# data[].attributes.headline
Злоречие-злоязычие

# data[].attributes.subject
Злоречие-злоязычие

# data[].attributes.body
https://www.youtube.com/watch?v=7jkfRwybovU&feature=youtu.be

https://sprashivalka.com/questions/de80aee7/%D0%B3%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D1%80%D0%B8%D0%BB-%D0%BB%D0%B8-%D0%B0-%D1%81-%D0%BF%D1%83%D1%88%D0%BA%D0%B8%D0%BD-%D0%B7%D0%BB%D1%8B%D0%B5-%D1%8F%D0%B7%D1%8B%D0%BA%D0%B8-%D1%81%D1%82%D1%80%D0%B0%D1%88%D0%BD%D0%B5%D0%B5-%D0%BF%D0%B8%D1%81%D1%82%D0%BE%D0%BB%D0%B5%D1%82%D0%B0-%D0%B0%D0%BA%D1%82%D1%83%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D1%8B-%D0%BB%D0%B8-%D0%B7%D0%BB%D1%8B%D0%B5-%D1%8F%D0%B7%D1%8B%D0%BA%D0%B8-%D0%B2-%D0%BD%D0%B0

# data[].attributes.body
8.1 Роль технологии в социальных изменениях.
8.2 Влияние физических технологий на повседневную жизнь.
8.3 Социальные технологии - двигатели развития общества.

# data[].attributes.headline
"Психология народов и масс" Г.Лебон

# data[].attributes.subject
"Психология народов и масс" Г.Лебон

# data[].attributes.body
6.1 Влияние демографических изменений на условии жизни.
6.2 Разрыв между богатыми и бедными.
6.3 Старение населения.

# data[].attributes.headline
Эвтаназия и темпы социальных изменений .Что есть добро, а что зло

# data[].attributes.subject
Эвтаназия и темпы социальных изменений .Что есть добро, а что зло

# data[].attributes.attachment_link.title
эвтаназия-как новое пришедшее с прошлого

# data[].attributes.body
5.1. Основы демографических процессов

5.2. Устойчивое демографическое развитие как проблема и фактор развития Казахстана.

5.3. Демографическая характеристика азиатского и европейского регионов

# data[].attributes.body
4.1 Проблемы социальной стратификации в современном Казахстане.
4.2 Особенности социальной стратификации в современном Казахстане.
4.3. Демографические проблемы в современном Казахстане.

# data[].attributes.body
1. Искусственный интеллект и его восприятие человеком.
2.  Поведение общества и его влияние на развитие или деградацию самого себя.
3. Необходимость технологий в современной жизни людей.

# data[].attributes.body
https://www.youtube.com/watch?v=EC0bVIUd7Ns

# data[].attributes.attachment_link.title
Демографические проблемы и проблемы национального самоопределения

# data[].attributes.body
2.1. Человек в общественных движениях
2.2. Урбанизация как сложное явление
2.3. Рост населения и жизнь людей

# data[].attributes.body
1. Роль здоровья в социальных изменениях
2. Биотехнологии и современный социум
3. Биотехнология : современные достижения

# data[].attributes.body
Источник: https://studbooks.net/701817/sotsiologiya/rol_tehnologii_sotsialnyh_izmeneniyah?ysclid=lfxnch9x12475226972

# data[].attributes.headline
Чтобы тему понимать -  это нужно четко знать

# data[].attributes.subject
Чтобы тему понимать -  это нужно четко знать

# data[].attributes.body
1.Социальные изменения — перемены, происходящие в течение некоторого времени внутри социальных систем и во взаимоотношениях между ними, или в обществе в целом
2.Урбанизация — процесс повышения ролей городов, городской культуры и «городских отношений» в развитии общества, увеличение численности городского населения по сравнению с сельским и «трансляция» сформировавшихся в городах высших культурных образцов за пределы городов.
3.Миграция– переезд людей из одних районов в другие на постоянно место жительства.
4.Под демографическими изменениями понимаются изменения численности населения, его возрастной структуры, состава, занятости, уровня образования и доходов.
5.Прагматизм - это философская традиция, которая рассматривает слова и мысли как инструменты и инструменты для предсказания, решения проблем и действий и отвергает идею о том, что функция мысли заключается в описании, представлении или отражении реальности.
6.Гомогенизация – это процесс смешивания различных веществ с целью получения смеси равномерной консистенции
7.Унификация — выбор оптимального количества размеров и видов изделий, услуг и процессов, предназначенных для удовлетворения основных потребностей.

# data[].attributes.headline
Всем приветМеня 

# data[].attributes.body
Всем привет
Меня зовут Садыков Рустам
Родом из города Капчагай
Я учусь на психолога
Мне 18 лет
"Надеюсь я смогу помочь сам себе"

INSTAGRAM: rustam_sadykov22

# data[].attributes.headline
Всем привет!

# data[].attributes.body
Всем привет!

Меня зовут Жакбалиева Венера

Мне 18 лет, а родом я из города Астана

Учусь на специальности экология
Занимаюсь танцами и помогаю бездомным животным найти свою семью 💓

# data[].attributes.headline
Злоязычие плюсы

# data[].attributes.subject
Злоязычие плюсы

# data[].attributes.attachment_link.title
Злоязычие (1)

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Вячеслав Величко

# data[].attributes.attachment_link.title
А КТО У НАС ОТВЕЧАЕТ ЗА ЗЛЫЕ ЯЗЫКИ?

# data[].attributes.body
33 вдохновляющие истории успеха людей за 50, 60 и старше! Читать всем, кто думает, что начинать что-то уже поздно! | MoneyPapa

# data[].attributes.headline
Слова назидания - Кунанбаев Абай

# data[].attributes.subject
Слова назидания - Кунанбаев Абай

# data[].attributes.body
Тезисы:
1. В социуме имеется людей подразделяют на традиционные и нетрадиционные группы.
2. Человеческие качества могут быть как благо, так и зло для самого себя.
3. Выбор между вероисповеданием и тенденцией развития выбор каждого члена общества.
4. Обретение духовного  покоя не всегда хорошо как и материальные перспективы для человека.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Уже несколько поколений совершенно разных по происхождению, убеждениям и жизненному опыту людей находили в этой книге что-то очень близкое для себя.

