная, наводит на мысль, что уроки пессимизма, преподанные историей нашего века, следует переосмыслить с самого начала.

Современный кризис авторитаризма начался не с горбачевской перестройки или падения Берлинской стены. Он зародился на полтора десятка лет раньше, с падением нескольких авторитарных режимов правого толка в Южной Европе. В 1974 году режим Каэтану в Португалии был свергнут военным переворотом. После периода нестабильности на грани гражданской войны премьером был в апреле 1976 года избран Мариу Соареш, и с тех пор страна мирно живет под демократическим правлением. Полковники, правившие в Греции с 1967 года, тоже были свергнуты в 1974 году и сменились режимом Караманлиса, выбранного большинством голосов. В 1975 году в Испании умер генерал Франциско Франко, открыв путь к на удивление мирному переходу к демократии двумя годами спустя. И добавим, что в Турции военные взяли власть в сентябре 1980 года для борьбы с захлестывающим общество терроризмом, но вернули гражданское правление в 1983 году. С тех пор во всех этих странах проводятся регулярные, свободные, многопартийные выборы.

Преображение стран Южной Европы менее чем за десять лет поразительно. Эти страны раньше считались

45

12. НЕТ ДЕМОКРАТИИ БЕЗ ДЕМОКРАТОВ

. Теперь должно быть очевидно, что Механизм, который мы описали, является по сути экономической интерпретацией истории. Сама по себе 'логика современной науки' силой не обладает, есть только люди, желающие воспользоваться наукой для покорения природы или для защиты от опасностей. Сама по себе наука (как в форме машинного производства, так и в форме рациональной организации труда) определяет только горизонт технических возможностей, заданных основными законами природы. Это человеческое желание толкает людей на использование этих возможностей: не желание удовлетворить ограниченный набор 'естественных' потребностей, но весьма растяжимое желание, чей горизонт возможностей постоянно натыкается на препятствия.

Другими словами, наш Механизм есть своего рода марксистская интерпретация истории, которая ведет к абсолютно немарксистским заключениям. Именно желание 'человека как биологического вида' производить и потреблять ведет его из деревни в город, на работу на больших заводах или в больших бюрократических структурах вместо работы на земле, толкает продавать свой

212

труд тому, кто предложит наивысшую цену, вместо того чтобы заниматься работой своих предков, побуждает получать образование и подчиняться дисциплине часов.

Но вопреки Марксу общество, которое дает людям возможность производить и потреблять наибольшее число продуктов на наиболее равной основе, это не коммунистическое общество, а капиталистическое. В третьем томе 'Капитала' Маркс описывает царство свободы, которое возникнет при коммунизме, в следующих словах:

213

Фактически марксистское царство свободы есть четырехчасовой рабочий день, то есть общество настолько продуктивное, что работа человека по утрам может удовлетворить все естественные потребности его и его семьи, а день и вечер остается ему для охоты, или поэзии, или критики. В каком-то смысле реальные коммунистические общества вроде Советского Союза или бывшей Германской Демократической Республики этого царства свободы достигли, потому что мало кто выдавал больше четырех часов честной работы в день. Но редко кто проводил остаток времени, занимаясь поэзией или критикой, поскольку это могло привести прямо в тюрьму; время проводили в очередях, в пьянстве или в интригах за получение путевки в переполненный санаторий на загрязненном пляже. Но если 'необходимое рабочее время', требуемое для удовлетворения основных физических потребностей, составляло при социализме в среднем четыре часа на рабочего, то в капиталистических оно было равно часу или двум, а шесть или семь часов 'прибавочного труда', завершавшего рабочий день, шли не только в карман капиталисту, но и позволяли рабочим покупать автомобили и стиральные машины, шашлычницы и автофургоны. Было ли это 'царством свободы' в каком-нибудь смысле - другой вопрос, но американский рабочий был куда полнее освобожден от 'царства необходимости', чем его советский коллега.

214

Конечно, статистика производительности на одного работающего не обязательно связана со счастьем. Как объяснял Маркс, физические потребности растут вместе с производительностью, и надо знать, какой тип общества лучше сохраняет равновесие между потребностями и производственными возможностями, чтобы понять, в каком обществе рабочий более удовлетворен. Ирония состоит в том, что коммунистические общества стали приобретать постоянно растущий горизонт желаний, порожденных западным обществом потребления, не приобретая средств удовлетворения этих желаний. Эрик Хонеккер говорил, что уровень жизни в Германской Демократической Республике 'намного выше, чем во времена кайзера'; и действительно, он был выше, чем в большинстве обществ в истории человечества, и удовлетворял 'естественные' желания человека с многократным превышением. Но это вряд ли было существенно. Восточные немцы сравнивали себя не с людьми кайзеровских времен, а с современными им западными немцами, и обнаруживали, что сильно от них отстают.

Если человек есть главным образом экономическое животное, движимое желаниями и разумом, то диалектический процесс исторической эволюции должен был бы быть в разумной степени одинаков для всех человеческих обществ и культур. Таково было заключение 'теории модернизации', позаимствовавшей у марксизма взгляд, считающий движущими силами исторических изменений силы экономические. В девяностых годах теория модернизации выглядит гораздо убедительнее, чем двадцатью годами раньше, когда она подвергалась серьезным атакам в научных кругах. Почти все страны, которым удалось достичь высокого уровня экономического развития, становятся с виду все больше между собой

215

Но. как и все теории, объясняющие историю экономикой, в чем-то теория модернизации неудовлетворительна. Эта теория работает в той мере, в какой человек является экономическим созданием, в той мере, в которой им движут императивы экономического роста и индустриальной рациональности. Неопровержимая сила теории порождается тем фактом, что люди, в особенности в массе, почти всю жизнь действуют под влиянием этих мотивов. Но есть другие аспекты человеческой мотивации, никак не связанные с экономикой, и именно здесь происходят скачки истории - большинство войн, внезапные взрывы религиозных, идеологических или национальных страстей, ведущих к феноменам, подобным Гитлеру или Хомейни. Истинная Универсальная История человечества должна быть в состоянии объяснить не только широкий и постоянный эволюционный тренд, но и скачки, причем и неожиданные тоже.

Из предыдущего изложения должно быть ясно, что мы не можем адекватно объяснить феномен демократии, пытаясь его понять исключительно в терминах экономики. Экономический взгляд на историю подводит нас к воротам Земли Обетованной либеральной демократии, но не вводит внутрь. Процесс экономической модернизации может принести определенные масштабные социальные изменения вроде превращения племенного и сель-

216

скохозяйственного общества в урбанистическое, образованное, с многочисленным средним классом, которое в каком-то смысле создает материальные предпосылки для демократии. Но этот процесс не может объяснить самое демократию, поскольку если вглядеться в него пристальнее, то видно, что демократию почти никогда не выбирают по экономическим причинам. Первые большие демократические революции, Американская и Французская, произошли тогда, когда промышленная революция только шла в Англии, и обе страны еще не 'модернизировались' в том смысле, в котором мы теперь понимаем это слово. Поэтому выбор в пользу прав человека не был обусловлен процессом индустриализации. Американские Отцы-Основатели могли быть разгневаны попытками Британской Короны обложить их налогом, не давая представительства в Парламенте, но решение объявить независимость и воевать с метрополией, чтобы установить новый демократический порядок, вряд ли может быть объяснено вопросами экономической эффективности. И тогда, как во многие последующие моменты мировой истории, существовала возможность процветать без свободы - вспомним плантаторов-тори, бывших в оппозиции к Декларации Независимости Соединенных Штатов, авторитарных реформаторов девятнадцатого века в Германии и Японии, наших современников вроде Дэн Сяопина, предложившего программу экономической либерализации и модернизации под неусыпным попечением диктаторской коммунистической партии, или Ли Кван Ю в Сингапуре, который заявил, что демократия была бы препятствием блестящему экономическому успеху Сингапура. И все же во все века находились люди, которые выбирали не-экономический поступок, рискуя жизнью и средствами к существованию в борьбе за демократические права. Нет демократии без демократов, то есть

217

без особого Человека Демократического, желающего демократии и формирующего ее, и сам он тоже формируется ею.

Универсальная История, основанная на поступательном движении современной науки, может, более того, иметь смысл только для четырехсот примерно последних лет истории человечества, начиная с открытия научного метода в шестнадцатом-семнадцатом веках. Но ни научный метод, ни освобождение человеческих желаний не были движущим мотивом усилий по покорению природы и постановке ее на службу человеку, усилий, которые спрыгнули ex nihilo * с пера Декарта или Бэкона. Более полная Универсальная История, даже такая, которая в большой мере основывается на современной науке, должна будет понять до-современные истоки науки и тех желаний, что лежат в основе желаний Человека Экономического.

Такие рассуждения предполагают, что мы недалеко ушли в нашей попытке понять базис современной мировой либеральной революции или любой Универсальной Истории, которая может лежать в ее основе. Современный экономический мир является массивной и жесткой структурой, которая железной хваткой держит многие аспекты нашей жизни, но процесс его возникновения не является пограничным с самим историческим процессом, и его недостаточно, чтобы решать, достигли ли мы конца истории. Поэтому нам лучше будет полагаться не на Маркса и не на традицию общественных наук, происходящую из его экономического взгляда на историю, но на Гегеля, его 'идеалистического' предшественника, первого философа, который ответил на поставленную Кантом задачу - написать Универсальную Историю. Гегелевское понимание Механизма, лежащего в основе ис-

218

219

Но как нам узнать, остались ли в современном общественном строе какие-либо противоречия? Есть, по сути, два подхода к этой проблеме. В первом мы наблюдаем естественный ход исторических событий и смотрим, есть ли выраженная закономерность истории, которая указывает на превосходство конкретной формы общественного устройства. Как современный экономист не пытается определить 'полезность' или 'ценность' продукта самого по себе, но воспринимает его рыночную оценку, выраженную ценой, так следует и принять суждение 'рынка' мировой истории. Мы можем представлять себе историю человечества как диалог или соревнование между различными режимами или формами организации общества. В этом диалоге общества 'опровергают' друг друга, Победив или пережив оппонента, в некоторых случаях

220

путем военной победы, в других - за счет превосходства своей экономической системы, в третьих - благодаря большей степени внутреннего политического единства. Если все общества в течение столетий развиваются или сходятся к одной и той же форме социо-политической организации, например либеральной демократии, если не появляется жизнеспособных альтернатив либеральной демократии и если люди, живущие в либерально-демократических государствах, не испытывают радикального недовольства своей жизнью, то можно сказать, что диалог пришел к окончательному и определенному заключению. Философ истории вынужден будет признать претензии либеральной демократии на превосходство и окончательность. Die Weltgeschichte ist das Weltgericht: мировая история - окончательный арбитр правоты.

Такой подход не означает почитания власти и успеха под лозунгом 'сила создает право'. Он не означает оправдания любого тирана или строителя империи, на миг выскочившего на сцену мировой истории. Такой подход означает одобрение лишь режимов или систем, выживших в процессе мировой истории, что требует способности решать проблему удовлетворения людей, исходно присутствующую в мировой истории, а также способности выживать и адаптироваться к переменной человеческой среде.

Такой 'историцистский' подход, как бы ни был он изощрен, все же имеет следующий серьезный недостаток: откуда нам знать, что видимое отсутствие 'противоречий' в с виду победоносной социальной системе - в нашем случае либеральной демократии - не иллюзорно, и что с течением времени не выявятся новые противоречия, требующие перехода к следующей стадии эволюции истории? Без лежащей в основе концепции человеческой натуры, выстраивающей иерархию существенных и

221

несущественных свойств человека, невозможно знать, является ли видимый социальный мир признаком истинного удовлетворения людей, а не результатом работы отличного полицейского аппарата, а то и просто затишьем перед революционной бурей. Следует помнить, что общественный порядок в Европе накануне Французской революции многим наблюдателям казался успешным и удовлетворительным, как и общественный строй Ирана в семидесятых годах или стран Восточной Европы в восьмидесятых. Или возьмем другой пример: некоторые современные феминистки заявляют, что почти вся предыдущая история была конфликтом 'патриархальных' обществ, но общества 'матриархальные', более проникнутые духом согласия, более заботливые и более мирные составляют им жизнеспособную альтернативу. Это невозможно подкрепить эмпирическими фактами, поскольку не существует примера матриархальных обществ. И все же возможность появления их исключать нельзя, если феминистский взгляд на возможности освобождения женской стороны человеческой натуры окажется верным. Если это так, то мы явно не достигли конца истории.

222

ных демократий этим стандартом. Такой подход будет свободен от тирании настоящего, то есть от стандартов и ожиданий, установленных тем самым обществом, суждение о котором мы хотим вывести.

Сам по себе факт, что человеческая природа не создана 'раз и навсегда', но создает сама себя 'в ходе исторического времени', не избавляет нас от необходимости говорить о человеческой природе - либо как о структуре, в пределах которой происходит самосоздание человека, либо как о конечном пункте которому, по-видимому, движется историческое развитие человека. Например, если, как полагает Кант, разум человека не может полностью развиться иначе как в результате долгого накопительного процесса, то бессмысленно объявлять разум сколько-нибудь менее 'естественным' аспектом человека.

В конечном счете получается, что невозможно говорить об 'истории', тем более об 'Универсальной Истории', не ссылаясь на какой-нибудь постоянный, внеисторический стандарт, то есть без ссылки на природу. Потому что 'история' не есть данность, это не просто каталог всего, что происходило в прошлом, но сознательное усилие абстракции, в которой события важные отделяются от неважных. Стандарты, на которых эта абстракция основывается, могут меняться. Например, лет шестьдесят тому назад имело место движение от истории военной и дипломатической к истории социальной, истории женщин и меньшинств, или к истории 'будничной жизни'. Факт, что предметами исторического внимания перестали быть богатые и сильные, и стали те, кто был ниже на социальной лестнице, означает не отход от стандартов исторического отбора, а лишь изменение этих стандартов в соответствии с новым, более эгалитарным сознанием. Но ни историк дипломатического направле-

223

224

принципов: действительно ли 'блага' нашего общества такие уж благие и удовлетворяют 'человека как такового' или в принципе есть более высокая форма удовлетворения, которую может обеспечить какой-то другой режим или общественный строй. Чтобы ответить на этот вопрос, понять, действительно ли наш век есть 'старость человечества', мы должны вернуться назад и посмотреть на человека естественного в том виде, в каком он существовал до начала исторического процесса, иначе говоря, на 'первочеловека'.

13. В НАЧАЛЕ, ИЛИ СМЕРТЕЛЬНАЯ БИТВА РАДИ ВСЕГО ЛИШЬ ПРЕСТИЖА
И единственно рискуя жизнью, можно получить свободу; только таким образом проверяется и доказывается, что природа самосознания по сути своей не есть всего лишь существование, не есть всего лишь непосредственная форма, в которой оно впервые является... Индивидуум, не ставивший никогда жизнь на карту, может, несомненно, быть признан как личность; но он не достигает истины этого признания в качестве независимого самосознания.
Полностью человеческое, антропогенетическое желание - желание, порождающее самосознание, человеческую реальность, - является, в конечном счете, функцией жажды 'признания'. И риск для жизни, с помощью которого человеческая реальность 'выходит на свет', есть риск во имя такого желания. В силу этого, чтобы говорить об 'истоках' самосознания, необходимо говорить о смертной битве за 'признание'.

Что стоит на карте для людей во всем мире, от Испании и Аргентины до Венгрии и Польши, когда они свергают диктаторский режим и устанавливают либеральную Демократию? До некоторой степени ответ состоит в чис-

228

том отрицании - отрицании ошибок и несправедливостей старого режима: люди хотят избавиться от ненавистных полковников или партийных бонз, которые угнетали их, или жить без постоянного страха ареста по произволу. Жители Восточной Европы или Советского Союза думают либо надеются, что достигнут капиталистического процветания, поскольку капитализм в умах многих тесно переплетен с демократией. Но, как мы уже видели, вполне возможно процветание без свободы, как было в Испании, Южной Корее или на Тайване под авторитарным режимом, однако этим странам мало было одного только процветания. Любая попытка изобразить импульс, лежащий в основе освободительных революций двадцатого столетия (или, если на то пошло, любой освободительной революции, начиная с американской и французской восемнадцатого века), как чисто экономический, будет в корне неполна. Механизм, созданный современной наукой, лишь частично и неудовлетворительно объясняет исторический процесс. Свободное правительство само по себе оказывает позитивное влияние: когда президент Соединенных Штатов или Франции восхваляет свободу и демократию, он восхваляет их как вещи сами по себе хорошие, и такая хвала вызывает заметный резонанс в душах людей по всему миру.

И чтобы понять этот резонанс, нам необходимо вернуться к Гегелю - философу, который первый откликнулся на призыв Канта и написал то, что во многих отношениях остается до сих пор наиболее серьезной Универсальной Историей. Как трактует Александр Кожев, Гегель дает нам альтернативный 'механизм' для понимания исторического процесса - механизм, основанный на 'борьбе за признание'. Хотя нет необходимости отбрасывать экономический взгляд на историю, 'признание' позволяет нам восстановить полностью нематериа-

229

листическую диалектику истории, которая куда богаче в понимании побудительных мотивов людей, нежели ее марксистская версия, или чем социологическая традиция, восходящая к Марксу.