И ни одно произведение казахской литературе не порождало столько споров, литературоведческих и не очень.

# data[].attributes.attachment_link.title
Слова назидания - Кунанбаев Абай

# data[].attributes.attachment_link.description
Уже несколько поколений совершенно разных по происхождению, убеждениям и жизненному опыту людей находили в этой книге что-то очень близкое для себя. И ни одно произведение казахской литературе не порождало столько споров, литературоведческих и не очень.

# data[].attributes.headline
Всем привет! 

# data[].attributes.body
Всем привет!
Меня зовут Аятхан Жанырыс
Мне 17 лет
Люблю спорт и активную жизнь

# data[].attributes.attachment_caption
Гидденс Э. - Социология / При участии К. Бердсолл (2005)

# data[].attributes.headline
Источник книга по социологии Энтони Гидденса при участии К. Бердсолл (страница 632)

# data[].attributes.subject
Источник книга по социологии Энтони Гидденса при участии К. Бердсолл (страница 632)

# data[].attributes.body
Гидденс Э., Бердсолл К. Социология. – 632 с

1.Физическое окружение оказывает существенное воздействие на развитие социальной организации в человеческом обществе

2.Фактором политического влияния на социальные перемены является военная сила.

3.Фундаментальная роль в возникновении большинства традиционных государств.

4. Особая важность имеет природа системы коммуникаций для каждого государства.

# data[].attributes.attachment_link.title
Гидденс Э. - Социология / При участии К. Бердсолл (2005)

# data[].attributes.attachment_link.description
Подробности Категория: Социология Создано: 2010-10-17 Автор: slega Просмотров: 8150 Название: Социология При участии К. Бердсолл Перевод с английского. Изд. 2-е, полностью перераб. и доп. Автор: Гидденс Энтони М.: Едиториал УРСС, 2005.- 632 с. PDF 51,3 МбКачество: отличноеЯзык: русскийISBN 5-354-01093-4 (рус.) | ISBN 0-7456-2311-5 (англ.)

# data[].attributes.body
«Люди принимают участие в коллективных действиях, даже если не верят в их эффективность» — все самое интересное на ПостНауке (postnauka.ru)

# data[].attributes.attachment_link.title
"Люди принимают участие в коллективных действиях, даже если не верят в их эффективность" - все самое интересное на ПостНауке

# data[].attributes.attachment_link.description
Интервью с психологом Ольгой Гулевич об управлении толпой, психологии коллективного поведения и протестных движениях в России

# data[].attributes.headline
Городской пейзаж

# data[].attributes.subject
Городской пейзаж

# data[].attributes.headline
Г.Лебон "Психология народов и масс"

# data[].attributes.subject
Г.Лебон "Психология народов и масс"

# data[].attributes.body
Книга 2. Отдел второй. Глава 2-3

# data[].attributes.body
1.1. Природа социальных изменений: главные теории.
1.2. Источники социальных сдвигов и модернизация.
1.3. Социальные дискуссии и человеческая натура.

# data[].attributes.headline
Первоисточник

# data[].attributes.subject
Первоисточник

# data[].attributes.body
https://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Sociolog/gidd/20.php

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Ваш комментарий о книге

ЧАСТЬ V. СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ В СОВРЕМЕННОМ МИРЕ

ГЛАВА 20. СОЦИАЛЬНЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ: ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ

Человечество существует на Земле около полумиллиона лет. Земледелие - необходимая основа существования оседлых поселений - лишь около двенадцати тысяч лет. История цивилизаций насчитывает не более шести тысячелетий. Если мысленно представить все время существования человечества как одни сутки, то окажется, что земледелие было изобретено в 23 часа 56 минут, цивилизации появились в 23 часа 57 минут, а современные общества в 23 часа 59 минут 30 секунд. Однако за эти тридцать секунд произошло, возможно, столько же изменений, сколько за весь "день человечества".
Скорость изменений, происходящих в современную эпоху, хорошо демонстрируют темпы технологического прогресса. Как пишет историк экономики Дэвид Лэндис,
Современная технология не только производит больше и быстрее, она создает такие предметы, которые при кустарных методах и ремесленных мастерских прошлого были просто невозможны. Даже лучшая индийская пряха не смогла бы получить нить столь тонкую и ровную, как современная мюль-машина; в восемнадцатом веке все кузницы христианского мира даже объединенными усилиями не смогли бы производить листовую сталь в таком количестве и такого качества, как один современный прокатный стан. Но важнее всего, что современная технология создала вещи, которые ни один человек прошлого, пожалуй, не смог бы представить и понять: фотоаппарат, автомобиль, самолет, весь диапазон электронных устройств от радио до высокоскоростного компьютера, атомную электростанцию и так далее почти до бесконечности. Результатом явился колоссальный рост объемов и разнообразия товаров и услуг, и уже одно это изменило образ жизни людей больше, чем что-либо другое со времен открытия огня. Англичанин (да и англичанка) середины XVIII века в материальном отношении стояли ближе к легионерам Цезаря, чем к своим собственным правнукам. 1)
Современный образ жизни и современные социальные институты радикальным образом отличаются от своих даже ближайших по времени аналогов в прошлом. За какие-то два-три века - для истории это минута - человечеству удалось покончить с социальным порядком, определявшим его жизнь в течение тысячелетий.
На протяжении последнего полувека темпы изменений не замедлились, но даже скорее возросли, и будущее нашего поколения является менее определенным, чем любого из предшествующих. Условия существования предыдущих поколений не были безопасными, людям всегда угрожали голод, болезни, стихийные бедствия. Сегодня в индустриальных странах мы практически полностью защищены от подобных 591 проблем; тревоги относительно нашего будущего другого рода. Они порождены теми социальными силами, которым мы сами дали волю.