Конечно, законно будет задать вопрос, действительно ли Гегель в интерпретации Кожева - это Гегель, как он сам себя понимал, или здесь содержится примесь идей, полностью 'кожевских'. Кожев действительно берет некоторые элементы гегелевского учения, такие как борьба за признание и конец истории, и делает их центральными моментами этого учения так, как, быть может, сам Гегель делать не стал бы. Но, хотя выделение исходного Гегеля является важным для целей 'данного спора', нас интересует не Гегель per se * , a именно Гегель в интерпретации Кожева, в некотором смысле новый, синтетический философ по имени Гегель-Кожев. Последующие наши ссылки на Гегеля - это, в сущности, ссылки на Гегель-Кожева, и нас будут больше интересовать сами идеи, чем философы, которые их первыми сформулировали.

Можно было бы подумать, что для раскрытия истинного значения либерализма необходимо вернуться в еще более ранние времена, к мыслям тех философов, которые и послужили первоисточником либерализма, - Гоббсу и Локку, поскольку наиболее старые и устойчивые либеральные сообщества англосаксонской традиции, например Англия, Соединенные Штаты или Канада, обычно осознают себя в терминах Локка. Мы действительно будем возвращаться к Гоббсу и Локку, но Гегель представляет для нас особый интерес по двум причинам. Во-первых, он дает нам понимание либерализма более благородное, чем Гоббс и Локк. Дело в том, что практически одновременно с провозглашением локковского либера-

230

лизма возникла некая неловкость, связанная с им порожденным обществом, возникла одновременно с прототипическим порождением этого общества - буржуа. Эту неловкость можно проследить до единственного морального фактора: буржуа прежде всего занят собственным материальным благосостоянием и не является носителем ни гражданственного духа, ни доблести, ни преданности более широкой общности, его окружающей. Короче говоря, буржуа эгоистичен, и эгоизм частного лица был сердцевиной критики либерализма что со стороны левых марксистского окраса, что со стороны аристократически-республиканских правых. Гегель же, в противоположность Гоббсу и Локку, дает нам самопонимание либерального общества, основанное на неэгоистичной стороне человеческой личности, и пытается сохранить эту сторону как основу современного политического проекта. Достигает ли он при этом успеха - еще будет видно; последний вопрос как раз и будет темой заключительной части нашей книги.

Вторая причина вернуться к Гегелю состоит в том, что понимание истории как 'борьбы за признание' на самом деле весьма полезно и дает новую точку зрения на современный мир. Мы, жители либерально-демократических стран, настолько привыкли искать причины потока событий только в экономике, сами настолько обуржуазились в своем восприятии, что нас весьма удивляет, когда удается заметить, насколько полностью не экономической является почти вся политическая жизнь. У нас даже не хватает общего словаря, чтобы говорить о гордой и напористой стороне человеческой натуры, которая и лежит в основе почти всех войн и политических конфликтов. 'Борьба за признание' - концепция столь же древняя, сколь сама политическая философия, и относится к явлению, пограничному с политической жиз-

231

нью как таковой. В настоящие дни термин этот кажется несколько странным и незнакомым, но это лишь из-за успешной 'экономизации' нашего мышления в течение последних четырехсот лет. И все же свидетельства 'борьбы за признание' окружают нас со всех сторон, и именно она лежит в основе современных движений за либеральные права, где бы они ни происходили - в Советском Союзе, Восточной Европе, Южной Африке, Латинской Америке или даже в самих Соединенных Штатах.

Гегель отрицал, что у него есть учение о естественном состоянии, и на самом деле отверг бы концепцию человеческой природы как постоянной и неизменной. Для него человек свободен и индетерминирован, а потому способен создавать свою собственную природу в течение исторического времени. И все же этот процесс исторического самосозидания имеет начальную точку, которая по всем параметрам может считаться учением о естественном состоянии. В 'Феноменологии духа' Гегель опи-

232

сывает первобытного 'первого человека', живущего в начале истории, и философские функции этого человека неотличимы от 'человека в естественном состоянии' Гоббса, Локка и Руссо. То есть 'первый человек' - это прототипическое человеческое существо, обладающее теми фундаментальными человеческими свойствами, которые существовали до создания гражданского общества и исторического процесса.

'Первый человек' Гегеля имеет некоторые общие с животными желания, такие как потребность в еде, сне, крове, и прежде всего - сохранении собственной жизни. В этих пределах он является частью естественного, или физического мира. Но 'первый человек' Гегеля радикально отличается от животного тем, что желает не только реальных, 'позитивных' предметов (бифштекс, меховая одежда для тепла, кров для жилья), но и предметов совершенно нематериальных. И превыше всего желает он желаний других людей - то есть хочет, чтобы другие его признавали. Разумеется, для Гегеля индивидуум не мог обрести самосознание, то есть осознать себя как отдельное человеческое существо без признания со стороны других человеческих существ. Иными словами, человек с самого начала являлся существом общественным: его собственное ощущение самоценности и идентичности тесно связано с оценкой, которую присваивают ему другие. В основе своей он, как сформулировал Дэвид Ризман, 'ориентирован на других'. Хотя животные и демонстрируют общественное поведение, оно инстинктивно и направлено на взаимное удовлетворение естественных потребностей. Дельфин или обезьяна желают рыбу или банан, а не желания других дельфинов или обезьян. Как объясняет Кожев, лишь человек может желать 'предмет полностью бесполезный с биологичес-

233

кой точки зрения (например, медаль или вражеское знамя)'; и желает он эти предметы не ради них самих, а потому, что они желанны другим людям.

234

16.КРАСНОЩЕКИЙ ЗВЕРЬ
Да, если Бог повелит, чтобы [эта война] продолжалась, пока не поглотит богатства, созданные рабами за двести пятьдесят лет неоплаченного тяжелого труда, и пока каждая капля крови, выпущенная плетью, не будет оплачена каплей крови, выпущенной мечом, все равно мы скажем, как говорили три года назад: 'Кары Божии заслужены и справедливы'.
268

представителем класса людей, которые считают, что с ними обращаются несправедливо - например, феминистка негодует за всех женщин, националист - за свою этническую группу. Негодование за самого себя переходит в негодование за класс в целом и порождает чувство солидарности. Можно привести примеры и негодования за классы, к которым индивидуум не принадлежит. Праведный гнев радикальных белых аболиционистов против рабства накануне Гражданской войны в Америке или негодование людей по всему миру против системы апартеида в Южной Африке - это проявления тимоса. В этих случаях негодование возникает, поскольку негодующий считает жертвы расизма не признанными.

Самоутверждающая природа тимоса приводит к обычной путанице между тимосом и желанием. На самом же

269

Но на самом деле это существенное упрощение психологического процесса, который идет внутренним образом у каждой из сторон. Бастующий рабочий не ходит с плакатом 'Я - жадный и хочу все деньги, которые смогу выбить из руководства', как зеленщик Гавела не выставляет плакат 'Я боюсь'. Вместо этого забастовщик говорит (и думает про себя): 'Я хороший работник, я стою куда больше, чем мне сейчас платят. В самом деле, учитывая выгоду, которую я приношу компании, и учитывая размеры зарплат, которые платят за такую же работу в других отраслях, мне бесчестно недоплачивают, и вообще меня...' - тут рабочий прибегнет к биологической метафоре, означающей унижение его человеческого достоинства. Рабочий, как и тот зеленщик, уверен, что имеет определенную ценность. Конечно, он требует повышения платы, потому что ему приходится выплачивать взносы за дом и покупать еду для детей, но еще ему нужен знак признания его цены. Гнев, возникающий в спорах о зарплате, редко имеет отношение к абсолютному

270

уровню зарплаты, но скорее связан с тем, что предложенная руководством зарплата не 'признает' адекватно достоинство рабочего. И это объясняет, почему забастовщики куда сильнее злятся на штрейкбрехеров, чем на само руководство - пусть даже штрейкбрехер есть всего лишь орудие этого руководства. Все равно его презирают как недостойную личность, у которой чувство собственного достоинства задавлено желанием немедленной экономической выгоды. У штрейкбрехера в отличие от других забастовщиков желание возобладало над тимосом.

Мы понимаем, что такое экономический интерес, а вот как тесно он связан с тимотическим самоутверждением, часто не замечаем. Более высокая зарплата удовлетворяет и желание материальных благ, и жажду признания тимотической стороны души. В политической жизни экономические претензии редко представлены в виде простого требования дать больше; обычно они принимают вид требований 'экономической справедливости'. Костюмировка экономических претензий под требования справедливости к себе может быть актом чистого цинизма, но чаще она отражает реальную силу тимотического гнева со стороны людей, которые - сознательно или бессознательно - считают, что на карту в споре поставлено их достоинство, которое выше денег. И на самом деле многое из того, что обычно принимают за экономическую мотивацию, растворяется в некотором роде тимотической жажды признания. Это отлично понимал отец политической экономии Адам Смит. В 'Теории моральных чувств' Смит утверждает, что причина, по которой люди стремятся к богатству и шарахаются от нищеты, имеет мало отношения к физической необходимости. Это так, поскольку 'зарплата самого низшего работника' может удовлетворить природные потребности, такие как 'еда и одежда, комфорт жилища и потреб-

271

ности семьи', и поскольку большая часть дохода даже у бедняков уходит на вещи, являющиеся, строго говоря, 'удобствами, которые можно считать излишествами'. Тогда почему люди стремятся 'улучшить свои условия', бросаясь в тяжелые труды и суету экономической жизни? Вот ответ:

272

Африке или Южной Азии. Но это не значит, что бедняки в Соединенных Штатах более довольны, чем зажиточные люди в Африке или Южной Азии, потому что их чувство собственного достоинства страдает от многочисленных ежедневных афронтов. Замечание Локка, что племенной вождь в Америке 'питается, живет и одевается хуже поденщика в Англии', упускает из виду тимос и потому полностью бессмысленно. У вождя в Америке есть чувство собственного достоинства, полностью отсутствующее у английского поденщика; чувство, возникающее из свободы, самодостаточности, уважения и признания от окружающих. Пусть поденщик питается лучше, но он полностью зависим от своего нанимателя, который его вообще за человека не считает.

Недопонимание тимотической компоненты того, что обычно считается экономической мотивацией, приводит к глубокому непониманию политических и исторических перемен. Например, весьма общепринятым является утверждение, что революции вызываются нищетой и лишениями, или мнение, что чем глубже нищета и лишения, тем выше революционный потенциал. Однако знаменитая работа Токвиля по Французской революции показывает, что случилось как раз обратное: за тридцать или сорок лет до революции во Франции наблюдался беспрецедентный период экономического роста, сопровождавшийся продиктованными благими намерениями, но плохо продуманными либерализационными реформами со стороны французской монархии. Накануне революции французское крестьянство было куда более процветающим и независимым, чем крестьянство Силезии или Восточной Пруссии, как и средний класс. Но оно стало горючим материалом революции, поскольку из-за либерализации политической жизни, имевшей место к концу восемнадцатого столетия, французский крестья-

273

нинкуда острее ощущал свои относительные лишения, чемлюбой крестьянин Пруссии, и мог выразить свой гнев по этому поводу. В современном мире лишь самые богатые и самые бедные страны проявляют тенденцию к стабильности. Те страны, которые проходят экономическую модернизацию, проявляют тенденцию к наименьшей политической стабильности, поскольку сам экономический рост порождает новые ожидания и требования. Люди сравнивают свое положение не с таковым же в традиционных обществах, но с положением жителей богатых стран, и в результате впадают в гнев. Повсюду ощущаемая 'революция растущих ожиданий' - феномен столь же тимотический, сколь и вызываемый желаниями.

Есть и другие случаи, когда тимос путают с желаниями. Попытки историков объяснить американскую Гражданскую войну должны объяснять и то, почему американцы были готовы выдержать устрашающие страдания войны, истребившей шестьсот тысяч человек из населения в тридцать один миллион - почти два процента. Многие историки двадцатого века, делающие упор на экономические факторы, старались интерпретировать войну как борьбу промышленного, капиталистического Севера и традиционалистского плантаторского Юга. Но в чем-то объяснения подобного рода неудовлетворительны. Война поначалу велась под знаменем не экономических целей: для Севера - сохранение Союза, для Юга - защита своих 'традиционных институтов' и образа жизни, ими представляемого. Но был более глубокий вопрос, который Авраам Линкольн, будучи мудрее многих своих более поздних толкователей, упомянул, когда сказал, что 'каждый знает' насчет того, что рабство 'в чем-то послужило причиной' конфликта. Конечно, многие северяне были против освобождения рабов и надеялись

274
Полностью, абсолютно свободный человек, определенно и окончательно довольный тем, кто он есть, человек, совершенный и полный в своем удовлетворении, будет Рабом, который 'преодолел' собственное Рабство. Если ленивое Господство есть тупик, то трудолюбивое Рабство, напротив, есть источник всего человеческого, социального и исторического прогресса. История - это история трудящегося раба.
Александр Кожев, 'Введение в чтение Гегеля'

Мы несколько глав назад оставили изучение гегелевской диалектики на очень ранней стадии исторического процесса - фактически при заключении начального периода истории человечества, когда человек впервые стал рисковать жизнью в битве за престиж. Состояние войны, которое превалировало в гегелевском 'естественном состоянии' (напомним, что сам Гегель никогда не употреблял этого термина), не вело непосредственно к созданию гражданского общества, основанного на общественном договоре, как это было у Локка. Вместо этого оно приводило к отношениям господства и рабства, когда один первобытный боец, опасаясь за свою жизнь, 'признавал' другого и соглашался быть его рабом. Однако социальные

297

отношения господства и рабства в долговременной перспективе не стабильны, поскольку ни господин, ни раб не удовлетворили свою жажду признания. Отсутствие удовлетворения составляло 'противоречие' в рабовладельческом обществе и порождало импульс к дальнейшему историческому прогрессу. Может быть, действительно первым человеческим действием человека была воля рисковать жизнью в кровавой битве, но он не стал в результате этого полностью свободным, а потому удовлетворенным человеком. Это могло произойти лишь в течение последующего исторического развития.

Господин и раб остались неудовлетворенными по разным причинам. Господин в некотором смысле больше человек, чем раб, поскольку он стремится преодолеть свою биологическую природу ради небиологической цели - признания. Рискуя жизнью, он демонстрирует, что он свободен. Раб же, наоборот, следует совету Гоббса и поддается страху насильственной смерти. Поступая так, он остается животным, обуреваемым страхом и потребностями, неспособным преодолеть биологическую, или природную предопределенность. Но этоотсутствие у paба свободы, его неполноценность как человека является причиной дилеммы господина. Господину требуется признание другого человека, то есть признание его ценности и человеческого достоинства другим человеком, обладающим ценностью и человеческим достоинством. Но после победы в битве за престиж он получает признание от того, кто стал рабом, кто не достиг уровня человека из-за того, что поддался естественному страху смерти. Значит, ценность господина признается кем-то, кто не совсем человек.

Это соответствует нашему житейскому опыту признания: мы ценим похвалу или признание нашей ценности кула выше, если оно исходит от уважаемого нами чело-

298

века или такого, суждению которого мы верим, а самое главное - чтобы оно было дано свободно, а не под принуждением. Наша комнатная собачка 'признает' нас в некотором смысле, когда виляет хвостом при нашем приходе, но точно так же она признает и всех, кто приходит в дом - почтальона или грабителя, - потому что собачке диктует это инстинкт. Или, если взять пример ближе к политике, удовлетворение, получаемое Сталиным или Саддамом Хусейном от восторженных криков толпы, которую согнали на стадион и велели кричать под страхом боли или смерти, предположительно меньше, чем удовлетворение демократического лидера вроде Вашингтона или Линкольна, которым оказывают подлинное уважение свободные люди.

Это и составляет трагедию господина: он рискует жизнью ради признания со стороны раба, который недостоин дать это признание. Господин остается абсолютно неудовлетворен. Более того, он с течением времени остается в основе своей неизменным. Ему не надо работать, потому что за него работает раб, и все, что нужно для жизни, есть в его распоряжении. Жизнь эта становится постоянным и неизменным бездельем и потреблением; как указывает Кожев, господина можно убить, но нельзя обучить. Конечно, он может снова и снова рисковать жизнью в смертельной битве с другими господами - за управление провинцией или наследование трона. Но сам акт риска жизнью, хотя и глубоко человеческий по сути, тоже остается сам себе идентичен. Бесконечное завоевывание и отвоевывание провинций не меняет качественных отношений человека с другими людьми или с природной средой, а потому не являются двигателем исторического прогресса.