Как можно определить социальное изменение? В известном смысле все постоянно меняется. Каждый день - это новый день, каждый момент - новое мгновение времени. Еще греческий философ Гераклит говорил, что в одну реку нельзя войти дважды. Во второй раз река будет другой, ведь прежняя вода утекла, да и человек неуловимо изменился. В некотором смысле это верно, однако каждый из нас обычно склонен считать, что и река, и человек будут одними и теми же в обоих случаях. В очертаниях русла реки, а также в личностных и физических свойствах человека, стоящего на ее берегу с мокрыми ногами, остается достаточная степень преемственности, чтобы и реку и человека, несмотря на произошедшие перемены, можно было считать теми же самыми.
Для определения значимости перемен необходимо установить, насколько изменилась глубинная структура данного объекта или ситуации в течение некоторого периода времени. Если говорить о человеческом обществе, то, чтобы решить, в какой степени и каким образом система подвержена процессу изменений, необходимо определить степень модификации основных институтов в течение определенного периода. Любой учет изменений также предполагает выделение того, что остается стабильным, так как это является основанием, на фоне которого определяются изменения. Даже в нашем сегодняшнем стремительном мире существуют явления, уходящие корнями в далекое прошлое. Важнейшие религиозные системы, такие, как, например, христианство и ислам, по-прежнему основываются на идеях и практике, возникших два тысячелетия назад. Тем не менее, большинство современных социальных институтов изменяются значительно быстрее, чем менялись институты традиционного общества.
В данной главе мы рассмотрим различные попытки интерпретации изменений, влиявших на ход мировой истории в целом; затем обратимся к вопросу о том, почему современный период характеризуется особенно глубокими и быстрыми социальными изменениями. После этого мы обсудим те направления развития современных обществ, которые на сегодняшний день представляются ведущими.

Среди теоретических моделей, использовавшихся для осмысления общих механизмов изменений на протяжении человеческой истории, по своей важности и значимости наиболее выделяются две. Первая - социальный эволюционизм, подход, пытающийся установить связь между биологическими и социальными изменениями. Вторая - исторический материализм, концепция, восходящая к Марксу, позднее развитая и дополненная множеством других авторов.

Все эволюционные концепции социальных изменений исходят из одного очевидного факта. Если сравнить различные типы человеческих обществ, встречавшихся на протяжении истории, то станет ясно, что происходит общее движение ко всевозрастающему усложнению (см. главу 2, "Культура и общество"). Племена 592 охотников и собирателей, которые мы обнаруживаем на ранних стадиях развития человечества (хотя некоторые из них существуют до сих пор), обладали более простой структурой, чем земледельческие общества, возникшие в более поздний исторический период. Например, в племенах охотников и собирателей не существовало особых правящих групп или политической власти, обычной для сельскохозяйственных обществ. Традиционные государства были еще сложнее и масштабнее: в них уже имелось ярко выраженное классовое деление, а также развитые политические, правовые и культурные институты. Наконец, появились индустриальные общества, превосходящие по своей сложности любой предшествующий тип: количество специальных институтов и организаций в этих обществах необычайно велико.
Анализируя процесс усложнения, исследователи часто прибегают к понятию дифференциации. По мере того как общества усложняются, сферы социальной жизни, ранее существовавшие совместно, начинают дифференцироваться, т. е. отделяться друг от друга. Возрастающая дифференциация и усложнение человеческого общества, утверждают эволюционисты, может быть сопоставлена с процессами формирования биологических видов. Биологическая эволюция также направлена от простого к более сложному. Строение организмов, находящихся на нижней ступени эволюционной шкалы, таких, как амеба, значительно проще строения высших животных.
В процессе биологической эволюции развитие от простых организмов к более сложным объясняется на основе понятия адаптации к окружающей среде - насколько хорошо животные приспособлены к материальному окружению (см. главу 2, "Культура и общество"). Более сложные организмы обладают большей способностью к адаптации и выживанию в своем окружении, чем простейшие. Отсюда, говорят эволюционисты, очевидна параллель между биологическим развитием и последовательной сменой исторических типов общества. Чем сложнее общество, тем большей "выживаемостью" оно обладает.

В ранних теориях социальной эволюции, возникших в XIX веке, эволюционизм часто связывался с прогрессом, т.е. движением к более морально совершенным формам общества. Одним из вариантов этого направления, завоевавшим особую популярность на рубеже XIX-XX веков, был социал-дарвинизм. Как следует из его названия, социал-дарвинизм возник под влиянием работ Чарльза Дарвина, посвященных биологической эволюции. Данная теория утверждает, что между человеческими обществами идет та же борьба за существование, что и между биологическими организмами. Современные западные общества одержали верх в этой борьбе и, таким образом, представляют собой высшую стадию социального прогресса, достигнутую человечеством. Некоторые авторы использовали идеи социал-дарвинизма для оправдания превосходства белых над черными, разрабатывая "научное" подтверждение расизма; эта теория использовалась для поддержки доминирующей позиции Запада. Пик ее популярности приходится на время "драки за Африку" между европейскими державами - до того, как возникла современная "полевая" антропология, которая впервые продемонстрировала разнообразие человеческих культур и тем самым развенчала лежавшее в основе социал-дарвинизма "европоцентрическое" мировоззрение. К концу 1920-х годов социал-дарвинизм был окончательно дискредитирован, вместе с ним упала популярность и социального эволюционизма в целом. 593

Теории социальной эволюции XIX века часто склонялись к однолинейности, утверждая существование единственной линии развития человеческого общества, от простого к более сложному. Предполагалось, что все общества, восходя по пути эволюции, должны проходить одни и те же стадии развития. В последние несколько десятилетий в социологии произошло своеобразное возрождение эволюционных теорий, однако акцент делается уже не на однолинейности, а на мультилинейиости2). Мультилинейные теории предполагают, что возможно существование различных путей развития, ведущих от одного типа общества к другому. Согласно этим взглядам, различные типы обществ могут быть классифицированы в зависимости от уровня их сложности и дифференциации, однако не существует единого пути, проходимого всеми обществами.
Сторонники теорий мультилинейной эволюции также считают, что усиление адаптации к окружающей среде является основным механизмом изменений. Они полагают, что каждый последующий тип общества более эффективно адаптирован к своему окружению, чем предыдущий, более простой. Например, аграрные общества более эффективны в обеспечении постоянного добывания продовольствия, чем племена охотников и собирателей. Но, тем не менее, современные эволюционисты избегают трактовать совершенствование адаптивной способности как "прогресс".
Теория эволюции Толкогга Парсонса
Одной из самых влиятельных теорий нашего времени является теория, развитая Толкоттом Парсонсом. Он предлагает считать социальную эволюцию расширением биологической, хотя фактические механизмы той и другой различны. Оба типа эволюции могут быть поняты в терминах так называемых эволюционных универсалий, т. е. тех типов развития, которые обнаруживаются по крайней мере в нескольких случаях в независимых друг от друга условиях и значительно повышают жизнеспособность. Примером эволюционной универсалии в мире природы является зрение. Оно не просто появилось в каком-то случайном, изолированном уголке живой природы, а развилось независимо у нескольких видов. Способность видеть позволяет неизмеримо, по сравнению с незрячими видами, увеличить спектр реакций, скоординированных с изменениями окружающей среды, и поэтому имеет громадную адаптационную ценность. На высших стадиях биологической эволюции зрение становится необходимой характеристикой всех животных.
В любой человеческой культуре, отмечает Парсонс, фундаментальное значение имеет коммуникация; ее основой является язык. Таким образом, язык - это первая и важнейшая эволюционная универсалия; нам неизвестны человеческие общества, не обладающие языком. Тремя другими универсалиями, которые обнаруживаются даже в самых ранних формах общественной жизни, являются религия, родственные отношения и технология. Эти четыре универсалии связаны с настолько важными для человеческого общества аспектами, что без них невозможен никакой процесс социальной эволюции.
Согласно точке зрения Парсонса, социальная эволюция может быть понята как процесс прогрессирующей дифференциации социальных институтов, так как общества развиваются от простого к сложному. Ранние типы общества проявляют очень 594 низкий уровень дифференциации, для них характерно то, что Парсонс называет "конструктивным символизмом". В данном случае идет речь о существовании некоего набора символов, в основном религиозного характера, пронизывающих практически все стороны социальной жизни. В качестве примера культуры, находящейся на низшей стадии социальной эволюции, Парсонс (как и Дюркгейм) рассматривает племена австралийских аборигенов. Эти общества структурированы исключительно на основе родственных отношений, которые, в свою очередь, выражают религиозные взгляды, а также связаны с хозяйственной деятельностью. Личная собственность индивидов в этих обществах очень мала; институт племенных вождей в сколько-нибудь различимом виде не существует; производство также отсутствует, поскольку средства к существованию дают охота и собирательство.
Следующая ступень эволюции - уровень "развитого первобытного общества". В этом типе на смену эгалитарным отношениям приходит система стратификации, причем наряду с классовым делением нередко существует и этническое. В развитых первобытных обществах возникает особая производственная система, основанная на скотоводстве или земледелии, а также постоянные поселения. Религия начинает отделяться от других сторон социальной жизни и попадает в ведение специфической социальной группы - священников или жрецов.
Двигаясь далее по этой шкале, мы обнаруживаем то, что Парсонс называет "промежуточными обществами". Этим термином он обозначает общества, которые большинство других авторов именует цивилизациями или традиционными государствами, - такие, как древний Египет, Рим и Китай. Такие общества связаны с возникновением письменности и грамотности. Религия еще более усложняется, приводя к развитию систематической теологии, и выступает уже совершенно обособленно от политических, экономических и семейных отношений. Политическое руководство приобретает форму государственных администраций, во главе которых стоит аристократия. На этой стадии возникает ряд новых эволюционных универсалий: особые формы политической легитимности, бюрократические организации, денежный обмен и специальная система законов. Появление каждой из них, утверждает Парсонс, многократно увеличивает способность общества интегрировать в свой состав большие массы людей.
Индустриальные общества занимают высшую ступень в эволюционной схеме Парсонса. Они гораздо более дифференцированы, чем общества промежуточного типа. Политическая и экономическая системы в них явно отделены друг от друга, а также от законодательной системы и религии. Появление массовой демократии создает возможность вовлечения всего населения в участие в политическом процессе. Индустриальные общества имеют гораздо большую территориальную целостность, чем предшествующие типы, и отделены друг от друга четкими границами. Исключительная жизнеспособность, порождаемая институтами индустриальных обществ, хорошо подтверждается фактом всемирного распространения индустриального порядка, что привело к почти полному исчезновению ранних типов общественного устройства.