Также неудовлетворен и раб. Но у него отсутствие удовлетворения ведет не к мертвящему окостенению, как

299

Гегель считал Французскую революцию событием, в котором христианское представление о свободном и равном обществе воплотилось на земле. Делая эту революцию, бывшие рабы рисковали жизнью и тем доказали, что преодолели самый страх смерти, который когда-то изначально и определил их как рабов. Принципы свободы и равенства потом были перенесены на всю Европу победоносными армиями Наполеона. Современные государства либеральной демократии, возникшие в кильватере Французской революции, были просто реализацией христианской идеи свободы и всеобщего человеческого равенства 'здесь и сейчас'. Это не была попытка обожествления государства или придания ему 'метафизической' значительности, отсутствующей в англосаксонском либерализме. Нет, то было признание, что человек, когда-то создавший христианского Бога, заставил его спуститься на землю и поселиться в зданиях парламен-

* Государство это движение Бога посреди мира

307

тов, президентских дворцах и управленческих структурах современного государства.

Гегель дает нам возможность по-новому понять современную либеральную демократию в терминах, совершенно отличных от англосаксонской традиции, восходящей к Гоббсу и Локку. Гегелевское понимание либерализма одновременно и более благородно трактует либерализм, и более точно указывает, что люди всего мира имеют в виду, когда говорят, что хотят жить в демократической стране. Для Гоббса, Локка и их последователей, написавших Американскую Конституцию и Декларацию Независимости, либеральное общество есть общественный договор между индивидуумами, обладающими определенными естественными правами, среди которых главное - право на жизнь, то есть самосохранение, и право на стремление к счастью, которое обычно понималось как право частной собственности. Таким образом, либеральное общество есть взаимное и равноправное соглашение между гражданами не посягать на жизнь и собственность друг друга.

308

Все это звучит интуитивно правдоподобно, но реализм покоится на двух шатких фундаментах: непозволительном редукционизме относительно мотивов и поведения человеческих обществ и отказе учитывать вопросы Истории.

В своей чистейшей форме реализм пытается изгнать все соображения внутренней политики и вывести вероятность войны только из структуры международной системы. Согласно одному реалисту, 'конфликт между государствами - дело обычное, поскольку международная система создает мощные стимулы для агрессии... Государства стараются выжить в этой анархии, максимально

384

385

386

Закат общественной жизни предполагает, что в будущем мы рискуем стать безмятежными и самопоглощенными последними людьми, лишенными тимотических стремлений к высшим целям и жаждущими только личного комфорта. Но существует и обратная опасность, а именно что мы снова станем первыми людьми, ввязывающимися в кровавые и бессмысленные войны за престиж, только на этот раз - с современным оружием. И действительно, эти проблемы взаимосвязаны, поскольку отсутствие регулярных и конструктивных выходов для мегалотимии могут просто привести к ее выбросу на поверхность в экстремальной и патологической форме.

И разумно поинтересоваться, все ли люди верят, что виды борьбы и жертв, возможные в самодовольном и процветающем либеральном обществе, достаточны для выражения всего, что есть высшего в человеке. Потому что разве нет резервуаров идеализма, которые нельзя исчерпать - да что там, из которых едва ли даже зачерпнули, - если человек становится исследователем, как Доналд Трамп, или альпинистом, как Рейнгольд Мейсснер, или политиком, как Джордж Буш? Как бы ни была трудна во многих смыслах жизнь этих людей, и при всем

490

признании, которое они получают, жизнь их не самая трудная, и дело, которому служит каждый из них, не самое серьезное и не самое справедливое. А поскольку это так, то горизонт человеческих возможностей, ими определенный, не будет окончательно удовлетворителен для наиболее тимотических натур.

В частности, доблести и честолюбие, выявляемые войной, вряд ли найдут свое выражение в либеральных демократиях. Будет много войн в переносном смысле - вспомним корпоративных юристов, специализирующихся по насильственным захватам, считающих себя акулами или разбойниками, или биржевых маклеров, воображающих себя, как сказано в 'Кострах тщеславия' Тома Вулфа, 'хозяевами вселенной'. (Это, правда, бывает лишь при повышении курсов на рынках.) И все же, утопая в мягкой коже сиденья своей 'БМВ', они в глубине души знают, что были когда-то настоящие разбойники и настоящие хозяева мира, которые с презрением плюнули бы на мелкотравчатые достоинства, необходимые для завоевания богатства или славы в современной Америке. И долго ли мегалотимия будет удовлетворяться метафорическими войнами и символическими победами - вопрос остается открытым. Есть подозрение, что некоторые люди не будут удовлетворены, пока не проявят себя тем самым актом, который составлял человеческую сущность в начале истории: они захотят пойти на смертельный риск в битве и тем без тени сомнения доказать себе и своим собратьям, что они свободны. Они намеренно будут искать дискомфорта и возможности принести себя в жертву, потому что боль и страдание будут единственным способом определенно продемонстрировать, что они могут думать о себе хорошо, что они остаются

Гегель - вопреки своему интерпретатору Кожеву - понимал, что необходимость испытывать гордость своей

491

Norman Angell, The Great Illusion: A Study of the Relation of Military Power to National Advantage (London: Heinemann, 1914).

Это замечание принадлежит Жан-Франсуа Ревелю (Jean-François Revel), 'But We Follow The Worse...' The National Interest (Winter 1989-1990): 99-103.

Курсив наш . Henry Kissinger, 'The Permanent Challenge of Peace: U.S. Policy Toward the Soviet Union' в книге Kissinger, America Foreign Policy, third edition (New York: Norton, 1977), p. 302.

Хорошую критику Ревеля, написанную до перестройки и см. Stephen Sestanovich, 'Anxiety and Ideology', University of Chicago Law Review 52, no. 2 (Spring 1985): 3-16.

Revel (1983), p . 17. He вполне ясно, насколько сам Ревель верил своим более резким формулировкам насчет относительной силы и слабости демократии и тоталитаризма. Многие его издевки над провалами демократии могут быть отнесены на счет риторической необходимости пробудить собратьев-демократов от очевидной дремоты и раскрыть им глаза на Угрозу советской мощи. Очевидно, если бы он считал демократии столь никчемными, какими он их описывает, незачем было бы писать Democracies

Джерри Хоуг (Jerry Hough), The Soviet Union and Social Science Theory (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1977), p. 8. Хоуг продолжает так: 'Есть, конечно, ученые, которые предположили бы, что политическое участие в Советском Союзе в чем-то не настоящее... что слово 'плюрализм' не может быть употреблено в разумном смысле при описании Советского Союза... такие утверждения я не считаю достойными длительного и серьезного обсуждения'.

Hough (1977), р. 5. Джерри Хоуг, переписывая классическую работу по советскому коммунизму Merle Fainsod , большой раздел отводит под описание старого брежневского Верховного Совета, который Хоуг защищает как форум, где формулируются и отстаиваются социальные интересы. Эту книгу любопытно перечитывать в свете деятельности Съезда народных депутатов и нового Верховного Совета, созданных Горбачевым после девятнадцатой партконференции в 1988 году, и многих республиканских верховных советов, возникших после 1990 года. См . How the Soviet Union is Governed (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1979), pp. 363-380.

509

Глава 2. Слабость сильных государств I

Понятие легитимации было весьма разработано Максом Вебером, который классифицировал знаменитое трехчленное разделение властей как традиционное, рациональное и харизматическое. Велись серьезные споры, какая из этих веберовских категорий лучше характеризует власть в таких тоталитарных странах, как нацистская Германия или Советский Союз. См., например, различные работы в книге Rigby and Feher (1982). Оригинальные рассуждения Вебера о типах власти можно найти в Organization под редакцией Talcott Parsons ( New York : Oxford University Press , 1947), pp . 324-423. Трудность классификации тоталитарных государств по категориям Вебера наводит на мысль об ограниченности этой довольно формальной и искусственной системы идеальных типов.

1974' в сб . под редакцией Geoffrey Pridham, The New Mediterranean Democracies: Regime Transition in Spain, Greece, and Portugal (London: Frank Cass, 1984).

Cm. Carlos Waisman, 'Argentina: Autarkic Industrailization and Illegitimacy' в сб . под редакцией Larry Diamond, Juan Linz,

Цитируется у John Kane-Berman, South Africa's Silent Revolution (Johannesburg: South African Institute of Race Relations, 1990), p. 60. Разумеется, заявление было сделано в ходе предвыборной кампании 1987 года.

512

его будущее и статус Ирака как сильной державы в регионе под серьезным вопросом.

Глава 3. Слабость сильных государств II, или Поедание ананасов на Луне

513

оборону в процентах от ВНП, по оценке ЦРУ достигавшие 15-17% чистого материального продукта в течение почти всего послевоенного периода, на самом деле доходили до 25- 30%. В начале девяностых годов такие официальные представители Советского Союза, как Эдуард Шеварднадзе, обычно указывали цифру оборонных затрат в советской экономике в размере 25% ВНП.

Почти все внутренние причины неэффективности и патологии централизованного планирования, вскрытые в ходе перестройки, были документально изложены в пятидесятых годах в таких книгах, как Joseph Berliner , Management ( Cambridge , Mass.: Harvard University Press , 1957), основанных на беседах с эмигрантами. Предположительно, КГБ вполне был в состоянии провести аналогичный анализ для таких советских лидеров, как Горбачев и Андропов, после их прихода к власти.

514

щенном семидесятой годовщине Великой Октябрьской социалистической революции.

515

дили в рамках очень жестких правил, определенных самим государством. См . сборник под редакцией Н . Gordon Skilling and Franklyn Griffiths, Interest Groups in Soviet Politics (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1871) и Hough (1979), pp. 518-529.

Глава 4. Мировая либеральная революция

По поводу переосмысления легитимности революционных диктатур, которое произошло за последние десять лет в Латинской Америке, см. Robert Barros, 'The Left and Democracies: Recent Debates in Latin America', 68 (1986): 49- 70. Пример замешательства, в которое события в Восточной Европе повергли левых, см. André Gunder Frank, 'Revolution in Eastern Europe: Lessons for Democratic Social Movement

"Хотя Ирак и исламская страна, партия БААС Саддама Хусейна - откровенно светская арабская националистическая организация. Попытки Хусейна примерить на себя мантию ислама после вторжения в Кувейт были лицемерием в свете его прежних усилий выставить себя защитником секулярных ценностей от исламских фанатиков в Иране во время войны с этой страной.

517

Включение многих из этих государств в список либеральных демократий может, вполне вероятно, оказаться непоследовательным. Например, Болгария, Колумбия, Эль-Сальвадор, Никарагуа, Мексика, Перу, Филиппины, Сингапур, Шри-Ланка и Турция исследовательской корпорацией Freedom House названы лишь 'частично свободными' - или из-за сомнения в честности последних выборов, или из-за неспособности государства защищать права отдельных людей. Был и обратный ход: Таиланд перестал быть демократией с 1990 года. С другой стороны, многие государства, не вошедшие в список, стали с 1991 года демократиями или решили в ближайшем будущем

518

Howard Wiarda, 'The Ethnocentrism of Social Science Implications for Research and Policy', Review of Politics 43, no. 2 (April 1981): 163-197.

Глава 5. Идея для Универсальной Истории

О двух весьма различных точках зрения на прошлые попытки написать Универсальную Историю см . J.B. Bury, The Idea of Progress (New York: Macmillan, 1932) и Robert Nisbet, Social Change and History (Oxford: Oxford University Press, 1969).

'Но что касается Гегеля, я даже не считаю его талантливым. Он совершенно неудобоваримый автор. Как даже его самые страстные апологеты должны признать, стиль его 'безусловно скандален'. И что касается содержания его работ, превосходны они только в одном: в выдающемся отсутствии оригинальности... Заимствованные идеи и методы он с завидной целеустремленностью, хотя без малейших признаков блеска, направил на одно: сражаться против открытого общества и тем служить своему хозяину, Фридриху-Вильгельму Прусскому... Вся эта история с Гегелем не стоила бы даже упоминания, если бы не ее пагубные последствия, показывающие, как легко шут может оказаться "творцом истории"' (Карл Поппер, 'Открытое общество и его враги'),

'Из его метафизики следует, что истинная свобода состоит в повиновении произвольному авторитету, что свобода слова - зло, что абсолютная монархия - добро, что прусское государство есть лучшее из существующих на время написания его работ, что война есть добро, а любая международная организация ради мирного урегулирования споров была бы несчастьем' (Бертран Рассел, 'Непопулярные статьи').

'Ни один внимательный читатель 'Философии права' Гегеля не может принять автора за либерала. Политическая тео-

520

рия Гегеля - это точка зрения прусского консерватора, который считает, что политические реформы после поражения под Иеной уже достаточно далеко продвинулись. ('Endism', London Review of Books [November 23. 1989] )

521

los Это означает среди прочего, что люди не полностью подчиняются законам физики, управляющим всей остальной природой. Сейчас, наоборот, большинство современных общественных наук строятся на предположении, что изучение человека может быть встроено в изучение природы, поскольку суть человека не отличается от сути природы. Быть может, это допущение и является причиной того, что социальная наука не может утвердить себя как широко признанная 'наука'.

Конкретнее: 'После этой даты [1806] что произошло? Ничего вообще, подтягивание провинций. Китайская революция была всего лишь введением в Китае кодекса Наполеона'. Из интервью в 1-15 июня 1968 года, цитируется у Рота (Roth, 1988), стр. 83.

524

Таким образом, стандартный американский учебник для студентов-политологов гласит: 'Литература о политическом развитии остается сильно нагруженной ориентацией демократического плюрализма на стабильность и упором на модифицирующие изменения... Концептуально неготовая иметь дело с радикальными изменениями и фундаментальными преобразованиями систем, американская социология пропитана нормативной приверженностью к порядку'. James A. Bill and Robert L. Hardgrave, Jr., Comparative Politics: The quest for Theory (Lanham, Md.: University Press of America, 1973, p. 75.

Mark Kesselman, 'Order or Movement? The Literature of Political Development as Ideology', World Politics 26 no. 1 (October 1973): 139-154. См . также Howard Wiarda, 'The Ethnocentrism of Social Science Implication for Research and Policy', Review of Politics 43, no. 2 (April 1981): 163-197.

Так Гэбриэл Алмонд ( Gabriel Almond ) в обзоре теории модернизации, отвечая на обвинения в этноцентризме, цитирует Lucian Pye , Communications Development утверждая, что 'воспитание целого поколения в духе культурального релятивизма оказало свое действие, и социальные мыслители сейчас настораживаются от любой концепции, которая могла бы предполагать веру в 'прогресс' или 'стадии цивилизации''. Weiner and Huntington (1987), p . 447.

Глава 6. Механизм желания

525

См . Thomas S. Kuhn, The Structure of Scientific Revolutions, second edition (Chicago: University of Chicago Press, 1970), в особенности стр . 95-110, 139-143 и 170-173. Обзор критик Куна см . Terence Ball, 'From Paradigms to Research Programs: Toward a Post-Kuhnian Political Science', American Journal of Political Science 20, no. 1 (February 1976): 151-177.

526

ты, Афганистан и Советский Союз, но причины этих поражений - слишком различные политические ставки с обеих сторон. Не приходится сомневаться, что в обоих этих случаях преимущество в технологии обеспечивало возможность победы.

См . Samuel Huntington, Political Order in Changing Societies (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1968), pp. 154-156. To же утверждается в работе Walt Rostow, The Stage of Economic Growth: Non-Communist Manifesto (Cambridge: Cambridge University Press, 1960), pp. 26-27, 56.

Alexander Gerschenkron, Economic Backwardness in Historical Perspective (Cambridge, Mass: Harvard University Press, 1962), p. 17. Такого рода реформа 'сверху' является, конечно, обоюдоострой: разрушая старые, традиционные или феодальные институты, она создает новые, 'современные' формы бюрократического деспотизма. В случае Петра Великого Гершенкрон указывает на то, что модернизация повела к усилению гнета российского крестьянства.

527

ков, не считали радикальные экономические реформы и демократизацию решением проблемы модернизации вооруженных сил. Необходимость сохранить конкурентоспособность в военной области была для самого Горбачева более весомым фактором в 1985-1986 годах, чем в последующий период. Когда цели перестройки стали более радикальными, боевая готовность отошла на второй план перед более серьезными внутренними задачами. К началу девяностых годов процесс реформ сам по себе резко ослабил советскую экономику и понизил ее военную конкурентоспособность. Обзор взглядов советских военных на необходимость экономических реформ см. Jeremy Azrael , Leadership ( Santa Monica , Calif .: The RAND Corporation , 1987), pp . 15-21.

Nathan Rosenberg and L. E. Birdzell, Jr., 'Science, Technology, and the Western Miracle', Scientific American 263, no. 5 (November 1990): 42-54; о доходе на душу населения в восемнадцатом веке см . David S. Landes, The Unbound Prometheus: Technological Change and Industrial Development in Western Europe from 1750 to the Present (New York: Cambridge University Press, 1969), p. 13.

528

529

экономических последствий от отмены разделения труда, неясно, может ли такая дилетантская жизнь вообще кого-то устраивать.

Глава 7. Варваров у ворот нет

530

или убивать своих собратьев, нет причины на самом-то деле жить в гражданском обществе. См . Discours sur l'Origine, et les Fundaments de l'inégalité parmi les Hommes в Oevres Copmplutes, vol. 3 (Paris: Éditions Gallimard, 1964), p. 136.

531

что все человеческие изобретения, в том числе их собственные работы, должны будут в конце концов пропасть при переходе человечества от этого цикла к следующему. По этому поводу см. Leo Strauss , Machiavelli ( Glencoe , 111.: Free Press 1958), pp . 298-299.

Глава 8. Бесконечное накопление

533

О Пребише см . Walt W. Rostow, Theorists of Economic Growth from David Hume to the Present (New York: Oxford University Press, 1990), pp. 403-407.

Gershenkron, Backwardness in Historical Perspective (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1962), p. 8.

Некоторые последующие теоретики зависимости, признавая, что на самом деле в Латинской Америке обрабатывающая промышленность развивается, начинали отличать небольшой, изолированный 'современный' сектор, связанный с западными транснациональными корпорациями, от традиционного сектора, чьи возможности развития подорваны первым. См . Tony Smith, 'The Underdevelopment of Development Literature: The Case of Dependency Theory', World Politics 31, no. 2 (July 1979): 247-285, а также 'Requiem or New Agenda for Third World Studies?' World Politics 37 (July 1985): 532-561; Peter Evans, Dependent Development: The Alliance of Multinational, State and Local Capital in Brazil (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1979); Fernando H. Cardoso and Enzo Faletto, Dependency and Development in Latin America (Berkley: University of California Press, 1979) и Cardoso, 'Dependent Capitalist Development in Latin America', New Left Review 1A (July-August 1972): 83-95.

Многие, но не все. Например, Фернандо Кардозо признавал, что 'предпринимателей, по-видимому, привлекает 'демократический либерализм' точно так же, как привлекает прочих действующих лиц общества', и что 'похоже, что существуют структурные элементы, образовавшиеся при формировании массового индустриализованного общества, которые ведут к поиску социальной модели, где гражданское общество ценится выше государства'. 'Entrepreneurs and the Transition Process: The Brazilian Case', в работе O'Donnell and Schmitter (1986b), p. 140.

535

твердой основой научного знания'. Концепция, что либо политический, либо экономический либерализм развитого мира должен быть конечной точкой исторического развития, подвергалась нападкам как вид 'культурального империализма', который 'навязывает американскую - или, шире, западную - культуру другим обществам...' См . Susanne J. Bodenheimer, 'The Ideology of Developmentalism: American Political Science's Paradigm-Surrogate for Latin American Studies', Berkley Journal of Sociology 15(1970): 95-137; Dean С Tipps, 'Modernization Theory and the Comparative Study of Society: A Critical Perspective', Comparative Studies of Society and History 15 (March 1973): 199- 226. Целая отрасль возникла вокруг усилий обратить теорию зависимости обратно ради весьма тенденциозного прочтения истории, в котором мир шестнадцатого века уже рассматривается как капиталистическая 'мировая система', разделенная на 'центр' и эксплуатируемую 'периферию'. Такая тенденция представлена в работах Иммануила Валлерштейна (Immanuel Wallerstein), в том числе в в трех томах ( New York : Academic Press , 1974 и 1980). Критики , не полностью неблагожелательные , что раскрывает их взгляд на ход истории , - Theda Skocpol, 'Wallerstein World Capitalist System: A Theoretical and Historical Critique', American Journal of Sociology 82 (March 1977): 1-75-1090; и Aristide Zolberg, 'Origins of the Modern World System: A Missing Link', World Politics 33 (January 1981): 253-281.

536

537

Об общественном секторе в Бразилии см. Baer (1989), pp. 238-273.

См. Sylvia Nasar, 'Third World Embracing Reforms to Encourage Economic Growth', New York Times (July 8, 1990), pp. A1, D3.

Seymour Martin Lipset, 'Some Social Requirements of Democracy: Economic Development and Political Legitimacy', American Political Science Review 53 (1959): 69-105. См . также главу 'Economic Development and Democracy' в S.M. Lipset, Political Man: Where, How and Why Democracy works in the Modem World. (New York: Doubleday, 1960), pp. 45-76; Phillips Cutright, 'National Political Development: Its Measurement and Social Correlate', American Sociology Review 28 (1963): 253-264; и Neubauer, 'Some Condition of Democracy', American Political Science Review 61 (1967: 1002-1009.

Johan F. Coverdale, The Political Transformation of Spain after Franco (New York: Praeger, 1979), p. 3.

538

В начале шестидесятых годов Питер Уайлз ( Peter Wiles ) указывал, что Советский Союз начинает обучать технократов своей элиты на основе функциональных, а не идеологических критериев, и это в конце концов заставит их понять иррациональность и прочих аспектов их экономической системы. См . Political Economy of Communism (Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1962), p. 329. Moshe Lewin указывал на колоссальную важность урбанизации и образования как базы для перестройки. См . The Gorbachev Phenomenon: A Historical Interpretation (Berkley, Calif.: University of California Press, 1987).

539

О взглядах, возлагающих вину за ущерб природе на капитализм, см. Marshall Goldman, The Spoils of Progress: Environmental Pollution In the Soviet Union (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1972). Обзоры экологических проблем в Советском Союзе и Восточной Европе см. Joan Debardleben, The Environment and Marxism-Leninism: The Soviet and East German Experience (Boulder, Colo. Westview, 1985); и В . Komarov, The Destruction of Nature in the USSR (London: M. E. Sharpe, 1980).

См . 'Eastern Europe Faces Vast Environmental Blight', Washington Post (March 30, 1990), p. Al; 'Czechoslovakia Tackles the Environment, Government Says a Third of the Country is Ecologically Devastated,' Christian Science Monitor (June 21, 1990), p. 5.

Аналогичная ситуация существует в Советском Союзе; но здесь вместо старых общественных классов, оставшихся от феодализма, существует 'новый класс' партийных чиновников и номенклатурных руководителей, окруженных привилегиями и властью. Как латифундисты Латинской Америки, свою традиционную власть они могут использовать, чтобы исказить электоральные процессы в свою пользу. Этот класс образует неодолимое препятствие на пути как капитализма, так и демократии, и, чтобы тот или другая могли возникнуть, власть этого класса должна быть уничтожена.

541

ство. Но модернизирующая диктатура, направленная на достижение экономической эффективности, в теории могла бы выполнить глубокие преобразования филиппинского общества за куда более короткий отрезок времени, чем демократия.

Cynthia McClintock, 'Peru: Precarious Regimes, Authoritarian and Democratic', в Larry Diamond, Juan Lintz and Seymour Martin Lipset, Democracy in Developing Countries, vol. 4, Latin America (Boulder, Colo.: Lynn Reiner, 1988b), pp. 353-358.

542

Глава 11. Ответ на прежний вопрос

543

прошел через крайне быстрый период экономического роста, полностью нарушивший традиционные общественные отношения и культуральные нормы. Фундаменталистский шиизм, подобно фашизму, можно считать ностальгической попыткой восстановить в какой-то форме доиндустриальное общество новыми и радикально иными средствами.

Глава 12. Нет демократии без демократов

Утверждалось, что матриархальные общества существовали когда-то в Средиземноморье, но были в определенную историческую эпоху сметены патриархальными. См ., например , Maija Gimbutas, Language of the Goddess (New York: Harper and Row, 1989).

544

В письме Кожеву от 22 августа 1948 года Лео Штраус c замечает, что даже в гегельянской системе Кожева философия природы все еще 'незаменима'. Он спрашивает: 'Как еще может быть объяснена... уникальность исторического процесса? Он обязан быть уникальным, только если только 'земля' на конечном протяжении бесконечного времени... Кроме того, почему не должна единственная, временная, конечная земля быть подвержена катаклизмам (каждые 100 000 000 лет) с полным или частичным повторением исторического процесса? Здесь может помочь лишь телеологическая концепция природы человека'. Цитируется по Leo Strauss , издание переработанное и дополненное

Глава 13. В начале, или Смертельная битва ради всего лишь престижа

Hegel, The Phenomenology of Mind. N.Y., 1967. P . 233.

546

модостаточность людей весьма религиозных на самом деле основана на устраненной когда-то 'ориентированности на других', потому что человек сам создает религиозные стандарты и объекты своей преданности.

Глава 14. Первый человек

547

реальный исторический момент (точнее, в начальной точке истории).

См. письмо Кожева к Лео Штрауссу от 2 ноября 1936 года, где он заключает: 'Гоббс не смог оценить значения труда и потому недооценивает значения борьбы ('тщеславия'). По Гегелю, трудящийся раб реализует: 1) свободы; 2) Актуализацию этой идеи в борьбе. Таким образом, изначально 'человек' всегда или господин, или раб; 'человек полностью' в 'конце' истории есть раб и господин (то есть и тот, и другой - и одновременно ни тот, ни другой). И только это может удовлетворить его 'тщеславие''. Курсив оригинала. Цитируется в Leo Strauss , издание переработанное и дополненное под редакцией Victor Gourevitch and Michael S . Roth (New York: Free Press, 1991), p. 233.

Согласно Гоббсу, возникающая у человека из представления о собственной силе и способности, есть то душевное ликование, которое называется причем если она основана у человека на опыте его прежних деяний, то она совпадает с верой в свои собственные силы; если же это представление основано на лести других или же предполагается им самим ради удовольствия, связанного с таким представлением, то это называется тщеславием, каковое имя является вполне подходящим, так как вполне обоснованная в собственные силы порождает попытку к действию, между тем как предположение о своих силах не порождает таковой и поэтому вполне правильно называется (Гоббс Т. 'Левиафан' // Гоббс Т. Избр. произв. в двух томах. М ., 1965. Т . 2. С . 90-91 - Курсив в ориг .).

Превращение естественной собственности в условную собственность, то есть собственность, санкционированную общественным договором между ее владельцами, ведет к весьма фундаментальным изменениям в жизни человека. Это так, потому что до гражданского общества стяжательство человека было ограничено, согласно Локку, тем, что он мог добыть собственным трудом для своего потребления, если это имущество не портилось. Но гражданское общество есть предпосылка освобождения стяжательства: человек может накапливать не только то, что ему нужно, но все, что захочет, без ограничения. Локк объясняет, что источник всякой ценности (мы бы теперь сказали - 'экономической' ценности) есть человеческий труд, который умножает ценность 'почти бросовых материалов' природы в сотни раз. В отличие от естественного состояния, где накопление богатства могло идти за счет другого, в гражданском обществе стремление к неограниченному богатству возможно и разрешено, поскольку беспрецедентная производительность труда ведет к обогащению всех. Оно возможно и разрешено в том случае, если гражданское общество защищает интересы 'предприимчивых и рациональных' от 'задиристых и сварливых'. См . Локк ...; Abram N. Shulsky, 'The Concept of Property in the History of Political Economy' в сб . под редакцией James Nichols and Colin Wright From Political Economy to Economics... and Back? (San Francisco: Institute for Contemporary Studies Press, 1990), pp. 15-34; и Strauss (1953), pp. 235-246.

550

бода становятся сами по себе целями, потенциально достойными даже того, чтобы пожертвовать за них жизнью, а не просто средствами защиты собственности. Поэтому патриотизм свободного человека в свободной стране может сосуществовать с желанием комфортабельного самосохранения, как, похоже, это исторически произошло в Соединенных Штатах.

Хотя ясно, что Локк (пусть это часто за ним не признается, как и за Мэдисоном и Гамильтоном), иногда ставит во главу угла признание, мне все же кажется, что Локк твердо стоит на другой стороне великого этического раздела в своем предпочтении самосохранения - гордости. Даже если при внимательном чтении его трудов по образованию проявится 'гордый' Локк, неясно, ослабит ли это всерьез ту первичность, которую Локк придает самосохранению в Second Treatise. См . Nathan Tarcov, Locke's Education for Liberty (Chicago: University of Chicago Press, 1984), в особенности стр . 5-8 и 209-211; Tarcov, 'The Spirit of Liberty and Early American Foreign Policy', в Zuckert (1988), pp. 136-138. См . также Pangle (1988), pp. 194, 227 и С . Mansfield, Taming the Prince: The Ambivalence of Modern Executive Power (New York: Free Press, 1989), pp. 204-211.

Глава 15. Отпуск в Болгарии

551

Относительная недооценка тимоса или гордости у Гоббса очевидна в его более чем неудовлетворительном определении гнева. Гнев, утверждает он, есть 'внезапная храбрость', а храбрость - 'то же самое, что надежда избежать вреда путем сопротивления', которая, в свою очередь, ссылается на страх, а он уже - из-за мнения, что объект может причинить ВРЕД'. Вопреки Гоббсу, можно думать, что храбрость происходит от гнева и что сам по себе гнев есть полностью независимая страсть, ничего общего не имеющая с механизмом страха и надежды.

552

трудящихся, работников... Прежний режим, вооруженный надменной и нетерпимой идеологией, человека до рабочей силы, а природу - до средства производства... Люди всего мира удивляются, что молчаливо-согласный, скептический чехословацкий народ, который явно больше ни во что не верил, вдруг сумел найти невероятные силы всего за несколько недель и стряхнуть с себя тоталитарную систему абсолютно достойным и мирным путем'. Курсив наш. Цитируется в Information FBIS - EEY -90-001, 2 января 1990 г., стр. 9-10.

Известный советский тележурналист Владимир Познер, говорящий с хорошим американским произношением, написал полную самооправданий автобиографию, в которой пытается реабилитировать решения, принимавшиеся им по мере подъема к вершинам профессии журналиста в брежневском Советском Союзе. Он более чем лукавит перед своими читателями (наверное, и перед самим собой), объясняя, насколько сильно на него давили, заставляя идти на сделки с совестью, а потом задает риторический вопрос: кто может обвинить его за сделанный им выбор, учитывая страшную природу советской системы? Рутинное восприятие моральной деградации - само по себе признак упадка тимотической жизни, который Гавел считает неизбежным следствием посттоталитарного коммунизма. См . Posner, Parting with Illusions (New York: Atlantic Monthly Press, 1989).

Курсив наш . Adam Smith, The Theory of Moral Sentiments (Indianapolis: Liberty Classics, 1982), pp. 50-51. Я благодарен Абраму Шульски и Чарльзу Гризволду-младшему за эту и дру-

553

гие глубокие мысли Адама Смита. См . также О . Hirshman, The Passions and the Interests (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1977), pp. 107-108.

Alexis de Tocquevil, The Old Regime and the French Revolution (Garden City, N.Y.: Doubleday Anchor Books, 1955). См., в частности, часть 3, главы 4-6.

554

Аристотель говорит о тимосе под рубрикой 'величия души' (мегалопсихия), которое для него является главной человеческой добродетелью. Люди великой души 'на многое претендуют и многого заслуживают' в смысле уважения, величайшей из всех внешних целей, и таким образом сохраняют середину между тщеславием (на многое претендовать и мало заслуживать) и приниженностью души (претендовать на малое и заслуживать многого). Величие души включает в себя все прочие добродетели (т.е. храбрость, справедливость, умеренность, правдивость и т.д.) и требует калокагассии (переводится как 'моральное благородство'). Человек великой души, иными словами говоря, требует величайшего признания за обладание величайшей добродетелью. Интересно отметить, что, согласно Аристотелю, человек великой души любит владеть 'красивыми, но бесполезными вещами', поскольку лучше быть независимым(автаркус гар маллон). Жажда бесполезных вещей возникает у тимотических душ из того же импульса, который заставляет рисковать жизнью. Аристотель, 'Никомахийская этика' II 7-9; IV 3. Принятие жажды признания или чести - одно из главных различий между греческой и христианской моралью.

555

За эту ссылку я благодарен Алвину Бернштейну.

Конечно, желание славы несовместимо с христианской добродетелью смирения. Albert О . Hirschman, The Passions and the Interests (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1977), pp. 9-11.

См. Книгу I , главу 43 'Дискурсов', озаглавленную 'Только те, кто идут в бой ради собственной славы, - хорошие и верные солдаты' Niccolo Machiavelli. The Prince and the Discourses. N. 4., 1950. P. 226-227, также Michael Doyl, 'Liberalism and World Politics', American Political Science Review 80 no. 3 (December 1986) и Mansfield (1989), pp.137, 239.

556

557

558

Приводимый довольно схематический очерк исторического процесса в 'Феноменологии' Гегеля снова следует интерпретации Кожева, и его тоже следует представлять себе как работу синтетического философа, Гегеля-Кожева. По этому поводу см. Roth (1988), pp .110-115и Smith (1989 a ), pp . 119-121.

559

в умении повелевать природой и использовать ее для собственных целей. Таким образом, учения и Локка, и Гегеля могут равно служить оправданием капитализма, экономического мира, созданного прогрессивным развитием современной науки. Но Локк и Гегель различаются в с виду незначительном, однако важном пункте. По Локку цель труда - это удовлетворение желаний. Эти желания не фиксированы, они постоянно растут и меняются, но неизменное их свойство - требовать удовлетворения. Локк считает труд по сути неприятным видом деятельности, предпринимаемой ради предметов, имеющих ценность, которые этот труд создает. И хотя конкретные цели труда не могут быть определены заранее на основе природных принципов - то есть локковский закон природы молчит на тему о том, должен ли конкретный человек работать продавцом обуви или конструктором микросхем, - но естественная основа для труда существует. Труд и неограниченное накопление имущества принимаются как средства ухода от страха смерти. Этот страх смерти остается отрицательным полюсом, на бегство от которого направлен весь труд человека. Даже если у богача куда больше имущества, чем требуют его естественные потребности, одержимость накоплением богатства имеет в своей основе желание застраховаться от плохих времен, от возможного возвращения в нищету, которая была его естественным состоянием.