Эволюционные теории даже в своих наиболее поздних и утонченных формах сталкиваются со значительными трудностями 3). Совсем не очевидно, что развитие 595 человеческих обществ сходно с эволюцией в мире природы, а понятие адаптации имеет, вероятно, малую ценность для социологии. В биологии адаптация имеет очень точный смысл и относится к способу, при помощи которого случайно проявившиеся характеристики некоторых организмов содействуют их выживанию и влияют на гены, передаваемые от одного поколения к другому 4). В случае социального эволюционизма подобного четко выраженного смысла не существует.
Нельзя с полной определенностью утверждать, что классификация обществ по уровню сложности, подобная классификации биологических организмов, будет полезна для нас. Например, племена охотников и собирателей в некоторых отношениях с/южнее индустриальных обществ, даже несмотря на свою малочисленность: существующие в этих обществах системы родственных отношений, как правило, гораздо сложнее, чем их аналоги в индустриальных странах.
Более поздние эволюционные теории отличаются от ранних большей глубиной и изощренностью. И хотя мы можем сказать, что существует общее направление социального развития человечества от небольших обществ к более крупным, однако не очевидно, может ли это быть, объяснено в терминах адаптации и жизнеспособности. Природа социальных и культурных изменений, по-видимому, в целом гораздо более сложна, чем это предполагается в эволюционных теориях.

Исторический материализм

Марксистская интерпретация социальных изменений в чем-то сходна с эволюционными теориями: в обоих случаях предполагается, что в основе изменений лежит взаимодействие с материальной средой. Согласно Марксу, каждое общество основывается на экономическом базисе, или инфраструктуре, изменения которого влекут за собой соответствующие изменения в надстройке - политических, законодательных и культурных институтах. Маркс не использует понятие "адаптация", которое, по-видимому, могло ему казаться слишком механистическим. Согласно его точке зрения, человеку свойственно активное отношение к миру, стремление управлять им и подчинять своим целям; люди не просто "адаптируются" и "вписываются в" окружающую среду.
Ключом к пониманию социальных изменений, утверждает Маркс, являются способы, используя которые, люди создают все более сложные и совершенные системы производства, усиливают свое влияние на материальный мир, подчиняя его своим целям. Маркс описывает этот процесс как рост производительных сил, или, другими словами, уровня экономических достижений общества. Согласно его точке зрения, социальные изменения могут происходить не только как процессы постепенного развития, но и как революционные потрясения. Периоды постепенной перестройки производительных сил и других институтов сменяются фазами резких революционных трансформаций. Речь идет о так называемой диалектической интерпретаций изменений. Наиболее значительные изменения проявляются как раз в столкновениях, борьбе и катаклизмах.
Перемены, происходящие в производительных силах, вызывают напряжения в институтах надстройки, и чем эти напряжения сильнее, тем настоятельнее необходимость полной и всесторонней трансформации общества. Борьба классов становится все более острой и приводит в конце концов либо к распаду существующих институтов, либо к переходу к новому социальному порядку посредством политической революции. 596
В качестве иллюстрации к теории Маркса приведем анализ истории Европы в период замены феодализма промышленным капитализмом. Феодальная экономическая система была основана на мелкомасштабном сельскохозяйственном производстве, а основными общественными классами были аристократия и крепостное крестьянство. Согласно Марксу, по мере развития торговли и технологии (производительных сил) начались сдвиги и в инфраструктуре. Это привело к появлению новой системы экономических отношений, связанных в основном с капиталистическими промышленными предприятиями в городах. Возник ряд противоречий между старым сельскохозяйственным экономическим укладом и зарождающейся капиталистической промышленной системой. Чем острее становились эти противоречия, тем большее напряжение испытывали другие институты. Конфликт между аристократией и новым классом капиталистов привел в конце концов к революции, означавшей установление нового типа общества. Другими словами, на смену феодализму пришел капитализм.

Идеи Маркса, безусловно, помогают объяснить многое в крупных исторических сдвигах. Многочисленные историки и социологи, не считающие себя "марксистами", принимают многое в интерпретации Марксом распада феодализма и происхождения современного капитализма. Тем не менее, теория Маркса как общий подход к анализу социальных изменений имеет существенные ограничения. Неясно, насколько удачно в такую схему вписываются другие исторические трансформации. Например, некоторые археологи на основе теории Маркса пытались объяснить развитие ранних цивилизаций 5). Они утверждали, что цивилизации появились тогда, когда развитие производительных сил оказалось достаточным, чтобы могло возникнуть классовое общество. В лучшем случае этот взгляд является очень упрощенным, поскольку традиционные государства возникали главным образом в результате военной экспансии. Политическая и военная сила являлись по большей части средством, а не результатом, приобретения богатства. Кроме того, теория Маркса оказалась совершенно несостоятельной в объяснении возникновения крупнейших восточных цивилизаций Индии, Китая и Японии.

Макс Вебер подверг критике как эволюционные теории, так и исторический материализм Маркса. Попытки интерпретировать исторический процесс в целом в терминах адаптации к материальному миру или в терминах экономических факторов, утверждает он, изначально обречены на неудачу. Хотя эти факторы, безусловно, важны, они никоим образом не могут определять все процессы развития. Никакая "однофакторная" теория социальных изменений не может претендовать на объяснение всего многообразия социального развития человечества. Помимо экономики, не меньшее, а часто большее, значение имеют и другие факторы, в том числе военная сила, способы правления, идеология.
597
Если точка зрения Вебера верна (а многие с этим согласны), то никакая отдельно взятая теория не способна объяснить природу всех социальных изменений. При анализе подобных изменений в лучшем случае можно достичь двух целей. Во-первых, мы можем вычленить некоторые факторы, имеющие устойчивое и достаточно широкое влияние на социальные изменения во многих контекстах. Во-вторых, можем развить теории, объясняющие конкретные фазы или "эпизоды" изменений, - например, возникновение традиционных государств. Эволюционисты и марксисты не были неправы, подчеркивая важность факторов окружающей среды и экономических факторов для социальных изменений, - просто и те, и другие отводили им исключительную роль в ущерб другим возможным влияниям.