Глава 19. Универсальное и однородное государство

560

жет быть определен в терминах этого принципа [что политическая и национальная единица должны совпадать]. Националистическое - это ощущение гнева, вызванное нарушением этого принципа, или чувство удовлетворения от его выполнения. Националистическое - это движение, порожденное чувством подобного рода. Из Ernest Gellner , Nationalism ( Ithaca , N . Y .: Cornell University Press , 1983), p . 1.

Глава 20. Самое холодное из всех холодных чудовищ

Эти термины взяты из современных социальных наук, стремящихся определить 'ценности', делающие возможной современную либеральную демократию. Согласно Дэниелу Лернеру, например, 'Одним из основных предположений данной работы является то, что подчеркнутая активность является господствующим стилем личной жизни лишь в современном обществе - характеризующемся отчетливо выраженной индустриализацией, урбанизацией, грамотностью и (Lerner 1958, р. 50). Термин 'гражданская культура', впервые использованный Эдуардом Шилсом, был определен как 'третья культура, не традиционная и не современная, но заимствующая у обеих: плюралистическая культура, построенная

561

на общении и убеждении, культура консенсуса и разногласий, культура, допускающая изменения, но умеряющая их'. Gabriel A. Almond and Sidney Verba, The Civic Culture (Boston: Little, Brown, 1963), p. 8.

562

Рост уровня социоэкономического развития, произошедший в большинстве католических стран в шестидесятых годах; 3) Долгосрочная 'секуляризация' католической церкви, пошедшей через 400 лет по следам Мартина Лютера. См. Samuel Huntington, 'Religion and the Third Wave', The National Interest no. 24 (Summer 1991): 29-42.

Development: Time Sequence and Rates of Change', World Politics 20 (1968) и Leonard Binder et al., Crises and Sequences in Political Development (Princeton: Princeton University Press, 1971).

Глава 21. Тимотические корни труда

См . Thomas Sowell, The Economics and Politics of Rae: And International Perspective (New York: Quill, 1983); и Sowell, 'Three Black Histories', Wilson Quarterly (Winter 1979): 99-106.

Было бы разумнее расстаться с обычным экономическим определением 'полезности' и ограничить его применение более узким, но лучше отвечающим здравому смыслу значением: полезность есть все, что удовлетворяет желания людей или облегчает их страдания, в первую очередь путем приобретения собственности или иного материального имущества. Следовательно, об аскете, умерщвляющем плоть ради чисто тимотического удовлетворения, нельзя сказать, что он 'добивается максимальной полезности'.

567

жит делегитимизации рационального, неограниченного капиталистического накопления.

Robert Bellah, Tokugawa Religion (New York: Vintage Books, 1978), pp. 117-126.

New York Times (June 3, 1990), Section 4, pp. 1, 3. См . также Leslie Berkman, '40-Hour Week Is Part Time for Those on Fast Track', Los Angeles Times (March 22, 1990), part T, p. 8. За эти ссылки я благодарен Дойлу Мак-Манусу.

Глава 22. Империи презрения, империи почитания

В Японии основные социальные отношения складываются не между сверстниками, но вертикально, между и старшим и младшим. Это так в семье, в университете, в фирме, где для человека основное - его старший патрон. См . Chie Nakane, Japanese Society (Berkley: University of California Press, 1970), pp. 26ff.

569

сильны, чем в Восточной Азии, и все же это часто составляет препятствие экономической рационализации, поскольку поощряет непотизм и предпочтения на родоплеменной основе. В Восточной Азии семья состоит не только из ныне живущих членов большой семьи, но и из долгой череды покойных предков, которые ожидают от человека определенных стандартов поведения. И такие сильные семьи развивают чувство внутренней дисциплины и прямоты, а не требуют непотизма.

570

ным, если в нем не исключены все морально значимые национальные различия. Собственная работа Кожева на Европейское Сообщество указывает, что он считал уничтожение существующих государственных границ работой исторической значимости.

Глава 23. Нереалистичность 'реализма'

'Хотя перемен полно, случаи преемственности впечатляют не меньше, если не больше - предложение, которое можно проиллюстрировать разными способами. Тот, кто читает апокрифическую книгу Первых Маккавеев, держа в уме события после Первой мировой войны, получит ощущение преемственности, характеризующей международную политику. Что во втором веке до рождества Христова, что в двадцатом после арабы и евреи дрались друг с другом за остатки северной империи, а внешние по отношению к этой арене государства внимательно наблюдали или активно вмешивались. Чтобы привести более общую иллюстрацию, можно вспомнить знаменитый случай - как Гоббс воспринимал то, что было современно Фукидиду. Менее известный случай, но не менее поразительный - это осознание Луисом Дж. Галле актуальности Фукидида в век атомных бомб и сверхдержав'.

571

572

573

574

575

роны человека с моралью господина, желающего рискнуть жизнью в кровавой битве. Коренная причина секулярного увядания рабства, дуэли и войны одна и та же - то есть пришествие рационального признания.

Многие из этих общих утверждений высказаны Карлом Кайзеном в его превосходной обзорной статье о Джоне Мюллере, ' Is War Obsolete ?' International Security 10, no. 4 (Spring 1990): 42-64.

См ., например , Dean V. Babst, 'A Force for Peace', Industrial Research 14 (April 1972)' 55-58; Ze'ev Maoz and Nasrin Abdolaly, 'Regime Types and International Conflict, 1816-1976', Journal of Conflict Resolution 33 (March 1989): 3-35; и Rummel, 'Libertarianism and International Violence', Journal of Conflict Resolution 27 (March 1983): 27-71.

576

Разъяснение перемены советского определения 'национального интереса' см. Stephen Sestanivich, 'Inventing the Soviet National Interest', The National Interest no. 20 (Summer 1990): 3-16.

Уолтц предполагал, что внутренние реформы в Советском Союзе вызваны переменами в международном окружении и что перестройка сама по себе должна восприниматься как подтверждение теории реализма. Как отмечалось выше, внешнее давление и конкуренция много сделали, чтобы продвинуть реформы в Советском Союзе, и теория реализма могла бы быть реабилитирована, если бы был сделан шаг назад, чтобы потом сделать два вперед. Но при этом полностью упускаются из виду перемены национальных целей, произошедшие в Советском Союзе и в основе советской державы после 1985 года. См . комментарии Уолтца в United States Institute for Peace Journal 3, no. 2 (June 1990): pp. 6-7.

578

579

дента России. В 1990 году Ельцин в поездке по России заверил все народы, составляющие республику, что их ассоциация с Россией будет полностью добровольной.

Глава 26. К Тихоокеанскому союзу

580

лос Америки', постоянно вещавшие на советский блок в течение 'холодной' войны. Их третировали и игнорировали реалисты, считавшие, что 'холодная' война есть целиком дело танковых дивизий и ядерных боеголовок, но оказалось, что эти станции, спонсируемые США, сыграли важную роль в поддержании на плаву идеи демократии в Восточной Европе и Советском Союзе.

Глава 27. В царстве свободы

См . Milovan Djilas, The New Class: An Analysis of the Communist System (New York: Praeger, 1957).

Практически все, кто критиковал мою статью 'Конец истории?' слева, указывали на многочисленные экономические и социальные проблемы современного либерального общества, но никто из этих критиков не захотел пропагандировать явный отказ от либеральных принципов для их решения, как сделали когда-то Маркс и Ленин. См., например, Marion Dönhoff. 'Am Ende aller Geschichte?' (22 сентября 1989), стр. 1; и Andr é Fontaine, ' Apr è s l ' histoire , l ' ennui ?' (27 сентября 1990), стр. 1.

Для тех, кому такая перспектива кажется весьма далекой, рекомендую составленный в колледже Смита список 'конкретных проявлений угнетения', в который включен пункт, названный 'Внешнизм' ( lookism ) - это 'мнение, будто внешний вид есть индикатор ценности человека'. Цитируется по (26 ноября 1990), стр. A 10.

Глава 28. Люди без груди

См. обсуждение вопроса о признании в ответе Штраусса ( Leo Strauss ) Кожеву в книге Штраусса ' On Tyranny ' (1963), стр. 222. См. также его письмо Кожеву от 22 августа 1948 года, где он предполагает, что сам Гегель верил, будто мудрость, а

582

не только признание необходимы для удовлетворения человека и что потому 'окончательное государство обязано своей привилегией мудрости, правлению мудрости, популяризации мудрости... а не своей универсальности и однородности как таковым'. Цитируется в Strauss (1991), р. 238.

583

# data[].attributes.attachment_link.title
Фрэнсис Фукуяма=Конец истории и последний человек=Янко Слава (Библиотека Fort/Da) || slavaaa@yandex.ru

# data[].attributes.attachment_link.description
Фрэнсис ФУКУЯМА КОНЕЦ ИСТОРИИ И ПОСЛЕДНИЙ ЧЕЛОВЕК ИЗДАТЕЛЬСТВО ЕРМАК Francis Fukuyama THE END OF HISTORY AND THE LAST MAN 1992 Перевод с английского М. Б Левина Серийное оформление A.A. Кудрявцева ICM, International Creative Management, Inc. с/о Toymania LLC. Подписано в печать 22.10.03. Формат 84x108 1/32. Усл. печ. л. 31,08.

# data[].attributes.headline
Кітаптың бірінші бөлімі 20 ғасырға тән дүниежүзілік соғыстардың, геноцид пен тоталитаризмнің табиғи нәтижесі болып табылатын біздің заманымыздың тарихи пессимизмін зерттеумен ашылады. Адамзаттың басына түскен апаттар тек өркениет игілігіне арналған ғылыми прогреске деген ХІХ ғасырдағы сенімге ғана емес, жалпы адамзаттық тарихтың бағыты мен сабақтастығына қатысты барлық идеяларға нұқсан келтірді. Дегенмен, Фукуяма біздің пессимизмнің қаншалықты ақталғанына күмән келтіреді және соңғы онжылдықтарды және либералдық демократияның барған сайын сенімді маршын сипаттайтын авторитаризмнің терең дағдарысын қадағалайды: «Адамзат мыңжылдықтың соңына және авторитаризмнің егіз дағдарысына жақындап келеді. және социалистік орталық жоспарлау бір ғана қатысушының әлеуетті әмбебап идеологияларының бәсекелестік шеңберіне қалды: либералдық демократия, жеке бас бостандығы және халық егемендігі доктринасы»Оны көптеген елдер қабылдайды, ал оның сыншылары үйлесімді балама ұсына алмайды. Ол адамзат тарихындағы шарықтау шегін көрсететін кепілдіктер бере отырып, барлық ауыр саяси қарсыластарды басып озды. 20-шы ғасырдағы авторитарлық режимдерді тарихи контексте қарастыра отырып, Фукуяма былай деп қорытындылайды: «...осы күшті мемлекеттерді құлатқан негізгі әлсіздік - бұл заңдылыққа қабілетсіздігі, яғни идеялар деңгейіндегі дағдарысқоспағанда. Никарагуадағы Сомоса режимінде ескі режим қарулы көтеріліс немесе революция арқылы биліктен жойылған бірде-бір жағдай болған жоқ. Режимді өзгерту ескі режимдегі кейбір субъектілердің билікті демократиялық жолмен сайланған үкіметке беру туралы ерікті шешімімен мүмкін болды. Бұл биліктен өз еркімен бас тарту әрқашан қандай да бір шұғыл дағдарыспен қоздырылғанымен, сайып келгенде, қазіргі әлемде биліктің бірден-бір заңды көзі – демократия деген пікірдің күшеюінен мүмкін болды  Дәл заңдылық, яғни өмір сүру құқығын идеологиялық негіздеу, Фукуяманың пікірінше, демократияға таусылмас сенімділік береді.Кітаптың II және III бөлімдерінде Фукуяма жалпыадамзаттық тарихтың екі тәуелсіз, бірақ бірін-бірі толықтыратын очерктерін береді, оның пікірінше, либералдық демократияның жалпыға бірдей жеңісінің басталуымен адам эволюциясының логикалық аяқталуын куәландырады. Бірінші эсседе қазіргі жаратылыстану және техникалық ғылымдардың әмбебап сипатына тоқталған автор экономикалық дамудың императивтеріне тоқталады. Өркендеуге ұмтылған немесе техникалық жағынан анағұрлым дамыған мемлекеттерден өз тәуелсіздігін жай ғана қорғайтын қоғам сол жаңғыру жолына түсуге мәжбүр. Орталықтан коммунистік жоспарлау батыстық индустрияландырудың балама жолын ұсынатын сияқты болғанымен, бұл модель постиндустриалды экономикада мүлдем сәйкес келмейтінін көрсетті. Сонымен, Маркске қарама-қайшы экономикалық даму логикасы социализмнің күйреуі мен капитализмнің салтанат құруына әкеледі.Бұл экономикалық интерпретация либерализмнің жеңісін дәл сипаттаса, Фукуяма либералдық демократияға қарай қозғалысты түсіндіру жеткіліксіз екенін ескертеді. Ол Оңтүстік Кореяның, Тайваньның, Франко кезіндегі Испанияның және Пиночет тұсындағы Чилидің нарыққа бағытталған авторитарлық елдері ерекше экономикалық табысқа жеткенін, бірақ саяси демократиядан шегінгенін атап өтті. Бұл жерде тағы бір түсініктеме қажет және Фукуяма оны Гегельдің ой-пікірін Александр Кожев түсіндіргендей түсіндіру арқылы табады. Ол тарихтың басты қозғаушы күші бостандыққа ұмтылу деп болжайды: «Гегель тарихтағы прогрестің себептерін ақыл-ойдың бірте-бірте дамуында емес, адамдарды қақтығысқа, революция мен соғысқа жетелейтін құмарлықтардың соқыр ойынынан көрді – оның. атақты «ақылдың айласы»»  Гегель үшін адам еркіндігінің көрінісі конституциялық мемлекет немесе Фукуяма айтқандай, біз либералдық демократия деп атаған мемлекет болды.Фукуяманың пікірінше, бостандыққа ұмтылумен қатар, тарихтағы тағы бір қозғаушы күш – тануға ұмтылу. Өзгелердің адамдық қадір-қасиетін тануға деген ұмтылысы бастапқыда адамдарға өздерінің бойындағы қарапайым хайуандық табиғатты жеңіп қана қоймай, шайқаста өз өмірлерін қатерге тігуге мүмкіндік берді. Бұл өз кезегінде қожайындар мен құлдарға бөлінуге әкелді. Алайда мұндай ақсүйектердің билігі құлдардың да, қожайындардың да мойындалуына деген ұмтылысты қанағаттандыра алмады. Тану үшін күрес тудыратын қайшылықтарды әрбір азаматтың құқықтарын жалпыға бірдей және өзара тануға негізделген мемлекеттің көмегімен ғана жоюға болады.Фукуяма тануға құштарлықты платондық тимьян (руханият) концепциясымен және Руссоның амур-пропре (өзін-өзі сүю) концепциясымен, сондай-ақ «өзін-өзі құрметтеу», «өзін-өзі бағалау», «өзін-өзі бағалау» сияқты әмбебап адами ұғымдармен сәйкестендіреді. қадір-қасиеті» және «өзін-өзі бағалау». Демократияның тартымдылығы өркендеу мен жеке бас бостандығымен ғана емес, сонымен бірге бір-бірімен тең дәрежеде танылуға ұмтылумен де байланысты.

# data[].attributes.subject
Кітаптың бірінші бөлімі 20 ғасырға тән дүниежүзілік соғыстардың, геноцид пен тоталитаризмнің табиғи нәтижесі болып табылатын біздің заманымыздың тарихи пессимизмін зерттеумен ашылады. Адамзаттың басына түскен апаттар тек өркениет игілігіне арналған ғылыми прогреске деген ХІХ ғасырдағы сенімге ғана емес, жалпы адамзаттық тарихтың бағыты мен сабақтастығына қатысты барлық идеяларға нұқсан келтірді. Дегенмен, Фукуяма біздің пессимизмнің қаншалықты ақталғанына күмән келтіреді және соңғы онжылдықтарды және либералдық демократияның барған сайын сенімді маршын сипаттайтын авторитаризмнің терең дағдарысын қадағалайды: «Адамзат мыңжылдықтың соңына және авторитаризмнің егіз дағдарысына жақындап келеді. және социалистік орталық жоспарлау бір ғана қатысушының әлеуетті әмбебап идеологияларының бәсекелестік шеңберіне қалды: либералдық демократия, жеке бас бостандығы және халық егемендігі доктринасы»Оны көптеген елдер қабылдайды, ал оның сыншылары үйлесімді балама ұсына алмайды. Ол адамзат тарихындағы шарықтау шегін көрсететін кепілдіктер бере отырып, барлық ауыр саяси қарсыластарды басып озды. 20-шы ғасырдағы авторитарлық режимдерді тарихи контексте қарастыра отырып, Фукуяма былай деп қорытындылайды: «...осы күшті мемлекеттерді құлатқан негізгі әлсіздік - бұл заңдылыққа қабілетсіздігі, яғни идеялар деңгейіндегі дағдарысқоспағанда. Никарагуадағы Сомоса режимінде ескі режим қарулы көтеріліс немесе революция арқылы биліктен жойылған бірде-бір жағдай болған жоқ. Режимді өзгерту ескі режимдегі кейбір субъектілердің билікті демократиялық жолмен сайланған үкіметке беру туралы ерікті шешімімен мүмкін болды. Бұл биліктен өз еркімен бас тарту әрқашан қандай да бір шұғыл дағдарыспен қоздырылғанымен, сайып келгенде, қазіргі әлемде биліктің бірден-бір заңды көзі – демократия деген пікірдің күшеюінен мүмкін болды  Дәл заңдылық, яғни өмір сүру құқығын идеологиялық негіздеу, Фукуяманың пікірінше, демократияға таусылмас сенімділік береді.Кітаптың II және III бөлімдерінде Фукуяма жалпыадамзаттық тарихтың екі тәуелсіз, бірақ бірін-бірі толықтыратын очерктерін береді, оның пікірінше, либералдық демократияның жалпыға бірдей жеңісінің басталуымен адам эволюциясының логикалық аяқталуын куәландырады. Бірінші эсседе қазіргі жаратылыстану және техникалық ғылымдардың әмбебап сипатына тоқталған автор экономикалық дамудың императивтеріне тоқталады. Өркендеуге ұмтылған немесе техникалық жағынан анағұрлым дамыған мемлекеттерден өз тәуелсіздігін жай ғана қорғайтын қоғам сол жаңғыру жолына түсуге мәжбүр. Орталықтан коммунистік жоспарлау батыстық индустрияландырудың балама жолын ұсынатын сияқты болғанымен, бұл модель постиндустриалды экономикада мүлдем сәйкес келмейтінін көрсетті. Сонымен, Маркске қарама-қайшы экономикалық даму логикасы социализмнің күйреуі мен капитализмнің салтанат құруына әкеледі.Бұл экономикалық интерпретация либерализмнің жеңісін дәл сипаттаса, Фукуяма либералдық демократияға қарай қозғалысты түсіндіру жеткіліксіз екенін ескертеді. Ол Оңтүстік Кореяның, Тайваньның, Франко кезіндегі Испанияның және Пиночет тұсындағы Чилидің нарыққа бағытталған авторитарлық елдері ерекше экономикалық табысқа жеткенін, бірақ саяси демократиядан шегінгенін атап өтті. Бұл жерде тағы бір түсініктеме қажет және Фукуяма оны Гегельдің ой-пікірін Александр Кожев түсіндіргендей түсіндіру арқылы табады. Ол тарихтың басты қозғаушы күші бостандыққа ұмтылу деп болжайды: «Гегель тарихтағы прогрестің себептерін ақыл-ойдың бірте-бірте дамуында емес, адамдарды қақтығысқа, революция мен соғысқа жетелейтін құмарлықтардың соқыр ойынынан көрді – оның. атақты «ақылдың айласы»»  Гегель үшін адам еркіндігінің көрінісі конституциялық мемлекет немесе Фукуяма айтқандай, біз либералдық демократия деп атаған мемлекет болды.Фукуяманың пікірінше, бостандыққа ұмтылумен қатар, тарихтағы тағы бір қозғаушы күш – тануға ұмтылу. Өзгелердің адамдық қадір-қасиетін тануға деген ұмтылысы бастапқыда адамдарға өздерінің бойындағы қарапайым хайуандық табиғатты жеңіп қана қоймай, шайқаста өз өмірлерін қатерге тігуге мүмкіндік берді. Бұл өз кезегінде қожайындар мен құлдарға бөлінуге әкелді. Алайда мұндай ақсүйектердің билігі құлдардың да, қожайындардың да мойындалуына деген ұмтылысты қанағаттандыра алмады. Тану үшін күрес тудыратын қайшылықтарды әрбір азаматтың құқықтарын жалпыға бірдей және өзара тануға негізделген мемлекеттің көмегімен ғана жоюға болады.Фукуяма тануға құштарлықты платондық тимьян (руханият) концепциясымен және Руссоның амур-пропре (өзін-өзі сүю) концепциясымен, сондай-ақ «өзін-өзі құрметтеу», «өзін-өзі бағалау», «өзін-өзі бағалау» сияқты әмбебап адами ұғымдармен сәйкестендіреді. қадір-қасиеті» және «өзін-өзі бағалау». Демократияның тартымдылығы өркендеу мен жеке бас бостандығымен ғана емес, сонымен бірге бір-бірімен тең дәрежеде танылуға ұмтылумен де байланысты.

# data[].attributes.headline
Кітаптағы ислам діні жайлы жазылған жерлеріндегі көптеген ақпараттармен келіспеймін.Ол жайлы толығырақ жұмыста жаза кетемін.

# data[].attributes.subject
Кітаптағы ислам діні жайлы жазылған жерлеріндегі көптеген ақпараттармен келіспеймін.Ол жайлы толығырақ жұмыста жаза кетемін.

# data[].attributes.headline
Экономика, Р. Л. Хай

# data[].attributes.body
Экономика, Р. Л. Хайлбронердің пікірінше, бұл "осы әлемнің философиясы". Немесе экономика философияның объективтілігі, оның абстрактілі, субъективті түрде құрылған, әлемнен нақты әлемге оралуы болып шығады.
Мұндағы "әлем" материалдық көрінісі бар объективті зат деп түсіндіреді. Тиісінше, "экономика әлемі " "философия әлемі" сияқты "адамдардың өмір сүру әлемі" болып табылады. "Белгілі бір уақыттан кейін бұл тәртіпті капитализм, материалдық шындықты ұйымдастыру тәсілін - экономика деп, ал жаңа түсініктеме бойынша экономикалық ғылым деп атайды".

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Астрель, Corpus, 2011. - 432 с. - ISBN: 978-5-271-36951-3

Когда несколько лет назад скончался Роберт Хайлбронер, некрологи сообщали о смерти известного американского экономиста и социолога. Но миллионы благодарных читателей по всему миру знали его, прежде всего как автора "Философов от мира сего" - удивительного повествования о судьбах и идеях титанов экономической мысли. Удивительного еще и потому, что общий тираж книги Хайлбронера составил несколько миллионов экземпляров, наглядно опровергнув миф о том, что экономика является мрачной и неинтересной наукой. На страницах "Философов" великие теории соседствуют с описанием причудливых выходок их авторов; казавшиеся персонажами исторических трудов фигуры обретают свои неповторимые очертания. Вечно рассеянный Адам Смит и ворчливый Карл Маркс, блистательные Давид Рикардо и Джон Мейнард Кейнс изменили наш мир, и рассказ о них вряд ли оставит равнодушными как студентов, так и тех, кто всю жизнь хотел узнать об экономике побольше, но боялся заглянуть в толстенные, напичканные формулами тома.

# data[].attributes.attachment_link.title
Хайлбронер Р.Л. Философы от мира сего

# data[].attributes.attachment_link.description
Астрель, Corpus, 2011. - 432 с. - ISBN: 978-5-271-36951-3 Когда несколько лет назад скончался Роберт Хайлбронер, некрологи сообщали о смерти известного американского экономиста и социолога. Но миллионы благодарных читателей по всему миру знали его, прежде всего как автора "Философов от мира сего" - удивительного повествования о судьбах и идеях титанов экономической мысли.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
О стране и мире

# data[].attributes.attachment_link.title
Конец истории-1989. Почему 30 лет спустя она началась заново?

# data[].attributes.attachment_link.title
Философия и экономика: аспекты взаимоопределения

# data[].attributes.attachment_link.description
Духовность, экономизм и технология: драма взаимодействия

# data[].attributes.headline
Тақырыптың актуалдығы

# data[].attributes.subject
Тақырыптың актуалдығы

# data[].attributes.headline
Актульность 

# data[].attributes.subject
Актульность 

# data[].attributes.body
Қазіргі қоғам негізінен дамудың жаңа постиндустриалды және жаһандану дәуірімен анықталатын үлкен өзгерістер жолынан өтіп жатыр. Қазіргі кезде экономикалық мінез-құлық, экономикалық даму үрдісі қоғамдағы және адамдардың күнделікті өміріндегі барлық өзгерістердің көрсеткіші болып табылады және адам өмірінің барлық процестеріне оның өмір сүруіне әсер етіп жатыр.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Высшая школа экономики

# data[].attributes.headline
Осы шағын видеода эк

# data[].attributes.body
Осы шағын видеода экономикадағы философияның арасындағы байланыс сипатталған

# data[].attributes.attachment_link.title
What is Philosophy of Economics? (Definition)

# data[].attributes.headline
Адам Смит пен Джон К

# data[].attributes.body
Адам Смит пен Джон Кейнстің  еңбектерінің ерекшеліктері америкалық профессорлар дебат түрінде талдау жасалынған соның ерекшеліктері толық сипатталған видеоның ең қызықты сәттерінің бірінің ортасындағы екеуінің қарама қайшылыұтарын сипаттайтын сәттері

# data[].attributes.attachment_link.title
The Economist as Philosopher: Adam Smith and John Maynard Keynes on human nature, social progress...

# data[].attributes.headline
Философиялық шолу әл

# data[].attributes.body
Философиялық шолу әлеуметтік шындықтың күнделікті және теориялық экономизмді жеңуге мүмкіндік береді. Бұл философия өзінің ерекшелігіне байланысты "экономиканы" белгілі бір ойлау құрылымы ретінде талдағанда, білімнің кеңістігі ретінде көрсетілген жағдайда мүмкін болады. Осы тұрғыда, экономиканы әлеуметтік өмірді түсінудің нұсқасы ретінде анықтайтын, оны түсіндірудің көптеген басқа тәсілдерімен қатар өмір сүретін экономика философиясы пайда болады.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Валерия Дедова

# data[].attributes.attachment_link.title
Экономическая философия: основные этапы развития и формирования. Общие положения

# data[].attributes.attachment_link.description
Экономическая философия: основные этапы развития и формирования. Общие положения. Ключевые представители и их идеи

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Волгоградский кооперативный институт (филиал)

Российского университета кооперации

доктор философских наук,

профессор кафедры гуманитарных и правовых дисциплин
Gerashchenko Igor Germanovich
Volgograd Cooperative Institute (branch)

Russian University of Cooperation

doctor of philosophical science,

Professor of the Department of Humanitarian and Legal Disciplines

e-mail gerashhigor@rambler.ru

УДК - 330.88
Философия экономики: виды методологии в экономической теории
Аннотация: В статье обосновывается наличие философской составляющей в процессе становления экономической теории. Виды методологии рассмотрены в контексте исторического развития теории экономики. Проанализированы методологические подходы меркантилистов (утилитаризм), физиократов (биологизаторство), английской политэкономии (позитивизм), марксизма (диалектика), институционализма (системный метод), маржинализма (субъективный метод), экономикса (постпозитивизм) и др. Показано, что современная экономическая теория использует вероятностные и игровые методы, а также метод эклектики.

Ключевые слова: философия экономики, методология, постпозитивизм в экономической теории, субъективный метод, эклектика, вероятностный метод в экономике.
Philosophy of economics: types of methodology in economic theory
Abstract: The article substantiates the presence of a philosophical component in the process of the formation of an economic theory. The types of methodology are considered in the context of the historical development of the theory of economics. Analyzed are the methodological approaches of mercantilists (utilitarianism), physiocrats (biologizing), English political economy (positivism), Marxism (dialectics), institutionalism (system method), marginalism (subjective method), economics (post positivism), etc. It is shown that modern economic theory uses probabilistic and game methods, as well as the eclectic method. Keywords: philosophy of economics, methodology, post positivism in economic theory, the subjective method, eclecticism, the probabilistic method in economics.

Практически все классики экономической мысли проявляли большую заинтересованность в решении методологических проблем собственной науки. И это не случайно, поскольку экономическая теория позиционирует себя в качестве наиболее строгой науки по сравнению с другими обществоведческими дисциплинами. И дело не только в том, что здесь широко используется математический аппарат, но и в повышенном внимании к методологическому инструментарию. В процессе исторического развития экономической теории выдающиеся экономисты стремились использовать передовые методологические подходы своего времени. Периодически возникали серьезные дискуссии, связанные с применением тех или иных методов экономического исследования.

Известный специалист в области методологических проблем экономики М.Блауг в 90-х гг. прошлого столетия опубликовал книгу "Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют" [1], которая дала толчок новой дискуссии, продолжающейся до настоящего времени. Среди зарубежных исследователей в данной дискуссии приняли активное участие А.Б.Аткинсон [2], В.-Б.Занг [3], П. Козловски [4], Д.Н.Макклоски [5], Ф.Найт [6], М.Фридмен [7] и др. Среди отечественных авторов следует назвать фамилии Р.Аврамова [8], В.С.Автономова [9], М.Каза [10], В.А.Канке [11] и др.

Каждая экономическая школа явно или не явно придерживалась определенной методологии. Если считать меркантилизм (Т.Ман, Ж.-Б. Кольбер) отправной точкой экономической теории, то методологический подход здесь основывался на принципах утилитаризма, хотя аналогичная философия появилась позднее. Это свидетельствует о том, что экономическая методология не носит произвольного характера, а возникает как необходимое условие принятия конкретных экономических решений. Можно даже утверждать, что философия утилитаризма зародилась в недрах меркантилистского учения, создатели которого были в основном известными практиками.

Физиократы (Ф.Кенэ, М.Тюрго) внесли свой вклад не только в создание политэкономии, но и в модернизацию методологии. Они были, как известно, сторонниками естественного порядка вещей в хозяйственной жизни. Это роднит их с представителями естественного права. Данная методология получила в дальнейшем название эволюционизма и биологизаторства. Эволюционизм, как известно, предполагает постепенное, поступательное развитие какого-либо явления без насильственных, революционных изменений. Биологизаторство основывается на уподоблении общества живому организму, где каждый орган тела выполняет четкую функцию, но вместе с тем зависит от остальных органов и организма в целом. Органический и динамический анализ экономики обладает целым рядом преимуществ по сравнению с механическим и статическим анализом.

Английская классическая политэкономия уже вполне осознанно придерживалась философской методологии, поскольку А.Смит и Д.С.Милль были не только выдающимися экономистами, но и профессиональными философами. Их методологическая программа больше всего соответствует позитивизму в его начальной версии. Особенно это касается Д.С.Милля. Сильной стороной позитивизма является рационалистический анализ действительности на основе принципа верификации. Данная методологическая программа совершенствовалась в течение всего периода развития экономической теории на Западе и в настоящее время она остается определяющей. Однако позитивизм имеет и ряд спорных моментов, которые были отмечены альтернативными методологическими учениями. Это следующие моменты: абсолютизация "здравого" житейского рассудка, склонность к схематизму, чрезмерное увлечение эмпирическими и математическими методами, игнорирование иррациональных стимулов экономического поведения и др.

Последователь английской классической политэкономии К.Маркс предложил принципиально новую методологию исследования экономической реальности. Основываясь на философии Г.Гегеля, Маркс применил в "Капитале" диалектический метод, который включает в себя целый ряд принципов: единство и борьба противоположностей, восхождение от абстрактного к конкретному, отрицание отрицания, единство исторического и логического, системность и др. В отличие от позитивизма, диалектика предполагает исследование основных противоречий экономического способа производства. Следствием этого становится историческое рассмотрение действительности на основе одного главного принципа - материалистического монизма. Данный подход, поэтому, становится противоположностью плюрализма. Сильной стороной диалектического метода является системное исследование общества как единой, исторически развивающейся органической целостности. Можно сказать, что позитивизм и диалектика являются альтернативными методологическими программами, что препятствует установлению консенсуса между ними.

В институционализме используются несколько иные методы исследования по сравнению с позитивизмом и диалектикой. В немецкой исторической школе (Ф.Лист, Г.Шмоллер) дается критика экономической теории с позиций историко-эмпирической методологии. Обосновывается идея о важности конкретно-исторических исследований экономической реальности. Г.Шмоллер, к примеру, отвергал саму возможность построения экономической теории на все случаи и времена. Не признавал он и строгого научного статуса экономики. Экономисты, по его мнению, должны изучать отдельные области хозяйственной жизни в процессе их исторического развития. Важно соблюдать при этом объективность и не навязывать экономической истории собственную точку зрения.