Основные типы факторов, могущих влиять на социальные изменения, можно объединить в три группы: физическая среда, политическая организация и культурные факторы.

Как справедливо подчеркивали эволюционисты, физическое окружение нередко оказывает существенное воздействие на развитие социальной организации в человеческом обществе. Это особенно заметно в экстремальных условиях, когда существование людей определяется климатическими условиями. Обычаи и жизненный уклад обитателей полярных регионов безусловно отличаются от обычаев и уклада жителей субтропиков.
Менее экстремальные физические условия также нередко влияют на общество. Например, коренное население Австралии на протяжении всей своей истории занималось только охотой и собирательством, потому что ни растений, пригодных для регулярного выращивания, ни животных, которых можно было бы одомашнить, на континенте не было. Что касается традиционных цивилизаций, то большинство из них возникло в очень плодородных районах, например в дельтах рек. Значение имеют и другие факторы, например, возможность беспрепятственного сообщения по суше или наличие морских путей. Общества, отрезанные от мира горными хребтами, пустынями или непроходимыми джунглями, оставались сравнительно неизменными в течение очень долгого времени.
И все же прямое влияние природной среды на социальные изменения не так велико, как может показаться. Имелись случаи, когда люди, обладающие самой примитивной технологией, создавали продуктивную экономику в достаточно негостеприимных условиях. И наоборот, охотники и собиратели часто населяли очень плодородные регионы, но никакими видами скотоводства или земледелия не занимались. Это означает, что вряд ли можно говорить о существовании прямой и постоянной связи между природной средой и типом производственной системы данного общества. Поэтому выделение эволюционистами определяющей роли адаптации к окружающей среде оказывается менее плодотворным, чем тезис Маркса о влиянии производственных отношений на процессы социального развития. Тип производственной системы, несомненно, оказывает сильное влияние на характер и уровень происходящих в обществе перемен, однако он не имеет того абсолютного значения, которое ему приписывал Маркс. 598

Другим фактором, существенно влияющим на социальные изменения, является характер политической организации. В племенах охотников и собирателей влияние этого фактора было минимальным, поскольку политической власти как особой мобилизующей сообщество силы там не существовало. В остальных типах общественного устройства наличие разнообразных политических органов - вождей, королей, правительств и т.д. - оказывало заметное воздействие на направление общественного развития.
Политические системы не являются, как утверждал Маркс, выражением экономической организации общества, так как в обществах, имеющих одинаковые производственные системы, могут существовать совершенно различные типы политического устройства. Например, способы производства, существовавшие в мелких догосударственных скотоводческих сообществах, не слишком отличались от тех, что существовали в крупных традиционных государствах, и удачливый правитель мог увеличить богатство подвластных ему племен при помощи территориальной экспансии. И наоборот, монарх, которому подобная попытка не удалась, мог подвести общество к экономическому распаду и катастрофе.
Важнейшим фактором политического влияния на социальные перемены является военная сила. Именно она сыграла фундаментальную роль в возникновении большинства традиционных государств и продолжала сильнейшим образом влиять на их последующее выживание и экспансию. Однако связи между производственным уровнем общества и его военной силой опять-таки не являются непосредственными. К примеру, правитель может потратить все ресурсы на создание мощной армии, даже если это приведет к обнищанию всего остального населения,

К их числу относятся религия, стили мышления и сознания. Как мы уже видели (см. главу 14, "Религия"), религия может быть как консервативной, так и прогрессивной силой в социальной жизни. Многие формы религиозных верований и практики были тормозом на пути перемен, поскольку подчеркивали в первую очередь необходимость придерживаться традиционных ценностей и ритуалов. Однако, как отмечает Вебер, религиозные убеждения часто способствовали мобилизации общества для совершения перемен.
Среди культурных факторов, воздействующих на характер и темпы перемен, особую важность имеет природа системы коммуникаций. Так, изобретение письменности повлияло на социальные процессы сразу в нескольких планах. Оно позволило вести записи, наладить более строгий учет материальных ресурсов и создать социальные организации большого масштаба. Кроме того, письменность изменила восприятие прошлого, настоящего и будущего. Общества, обладающие письменностью, фиксируют прошедшие события и осознают, что у них есть "история". Осознание истории может послужить толчком к ощущению общей "линии развития", которой следует данное общество и которую могут стремиться сохранить и продолжить различные социальные группы.
Говоря о культурных факторах, необходимо учесть и влияние лидерства. В определенные периоды истории роль лидера, отдельной гениальной личности, может быть поистине уникальна. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить Иисуса - величайшую религиозную фигуру всех времен, Юлия Цезаря - гениального политика и полководца, Ньютона - создателя новой науки и философии. Лидер, 599 способный проводить оригинальную и динамичную политику, привлекать на свою сторону массы или изменять традиционный способ мышления, способен совершить подлинный переворот в существующем порядке вещей.
Однако индивид может достичь лидерства и преуспеть в своих начинаниях только тогда, когда этому благоприятствуют социальные условия. Гитлер, например, смог захватить власть отчасти потому, что Германия начала 1930-х переживала кризисное и противоречивое время. Если бы обстоятельства были другими, он, несомненно, остался бы незначительным, безвестным деятелем одной из мелких политических сект.

Влияние различных факторов, которые мы только что упомянули, варьируется в зависимости от времени и места. Мы не можем выделить какой-либо один из них как определяющий социальное развитие всего человечества, однако можно строить теории, касающиеся особых случаев или отдельных эпизодов изменений. В качестве иллюстрации воспользуемся принадлежащей Роберту Карнейро интерпретацией зарождения первых традиционных государств, или цивилизаций 6). Карнейро согласен с утверждением, что войны сыграли основную роль в формировании традиционных государств, однако он отмечает, что среди обществ, находящихся на определенном уровне общественного развития, война становится обычным явлением и сама по себе не может объяснить возникновение государств.
Согласно точке зрения Карнейро, война может привести к образованию государства в том случае, если народ или племя владеет ограниченным физическим пространством, как, например, это было в древнем Египте (дельта Нила), в Мексиканской долине или в горных прибрежных долинах в Перу. В таких условиях война приводит к огромной нагрузке на скудные ресурсы. Миграция из района затруднена из-за его физической замкнутости. В результате традиционный жизненный уклад не выдерживает напряжения, и это стимулирует определенные группы к захвату власти над своими соплеменниками и установлению централизованного контроля над производством. Таким образом, вся территория объединяется под единым правлением, которое концентрирует все административные средства в своих руках и образует основу будущего государства.
Эта теория интересна и важна, поскольку помогает объяснить значительное количество случаев возникновения государств. Однако не все из ранних государств возникли на замкнутых территориях, подобно описанным Карнейро 7), и более поздние формы традиционных государств также нередко формировались в совершенно иных условиях. Однажды возникнув, государства стимулируют своего рода цепную реакцию, другие народы строят свои собственные политические системы, руководствуясь их примером. Однако тот факт, что теория Карнейро помогает объяснить лишь ограниченное число примеров возникновения традиционных государств, не является основанием, чтобы от нее отказываться. Она достаточно всеобща, чтобы быть значимой и полезной. Кроме того, не следует ожидать от одной теории, что при некоторой доработке она сможет объяснить более широкий спектр фаз социальной трансформации, чем тот, который она описывает.
600

Чем можно объяснить, что в последние двести лет, в современный период, наблюдается столь бурное ускорение темпов социальных перемен? Вопрос этот, конечно, чрезвычайно сложен, однако некоторые факторы можно назвать практически сразу. Неудивительно, что их можно классифицировать по тем же направлениям, что и факторы, влиявшие на социальные изменения на протяжении всей истории. При их анализе роль физической среды будет на более общем уровне рассматриваться в контексте всеобъемлющей важности экономических факторов.

На экономическом уровне наиболее далеко идущее воздействие оказал промышленный капитализм. Капитализм принципиально отличается от предыдущих производственных систем, поскольку предполагает постоянное расширение производства и непрерывное накопление богатства. В традиционных производственных системах уровень производства был относительно статичен, поскольку определялся привычными и неизменными потребностями. Развитие капитализма дает импульс постоянной перестройке производственной технологии, в этом процессе все большая роль отводится науке. Скорость технологического обновления в современной промышленности неизмеримо выше, чем при любом предшествующем экономическом порядке.
Возьмем в качестве примера современную автомобильную промышленность: крупнейшие производители предлагают новые модели почти ежегодно, постоянно совершенствуя и модифицируя существующие. То же самое происходит и в области информационных технологий. За последние пятнадцать лет мощность компьютеров выросла в 10000 раз. Для большого компьютера середины 1960-х требовалось несколько десятков тысяч изготовленных вручную коннекторов, а для его современного аналога - гораздо меньшего по размерам - требуется всего десять элементов в интегрированном блоке.
В традиционных обществах производство в основном было локальным. Конечно, существовали купцы, бороздившие дальние моря и торговавшие со всем светом, но в основном эта торговля была ограничена предметами роскоши, предназначенными для избранных. Появление современной промышленности означало конец эпохи локального производства и формирование новой системы разделения труда, связавшей воедино потребителей и производителей всего мира. Маркс очень точно описывает этот процесс, указывая, что современный капитализм
повсеместно придал производству и потреблению космополитический характер. Он выбил из-под ног промышленности ее национальную почву. Все традиционные национальные отрасли либо подверглись разрушению, либо ежечасно приближаются к этому. На смену им приходит новая промышленность, создание которой для всякой цивилизованной нации стало вопросом жизни и смерти, и. которая имеет дело не с местным сырьем, а с сырьем, доставленным из самых удаленных регионов; промышленность, продукты которой потребляются не только на ее родине, но в любом уголке земного шара. 8)
С развитием промышленного капитализма образ жизни людей стал принципиально иным; например, в современных обществах большая часть населения 601 живет в городах, а не в сельской местности, и работает на заводах и в учреждениях, а не в сельском хозяйстве. Сегодня такие условия жизни мы воспринимаем как данность, не осознавая, насколько они уникальны для человеческой истории. Наше общество является первым типом общества, в котором большая часть населения живет не в деревне и не добывает средства к существованию крестьянским трудом. Естественно, изменения, связанные с урбанизацией и формированием новой производственной среды, повлияли на большинство социальных институтов, а также испытали обратное влияние со стороны этих институтов.