Так называемые старые институционалисты (Т.Веблен, Д.Гэлбрейт) вновь реабилитировали экономическую теорию в своих правах, используя системный метод. Они справедливо полагали, что экономика не существует сама по себе, поскольку испытывает разнообразное воздействие со стороны различных социальных институтов (государства, политики, образования, морали, религии и т.п.). Данный подход заслуживает особого внимания, поскольку рассматривает общество как органическую целостность, где экономика играет одну из ролей, хотя и очень важную. Институционалисты подвергались критике за то, что они якобы неоправданно расширяют предмет исследования экономической теории. Однако последующее развитие доказало плодотворность данного подхода, поскольку стали возникать все новые социальные институты, которые оказывали серьезное воздействие на хозяйственную жизнь. Эффективным оказалось исследование пограничных областей (экономика и политика, экономика и религия, экономика и СМИ, экономика и образование, экономика и виртуальная реальность и т.д.).

Представители неоинституционализма (Р.Коуз, Д.Стиглиц, Дж.Бьюкенен) сконцентрировали свои усилия именно на этих пограничных областях современной экономической реальности. Они также используют системный метод исследования, привлекая для анализа данные из других наук. Частично используя методологию позитивизма, неоинституционалисты не абсолютизируют ее. Так Дж.Бьюкенен считается основателем школы новой политической экономии, поскольку рассматривает экономическую активность современного человека в тесном единстве с его правовыми и политическими взглядами. Экономическая теория образует здесь систему связей с социальной психологией, правом, политологией, этикой. Р.Коуз в своей концепции трансакционных издержек убедительно показал, что для эффективной работы фирмы необходим системный учет сопутствующих издержек, которые возникают в результате усложнения социальной среды.

Прямо противоположных взглядов придерживаются представители маржинализма (У.Джевонс, К.Менгер, Л.Мизес, Ф.Хайек). Они сознательно используют субъективный метод исследования, основанный на концепции предельной полезности. Их критика направлена против объективного статуса категории "стоимость". Маржиналисты предлагают говорить о полезности и ценности товаров, подчеркивая этим субъективный характер экономического поведения. В фундаментальном труде "Человеческая деятельность" Л.Мизес попытался обосновать эффективность субъективного метода при анализе рыночной экономики. Критике здесь подверглись представители практически всех экономических школ, за исключением австрийской.

Сильной стороной субъективного метода является рассмотрение хозяйственной жизни общества с точки зрения деятельностного подхода, понимаемого во всем многообразии человеческой активности. Однако деятельность субъектов рыночной экономики не может существовать в чистом виде, она неизбежно корректируется государственно-политическими, правовыми, морально-религиозными институтами. Маржиналисты же считают такое вмешательство недопустимым, предлагая положиться на невидимую руку рынка. Тем самым субъективный метод в экономике упрощает реальное положение вещей, сводя хозяйственную жизнь исключительно к неуправляемому рынку.

Неоклассическая школа (А.Маршалл, Дж.Хикс, П.Самуэльсон) пошла по пути создания "великого синтеза" в экономической теории. Смысл данного синтеза заключается в объединении прямо противоположных учений: классической политэкономии и маржинализма. Метод, который здесь используется, может быть охарактеризован как эклектический. В рамках данного подхода не удается решить теоретическую проблему "стоимости-полезности", поскольку эти две категории взаимоисключают друг друга. Представители неоклассики занимаются, поэтому, более частными вопросами: поведением экономического человека, общей теорией равновесия, экономической теорией благосостояния, проблемой рациональных ожиданий, соотношением макро- и микроэкономики, эффективным использованием ограниченных ресурсов на уровне предприятий, фирм и домашних хозяйств и др.

А.Маршалл, также как и его последователи, кроме эклектической методологии, использовал преимущественно постпозитивистский инструментарий. При этом их отношение к математическим методам было не столь однозначным. А.Маршалл широко использовал графические методы исследования, но отрицательно относился к математическим формулам, считая их малоэффективными в экономическом познании. Иногда говорят о том, что в экономиксе применяется функциональный метод в отличие от причинно-следственного метода, использованного в классической политэкономии. Функциональный метод фактически относится к инструментарию постпозитивизма, поскольку рассматривает экономические объекты в статике, игнорируя исторический подход.

В кейнсианстве и неокейнсианстве (Дж.М.Кейнс, Дж.Робинсон) эклектический подход менее выражен, чем у неоклассиков. Основной методологической программой исследования здесь является английская версия неопозитивизма. Дж.М.Кейнс полностью отверг методологический индивидуализм, характерный для австрийской школы. Его макроэкономический подход основывался на анализе агрегированных показателей. Он был сторонников активного вмешательства государства в экономику, поскольку полагал, что рынок не способен к саморегулированию. Тем самым Кейнс заложил теоретические основы смешанной экономики. Кроме того он возлагал большие надежды на бюджетную политику, возвращаясь на новом уровне к проблематике классической политэкономии и протекционизма. Однако кейнсианство использовало статические методы исследования, за что подвергалось критике со стороны маржинализма.

Монетаризм М.Фридмена также основывается на методологии неопозитивизма и прагматизма. Противопоставляя позитивные и нормативные науки, Фридмен однозначно относит экономику к позитивным наукам. Исходя из этого, он строит свою монетаристскую теорию. Здесь происходит возврат к тем проблемам, которые интересовали еще меркантилистов. Он также полагает, что главный фактор экономического развития - это денежная эмиссия. Количественная теория денег, как видно из ее названия, отвергает качественный подход. Поведение рационального экономического субъекта, по мысли М.Фридмена, должно регулироваться достаточно полной и объективной информацией на рынке и наличием совершенной конкуренции. Оба эти требования являются идеальными постулатами, также как и абсолютная экономическая рациональность. В реальной действительности они не присутствуют в чистом виде и создают ту модель, к которой должна стремиться рыночная экономика.

К концу ХХ века в экономической теории стали активно применяться методологические подходы, связанные с понятиями "игра", "вероятность", "неопределенность", "дополнительность", "информация" и т.п. Это свидетельствует об использовании постклассической методологии науки, которая формируется в современных естественных и математических науках. Роль теории игр в экономическом поведении была проанализирована Дж. Нэшем и Дж. Фон Нейманом. Математическая модель игры характеризуется следующими особенностями: неопределенность поведения участников игры, преследующих собственные цели; различие и несовпадение интересов участников; взаимосвязанность поведения участников; наличие правил игры. Данная модель игры оказалась применимой и в современной экономике, которая обладает значительной степенью неопределенности.

Поведенческая экономическая теория Г.Саймона также исходит из принципа неопределенности в поведении якобы "экономического человека". Г.Саймон разработал концепцию ограниченной рациональности, основанную на следующих положениях: экономические субъекты ограничены в своих возможностях однозначно определять цели и результаты своего поведения; их возможности ограничены интеллектуальными способностями и сложностью окружающей среды; индивиды решают свои экономические проблемы не все сразу, а постепенно; их поведение определяется принципом удовлетворенности. Большинство людей не ставит себе цели максимизации прибыли, а довольствуется более или менее приемлемым уровнем дохода. Г.Саймон использует методологический инструментарий современной психологии. Так в концепции уровня притязаний обосновывается идея о том, что степень притязаний человека постоянно меняется, а это вносит постоянные коррективы в его экономическую деятельность. Кроме того индивид вынужден действовать в условиях неполной информации, даже если речь идет о руководителе крупной фирмы. Все это подрывает основополагающие утверждения экономикса.

Еще одним направлением экономического анализа, использующим нетрадиционные методологические подходы, является теория экономической информации Дж.Стиглера и Дж.Акерлоффа. Дж.Стиглер применил информационный подход для изучения разброса цен на рынке и поведения покупателей в контексте их поисковой деятельности. Он установил зависимость между долей расходов покупателей и объемом их поиска; между долей опытных покупателей и объемом поиска; между долей опытных продавцов и объемом накопленного поиска; между затратами на поиск и географической протяженностью рынка. При этом Стиглер широко использовал математические выкладки. Тем самым были применены вероятностные математические методы для анализа поведения экономического субъекта в условиях неполной информации.

Большой популярностью в настоящее время пользуется теория человеческого капитала Г.Беккера. Здесь так же используется методологическая программа, выходящая за рамки классических подходов. Данную теорию не случайно называют экономическим империализмом, поскольку все социальные явления Беккер пытается анализировать с позиций наращивания человеческого капитала. Он прямо заявляет, что предшествующая экономическая мысль мало дала ему для создания собственной концепции. Фактически здесь с помощью экономики делается попытка решать проблемы образования, права, политики, религии, морали, искусства и т.п. Данный подход без сомнения является новаторским и обладает значительной эвристической ценностью. Однако проблема заключается в том, что Г.Беккер не просто сохраняет традиционную концепцию "экономического человека", но усиливает ее за счет распространения практически на все сферы социальной жизни. В методологическом плане здесь можно говорить об экономическом монизме, но никак не о плюрализме.

Подводя итог, можно отметить следующее. Методологические подходы, используемые на всем протяжении формирования экономической теории, были достаточно разнообразны. Некоторые из них были взаимоисключающими. Но это не стало тормозом на пути развития экономического знания, напротив, методологические дискуссии способствовали становлению экономической теории в ее современном виде. Можно даже высказать предположение, что на каждом историческом этапе развития науки нужны те методологические программы, которые наиболее соответствуют эпохе. В конечном счете, каждый методологический подход, проверенный временем, внес свой вклад в копилку экономического знания. Виды методологии, по-видимому, и в дальнейшем будут совершенствоваться, как и сама экономическая теория, а философия экономики получит стимул для своего дальнейшего развития.
Литература

1. Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют. - М.: Изд-во "Журнал "Вопросы экономики"", 2004. - 416 с.

2. Аткинсон А.Б. Политэкономия: вчера и сегодня // Политическая наука: новые направления. - М.: Вече, 1999. - С. 685-698.

3. Занг В.-Б. Синергетическая экономика. Время и перемены в нелинейной экономической теории. - М.: Мир, 1999. - 335 с.

4. Козловски П. Принципы этической экономии. - СПб.: Экономическая школа, 1999. - 344 с.

5. Макклоски Д.Н. Полезно ли прошлое для экономической науки // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. - Вып.1. - М.: Начала-пресс, 1993. - С. 107-136.

6. Найт Ф. Понятие риска и неопределенности // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. - Вып.5. - М.: Начала-пресс, 1994. - С. 12-28.

7. Фридмен М. Методология позитивной экономической науки // Thesis. Теория и история экономических и социальных систем и институтов. - Вып.5. - М.: Начала-пресс, 1994. - С. 20-52.

8. Аврамов Р. Теория длинных волн: исторический контекст и методологические проблемы // Вопросы экономики. - 1992. - № 10. - С. 63-68.

9. Автономов В.С. За что экономисты не любят методологов // Блауг М. Методология экономической науки, или Как экономисты объясняют. - М.: Изд-во "Журнал "Вопросы экономики"", 2004. - С. 11-16.

10. Каз М. Дискурс и развитие экономического знания // Вопросы экономики. - 2003. - № 12. - С. 81-94.

11. Канке В.А. Философия экономической науки: Учеб. пособие. - М.: ИНФРА-М, 2009. - 384 с.

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
маржинализма

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
субъективный

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
институционализма

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
политэкономии

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
постпозитивизм

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
вероятностные

# data[].attributes.attachment_link.title
Философия экономики: виды методологии в экономической теории " ИНТЕЛРОС

# data[].attributes.attachment_link.description
Волгоградский кооперативный институт (филиал) Российского университета кооперации доктор философских наук, профессор кафедры гуманитарных и правовых дисциплин Gerashchenko Igor Germanovich Volgograd Cooperative Institute (branch) Russian University of Cooperation doctor of philosophical science, Professor of the Department of Humanitarian and Legal Disciplines e-mail gerashhigor@rambler.ru УДК - 330.88 Философия экономики: виды методологии в экономической теории Аннотация: В статье обосновывается наличие философской составляющей в процессе становления экономической теории.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Антика ойшылдарының (Ксенофон, Платон, Аристотель) қоғам өміріндегі экономикалық орны мен маңызы туралы. Тұңғыш экономикалық ой-

пікірлер көне заманда пайда болған. Ертедегі Греция, Рим, Қытай, Индия ғалым - философтары экономиканың жекелеген мәселелерін: бағаның негізінде не жатады, байлық қалай көбейеді, т.б. шешуге талаптанған. Ксенофонт, Платон, Аристотель пайдалылық туралы экономикалық теорияның бастапқы принциптерін анықтаумен айналысқан. Көне Рим ойшылдары Сенека, Лукреций Кар құлиелену- шіліктің құлдырап күйреуінің экономикалық себептерін зерттеген. Осының басты себебі материалдық ынтаның болмауы дейді олар. Сенеканың көзқарастары христианствоның экономикалық концепцияларының қалыптасуына ықпал еткен. Осы концепциялар соңынан адамзат дамуының тарихи процесінде шаруашылық өмірге көзқарасты мүлде өзгертеді.

Ерте дүниеде де, орта ғасырларда да экономикалық ой-пікірлер ғылым болып қалыптаспаған. Сондықтан замандардың ойшылдары экономикалық құбылыстарды жалпы қоғам, адам өмірінің процестерінен бөліп алып жеке талдаған жоқ, экономика туралы ілімді жүйеге келтіріп қалыптастыра алмаған. Экономикалық теория қолданбалы ғылым болып шаруашылық жүргізуде құл иелену құрылыста пайда болды. Экономикалық теория ғылым болып тек ХVІ-ХVІІ ғасырларда ғана қалыптаса бастады. Ең алғаш бұл теория "саяси экономия" деген атқа ие болып (грекше: "политейя"- қоғам, "ойкос"- үй, шаруашылық, "номос" - заң), ал экономикаға (гр. Oikonomia - үй шаруашылығын жүргізу өнері) - материалдық игіліктерді өндіру, айырбастау, бөлу және тұтыну үрдісі кезінде адамдар арасында пайда болатын өндірістік қатынастар деген анықтама берді.

Саяси экономия - қоғамдық шаруашылықтың заңдары туралы ғылым болып табылады. Экономикалық ой - пікірлердің ғылыми тұжырымдалып қалыптасуы сауда, өнеркәсіп капиталының дами бастауына байланысты болды. Бұл кезең негізінен Еуропада XVI- XVII ғасырларды қамтиды, саяси экономия дербес ғылымға айналды.

Т.Мор және Т.Кампанелланың утопиялық социализмі. Жаңа дәуірдің негізін философиялық-экономикалық идеялары: Д.Локк (мемлекеттің еңбек теориясы), Т.Гоббс (мемлекеттің экономикалық мәні және табиғи құқық), И.Бентам (утилитаризм және мемлекеттің құқықтық теориясы). Ағартушылық дәуірі: Ж.-Ж.Руссо (қоғамдық келісім және жеке меншікті сынау), Т.Мальтус(тұрғылықты халық теориясы), А.Смит және Д.Рикардо (еңбек бөлісі, экономикалық факторлар және құнның еңбек теориясы).
Марксизм - (К.Маркс, Ф.Энгельс, В.И.Ленин, Г.В.Плеханов). Зерттеудің негізгі нысаны - капитализмнің экономикалық заңдылықтары. К.Маркстың ашқан басты жаңалығы: қоғамдық- экономикалық формация, капитализмнің даму заңдылықтары, социализмнің жаңа жүйе ретінде пайда болуы, ұдайы өндіріс пен экономикалық дағдарыстар теориясы, тауарға сіңген еңбектің екі табиғаттылығы, қосымша құн туралы ілімдерді қалыптастырды, абсолюттік рентаның, жалдамалы еңбектің мәнін қарастырды. К.Маркс қоғамды екі топқа бөлу арқылы барлық экономикалық құбылыстар да талданды. Қосымша құнның теория мағынасы өндірісте пролетариаттың қаналуы арқылы көрініс тапты.

Г.Ф.Гегель қоғам өмірінде экономиканың орны мен мәні жөнінде. К.Маркстің экономикалық теориясы және марксизмнің пайда болуы (Ф.Энгельс, П.Лафарг және т.б.). Анархистің экономика философиясы мен методологиясының дамуы: Д.С.Милльден А.Маршалға дейін.

Қазіргі экономикалық ойдың негізгі бағыттары (монетаризм, неоклассика, кейнсианство) және олардың философиялық- экономикалық идеялары. Философиялық-экономикалық бөлшегіне оинституционализм. Орыс экономика философиясы (С.Н.Булгаков, Н.Д.Кондратьев және т.б.).

Кейнсшілдік (ағылшынша экономисі әрі публицисі Дж. Кейнстің есімімен) - экономикалық қызметті мемлекеттік реттеу қажеттігін жақтайтын экономикалық саясат. Дж. Кейнс - қатаң баға белгіленіп монополияландырылған экономиканың заңдылықтарын тұңғыш зерттеуші. Ол нарық тетіктерінің құдіретті емес екендігін‚ жұмысқа жарамды халықтың жұмыспен толық қамтылмауы және өндірістік қуаттардың жұмыс істеуі жағдайында тепе-теңдіктің (тепе- тең шаманың) орнатылуы мүмкін екенін көрсетті. Ол және оның ізбасарлары дағдарыстар және сылбыр шаруашылық жағдаяты (конъюнктурасы) кезеңдерінде орнықты экономика өсуді және жоғары деңгейде жұмыспен қамтуды қамтамасыз ету үшін ағылшын үкіметіне экспансиялық қаржы саясатын (мемлекеттік шығысты ұлғайтып‚ салықтарды төмендету) және несие-ақша саясатын

(айналыстағы ақша санын көбейту) жүргізуді ұсынды. Оның пікірінше‚ мемлекет жұмыссыздық пен инфляцияның өсуін жою мақсатында‚ экономика саясатқа араласып‚ оны жүргізуге‚ сұранымның жалпы шамасына ықпал етуге тиіс. Идеяның мәнісі сұранымның көлемін ұлғайта отырып‚ жұмыссыздықтың көбеюін жоюға‚ ал оны қысқарта отырып‚ инфляцияның өсуін болдырмауға болады дегенге саяды.

Институционализм - XX ғасырдың 90-жылдарында тек әлеуметтік ғылым ғана емес, сонымен катар экономикалық, саяси ғылымдар да "жаңа институционализм" теориясына канық бодцы. "Жаңа институционализм" теориясының негізін салушылар арасында көптеген келіспеушіліктер бодцы, сонымен катар институттар туралы ортақ түсініктер де орын алды. Ол институттарда ресурстардың бірдей етіп бөлінбеуін қолдан отырып, белгілі бір билік етуші топтардың өзара іс-қимыл ережелерін ұсынуына мүмкіндік беретін әлеуметтік конструкциялар деп түсіндірді[2].

Достарыңызбен бөлісу:

# data[].attributes.attachment_link.title
Экономика философиясының даму кезеңдері

# data[].attributes.attachment_link.description
Антика ойшылдарының (Ксенофон, Платон, Аристотель) қоғам өміріндегі экономикалық орны мен маңызы туралы. Тұңғыш экономикалық ой- пікірлер көне заманда пайда болған. Ертедегі Греция, Рим, Қытай, Индия ғалым - философтары экономиканың жекелеген мәселелерін: бағаның негізінде не жатады, байлық қалай көбейеді, т.б. шешуге талаптанған. Ксенофонт, Платон, Аристотель пайдалылық туралы экономикалық теорияның бастапқы принциптерін анықтаумен айналысқан.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Abstract
There are pervasive and philosophic aspects of the economic theory, its crucial ideas, and the most significant thoughts of economists about the nature of the behavior of individuals in the economy considered in this article. Moreover, in this paper the comparative analysis and definition of the interrelation between economic theory and humanitarian and natural sciences were advanced, that can help understand and explain processes and facts in economy more accurately. Аннотация
В данной статье рассматривается глубинные и философские аспекты экономической теории, ключевые ее идеи, важнейшие мысли ученых-экономистов о природе поведения индивидов в экономике. Кроме того, проведен сравнительный анализ и выявление взаимосвязи экономической теории и иных естественных и гуманитарных наук, что позволяет понимать и объяснять более точно процессы и явления в экономике.
Библиографическая ссылка на статью:
Корнева М.А., Прошкина О.Н. Философия в экономической теории и ее взаимосвязь с другими естественными и гуманитарными науками // Гуманитарные научные исследования. 2015. № 9 [Электронный ресурс]. URL: https://human.snauka.ru/2015/09/12557 (дата обращения: 03.06.2022).

Существует огромное количество определений экономической науки. Но два схожих определения являются наиболее подходящими для моих целей:

Экономическая наука - это учение человечества в простом бизнесе жизни, оно определяет ту часть индивидуальной и социальной деятельности, которая наиболее тесно связана с достижением и использованием материальных составляющих благосостояния (Альфред Маршалл).

Экономическая наука - наука, которая изучает человеческое поведение как соотношение между целями и ограниченными средствами, которые имеют альтернативное использование (Лайонель Роббинс).

Насколько узко, скучно и буржуазно определение Маршалла, должны ли экономисты ограничивать внимание к простому, сугубо материальному бизнесу жизни? "Отношения между целями и ограниченными средствами" Роббинсона более широко раскрывают суть. В конечном итоге, цели, к которым женщины и мужчины стремятся, включают в себя не только хлеб с маслом, но и репутацию, приключения, секс, статус, спасение, смысл жизни, и ночь хорошего сна - средства для достижения этих целей слишком часто являются заметно ограниченными.

В отношении к экономической науке как к обширной империалистической дисциплине, может помочь геополитическая метафора. Наша страна является интеллектуальным пространством, разделенным двумя схожими концепциями: человека рационального, эгоистичного, принимающего решения и социальных взаимодействий как причин рыночного обмена. Однако логика идей неопровержимо показывает экономистов вне ключевых зон. Рациональный эгоистичный выбор играет роль во многих сферах жизни, а не рынка, например, в политике, в войне, выборе партнера, создании дизайна и в других решениях. И наоборот, даже в сфере рыночного поведения, экономисты едва ли могут отрицать тот факт, что то, что люди хотят продавать и покупать навязано им культурными, этическими и даже "иррациональными" силами, которые изначально изучаются социологами, психологами и антропологами. И то, как люди осуществляют свое взаимодействие с рынком, упомянуто в докладах по праву и социологии.

Собранные вместе допущения максимизирующего поведения, рыночного равновесия, и стабильных предпочтений, использованные точно и твердо, формируют суть экономического подхода.

Именно этот подход привел в движение империалистическую экспансию экономической науки на сферы социологии, политологии, антропологии, права и социальной биологии - и на многие другие науки в будущем.

Пространственные ограничения препятствуют попыткам обозревать подробные интеллектуальные истории этих различных империалистических вторжений. Необходимо пренебречь, не считая случайных ремарок, большим количеством важных и замечательных вещей, таких как: противостояние субстантивистов и формалистов в антропологии, создание оптимального политического строя, равенство голосования и баланс силы среди влиятельных групп; преступность и ее сдерживание в социологии и праве, множество междисциплинарных тем, разделение рабочей силы по полу, возрасту или касте, и образцы фертильности и брака. Вместо этого важно сконцентририроваться на выборке тем, в которых подобные империалистические набеги затрагивают экономику в плане законности нашего имиджа экономического человека и относительных ролей рыночных и нерыночных взаимодействий.

Необходимо подчеркнуть две центральные темы. Первая заключается в том, что в конечном счете, невозможно отделить определенную территорию для экономической науки, граничащую, но оторванную от других социальных наук. Экономическая теория глубоко проникает во все науки, и также поддается их влиянию. Существует только одна социальная наука. Что дает экономической науке империалистическую силу вторжения, так это то, что наши аналитические категории - ограниченность, издержки, преимущества и т.д. - универсальны в применении. Еще более важна наша структурированная организация этих идей в определенные процессы оптимизации, как на уровне индивидуальных решений, так и на уровне целого общества. Поэтому экономическая теория на самом деле определяет универсальные принципы общественной науки. Но есть и обратная сторона медали. Пока научная деятельность в антропологии, социологии, политологии, и других науках все меньше отличается от экономической теории, экономистам нужно будет осознать то, как ограниченно было их видение природы человека и социальных взаимодействий. В конце концов, хорошая экономика также должна быть хорошей антропологией, и социологией, и политологией, и психологией.

Вторая подчеркнутая идея была лаконично выражена Маршалом. Но экономическая наука имеет дальнее родство с любой из физических наук... Широко толкуя, это - отрасль биологии.

То, что экономическая наука - это аспект более широкой биологической "экономики природы", не показалось бы странным Адаму Смиту, который в книге "Moral Sentimentals" высказал близкое к теории Дарвина замечание:

Экономика природы в этом отношении образует единое целое с другими явлениями. Поэтому самосохранение и размножение видов являются великими целями, которые природа вложила во всех животных. Человечество наделено желанием осуществить эти цели и отвращением к нечто противоположному.

Не ново то, что социальные науки (включая экономическую теорию) должны основываться на биологическом строении человечества. Но существуют случаи, когда можно доказать, что экономика и биология тесно переплетаются.

I. Экономический человек.

Экономический человек характеризуется эгоистичными целями и рациональным выбором средств. В том и в другом случае, этот имидж человечного животного был объектом жалоб. В конце концов, мужчины и женщины иногда ищут благосостояния других, и иногда сбиты с пути безрассудностью и смущением. Как же должна наша профессия отвечать на эти жалобы? Один из способов ответить (тот, на который у меня не хватает терпения) - это использовать вербальный трюк, а именно переопределить все цели как эгоистичные, и все выборы средств как рациональные. Более законный способ: наша профессия могла выдвинуть приносящий себя в жертву закон, определяющий неэгоистичные цели и нерациональный выбор средств как "неэкономические" цели и средства. Экономисты могли бы тогда заявлять, что гипотеза рационального эгоистичного человека, хотя и неточная, но доказала свою правоту в тех сферах, где мы ее используем.

Всегда существует что-то сказанное для скромности. Но научное предприятие требует больше. Когда феномен радиоактивного распада опроверг принцип сохранения массы, для физиков было бы скромно, но непродуктивно принять решение с этих пор ограничивать свое изучение в тех процессах, где масса действительно сохранялась. И аналогично, если гипотеза об экономическом человеке окажется неверной в любой из сфер применения, правильный научный ответ - это не скромное отступление от теории, а агрессивная попытка изобрести лучшую теорию.

Истории империалистической экономической науки показывает, что модель экономического человека была действительно продуктивной, но лишь в некоторой степени. Каждое из наших вторжений типично столкнулось с начальной фазой, так называемых легких успехов, где постулирование рационального эгоистичного поведения в новую сферу применения дало быстрые результаты. Это было словно глоток свежего воздуха в сфере политологии, когда Энтони Даунс безосновательно предложил "аксиому", что человек ищет работы только лишь для дохода, престижа и влияния, и что каждый политический агент действует рационально, чтобы достичь цели, минимально используя ограниченные ресурсы. Или в сфере криминалистики, когда Гэри Беккер и Исаак Эрлих решили пренебрегать возможностью существования "девиантных" личностей среди преступников, и вместо этого решили обходиться с ними как с рациональными индивидами, обращаясь к методу кнута и пряника. Эти и другие исследования, направленные в сферы таких наук, как право, брак и семья, война и конфликт, привели к быстрому интеллектуальному расцвету существующих результатов.

Но затем началась вторая фаза, когда стали появляться сомнения. В частично покоренных новых пространствах науки некоторые действия остались нетрактуемыми и трудно укладывающимися в постулат рационального эгоистичного поведения. В политике это включает в себя сам факт голосования, готовность обеспечить общественные блага, способность понять идеологию. Что же касается криминалистики, все еще остается правдой, что, столкнувшись с одинаковыми обстоятельствами, некоторые люди совершают преступление, а некоторые уважают закон. Таким образом, более чем подозрительным остается факт, что после всего этого, преступники являются "девиантными" личностями. В некоторых сферах империалистических вторжений экономической науки мы все еще на первой фазе пожинаем несложные результаты. Но акцентирую внимание на более интересной второй стадии, и на том, что мы сможем почерпнуть, столкнувшись с трудностями.

Из чего следует, что я рассмотрю, чему научило нас наше империалистическое исследование касательно двух решающий аспектов экономического человека - эгоистичность (II) и рациональность (III). Затем я подниму тему конфликта (IV), чтобы показать, что же экономическая наука может сказать о самых важных нерыночных взаимодействиях, в которые вовлечен человек. Последняя V секция анализирует биологические основы всех этих моделей.

II. Эгоистичность

Адам Смит, как всегда, сказал лучше всех: не стоит ожидать, что человек проявит недостаток эгоизма.

И, конечно, вот его знаменитые идеи: не от благотворительности мясника, пивовара или пекаря мы ожидаем свой ужин, а от их заботы о своих интересах.

Из эры неоклассиков характерно сильное заявление сделал Эджворт: первый принцип экономики - это то, что каждого агента побуждают только собственные интересы.

И, наконец, современная цитата Ричарда Познера, который прослыл как ученый юрист, который - как человек, изменивший свои взгляды, больший католик, чем Папа Римский - стал одним из самых выдающихся наших империалистических экономистов: экономическая наука... исследует и проверяет значение допущения, что человек - рациональный максимизатор своих целей в жизни, удовлетворений своих потребностей - что мы и должны подразумевать под "эгоизмом".

Существует проблема, которую Познер поднимает. Предположим, что жизненные цели человека включают в себя благополучие других. Если так, становятся ли их интересы его "эгоизмом"? Познер, как и многие другие, отвечает положительно - уклонение, которое лишает идею эгоизма какого-либо отличительного значения. Но не так легко отличить удовлетворение личных интересов от физических ощущений, созданных другими.

Отличительный признак, предложенный Амэртиэй Сен, показывает природу трудности:
Все статьи автора "Корнева Мария Александровна"
Если осознание мучения других причиняет вам боль, это является сочувствием; если это не заставляет вас лично чувствовать себя хуже, но вы думаете, что это плохо..., в этом случае это - чувство долга. Поведение, основанное на сочувствии, является важным показателем эгоизма, для того, кто рад удовольствую других и страдает от боли других, и поэтому сочувствие может помочь преследованию его собственной полезности. Это действие основано, скорее, на чувстве долга, чем на сочувствии, которое не было бы эгоистичным в этом значении.

Поэтому Сен считал бы такую эмоцию, как сочувствие эгоистичной, оставляя лишь абстрактный интеллектуальный морализм как неэгоистичный - что не кажется привлекательной классификацией. Для настоящих целей следующая повседневная интерпретация будет значить: кто-то неэгоистичный до такой степени, что он или она совмещает полезность с влиянием событий на тела и души других сторон. Когда моя мама говорит, "Пей свое молоко", это ее благожелательное беспокойство за мое физическое благополучие. И если я пью его только для того, чтобы порадовать ее, это благожелательное беспокойство за ее душевный комфорт. (В конечно счете, как будет видно дальше, трудность может разрешиться только в свете биоэкономического предположения, которое позволяет нам отделить мотивационный аспект от функционального аспекта эгоизма.)

Важно различать мотивации, аспекты полезности индивидов или функции предпочтений, от действий. (Даже полностью эгоистичных индивидов, мы, экономисты, знаем, можно вовлечь во взаимно полезные действия при подходящем наборе наказаний и наград.)

Эгоистические мотивации представляют собой середину спектра, на одном конце которого - благожелательность, а на другом- недоброжелательность.

Из этого следует, что империалистическая экономическая наука пролила свет на природу и расширение разумного эгоизма. Более того, в некоторых случаях предполагаемые этими открытиями новые модели и подходы обещают стать полезными даже для традиционной экономической науки.

Библиографический список

1. Anselin L. Spatial effects in econometric practice in environmental and resource economics //American Journal of Agricultural Economics. - 2001. - Т. 83. - №. 3. - С. 705-710.

2. Cordes C. Darwinism in economics: from analogy to continuity //Journal of Evolutionary Economics. - 2006. - Т. 16. - №. 5. - С. 529-541.

3. Ferber M. A., Nelson J. A. (ed.). Beyond economic man: Feminist theory and economics. - University of Chicago Press, 2009.

4. Hall P., Heyde C. C. Martingale limit theory and its application. - Academic press, 2014.

5. Hirshleifer J. The Expanding Domain of Economics //The dark side of the force: economic foundations of conflict theory. - 2001. - С. 306-341.

6. Jones M. V., Nummela N. International Entrepreneurship: Expanding the domain and extending our research questions //European Management Journal. - 2008. - Т. 26. - №. 6. - С. 349-353.

7. Polanyi M. The republic of science: Its political and economic theory //Minerva. - 2000. - Т. 38. - №. 1. - С. 1-21.

8. Schotter A. The economic theory of social institutions //Cambridge Books. - 2008.

Количество просмотров публикации: Please wait

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
гуманитарные науки

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
естественные науки

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
классическая экономическая школа

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
неоклассическая экономическая школа

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
экономическая теория

# data[].attributes.attachment_link.title
Философия в экономической теории и ее взаимосвязь с другими естественными и гуманитарными науками

# data[].attributes.attachment_link.description
В данной статье рассматривается глубинные и философские аспекты экономической теории, ключевые ее идеи, важнейшие мысли ученых-экономистов о природе поведения индивидов в экономике. Кроме того, проведен сравнительный анализ и выявление взаимосвязи экономической теории и иных естественных и гуманитарных наук, что позволяет понимать и объяснять более точно процессы и явления в экономике.

# data[].attributes.body
Кіріспе

Жасанды интеллект теориялық аспектілері

Негізгі бөлім

1. Қазіргі тандағы ЖИ тактикасы

1.1 Адамзат пен ЖИ болашақта философиялық көрінісі

2. Жасанды интеллекттің болашақта дамуы,

2.1 Адамзат дамуына әсері

3. Виртуалды әлем

Қорытынды

Пайдаланылған әдебиеттер тізімі

# data[].attributes.body
https://human.snauka.ru/2015/09/12557

# data[].attributes.attachment_link.title
Философия и экономика: аспекты взаимоопределения

# data[].attributes.attachment_link.description
Духовность, экономизм и технология: драма взаимодействия