Вторым важнейшим типом влияний на изменения современной социальной жизни являются новейшие веяния в политике. Борьба наций за расширение своего влияния, за рост богатства и военного превосходства над соперниками были основным источником перемен на протяжении последних двух-трех столетий. В традиционных обществах перемены в политической жизни затрагивали только элиту. Одна династия сменяла другую, но для большинства населения это мало что значило, его жизнь оставалась почти неизменной. В современной политической системе сложилось совершенно иное положение, когда действия политических лидеров и правительственных чиновников постоянно сказываются на жизни самых широких масс. Решения политиков, как во внутренних, так и во внешних делах, стимулируют и направляют перемены в социальной жизни гораздо сильнее, чем раньше.
Развитие политической системы, происходившее на протяжении последних двух-трех столетий, оказало такое же значительное влияние на экономику, как и экономика на политику. Сегодня правительства активно влияют на темпы экономического роста, стимулируя (а иногда и замедляя) его. Кроме того, во всех индустриальных странах высока доля государственного вмешательства в производство, поскольку правительство является езде и крупнейшим работодателем.
Военная сила и войны также оказали огромное влияние на современное развитие 9). Начиная с XVII века военная сила западных наций позволила им распространить свое влияние на весь мир и явилась фоном, на котором повсеместно утверждался западный стиль жизни. В истории двадцатого века необычайно сильно влияние двух мировых войн. Множество стран было полностью опустошено, а их восстановление привело к значительным институциональным сдвигам, как, например, в Германии и Японии после Второй мировой войны. Даже страны, вышедшие победителями из этих войн - как США - в результате влияния войны на их экономику подверглись серьезным внутренним изменениям.

Воздействие культурных факторов на процессы социальных изменений в современном мире также весьма значительно. Первоочередное влияние здесь оказало развитие науки и секуляризация мышления. Каждый из этих факторов способствовал формированию критического и новаторского характера современного мировоззрения. Мы уже не принимаем привычки и обычаи только потому, что за ними стоят традиции. Напротив, наш образ жизни все больше нуждается в "рациональном" обосновании, 602 то есть его следует защищать или, если необходимо, изменять в зависимости от того, может ли он быть обоснован аргументами разумности и очевидности. Так, проект новой больницы в основном определяется теперь не традиционными вкусами, а соответствием здания той цели, для которой оно предназначается - эффективному лечению больных.
На современные социальные процессы повлияло не только изменение способа мышления, изменилось и само содержание идей. Идеалы самосовершенствования, свободы, равенства и демократического участия - в значительной мере продукты двух-трех последних столетий. Именно эти идеалы явились мобилизующим началом глубоких социальных и политических перемен, в том числе революций. Эти понятия ассоциируются не с традицией, а с постоянным обновлением образа жизни в целях совершенствования и развития человека. Несмотря на то, что эти идеалы возникли изначально на Западе, они были восприняты повсеместно и привели к переменам в большинстве регионов мира.

К чему приведут социальные перемены? Чем ознаменуется для нас начало двадцать первого века? Подобные вопросы с необходимостью подразумевают элементы предположения, и в ответах на них социологи отнюдь не едины. Рассмотрим три возможных перспективы.

Многие исследователи высказывают мысль, что современная эпоха есть не что иное, как переход к новому обществу, основанному уже не на индустриальном порядке. Они утверждают, что человечество вступает в фазу развития, выходящую за пределы индустриальной эпохи. По словам Олвина Тоффлера, "то, что происходит сейчас, при всем своем сходстве с промышленной революцией больше ее, глубже и важнее... Настоящий момент представляет собой не что иное, как второй великий водораздел в человеческой истории" 10).
Для описания нового гипотетического социального порядка придумано немало терминов - информационное общество, общество услуг, общество знаний. Ощущение выхода за пределы прежних форм индустриального развития побудило многих исследователей вводить термины с добавлением приставки пост ("после"). Так, некоторые авторы говорят о постмодернистском и постдефицитном обществе. Однако наиболее употребительным стал термин, впервые, по-видимому, предложенный американцем Дэниэлом Бэллом и французом Аденом Турэном, - постиндустриальное общество 11).
Разнообразие названий уже само по себе говорит о множественности интерпретаций текущих социальных изменений; но одна тема присутствует неизменно - осознание важности для будущего общества информации или знания. На смену нашему образу жизни, основанному на материальном производстве, привязанному к машине и станку, идет новый, основой производственной системы которого является информация.
Чрезвычайно яркое и подробное изображение постиндустриального общества дает Дэниэл Бэлл в своей работе "Пришествие постиндустриального общества".
603
Отличительным признаком постиндустриального порядка, утверждает Бэлл, является рост сферы услуг за счет сферы материального производства. Синий воротничок, занятый на фабрике или в мастерской. не является больше основным типом наемного работника. Белые воротнички (клерки и квалифицированные специалисты) начинают превалировать, причем быстрее всего растет спрос на специалистов и работников, обладающих технической квалификацией.
Люди, занимающие высшие этажи профессиональной сферы, специализируются на производстве информации и знаний. Имеется в виду производство и контроль так называемого кодифицированного знания (систематической, упорядоченной информации), которое является основным стратегическим ресурсом любого общества. Те, кто занимается созданием и распространением кодифицированного знания - ученые, специалисты-компьютерщики, экономисты, инженеры и разного рода квалифицированные специалисты - превращаются в ведущую социальную группу, заменяя в этом качестве промышленников и предпринимателей старой системы. В культуре наблюдается отход от "этики трудолюбия" в пользу более свободного и ориентированного на удовольствия стиля жизни. Дисциплинирующая функция работы, характерная для индустриализма, ослабевает в постиндустриальном обществе; люди обретают большую свободу для инноваций как в профессиональной, так и в частной сферах.

Насколько обоснованна точка зрения, что старый индустриальный миропорядок будет заменен постиндустриальным обществом? Несмотря на то, что данный тезис поддерживают очень многие, существуют серьезные причины, чтобы воспринимать его с известной долей осторожности 12). Эмпирические допущения, на которых основано понятие постиндустриального общества, вызывают следующие сомнения.

1. Мысль о том, что основой экономической системы становится информация, является следствием специфической и весьма спорной интерпретации сдвига в структуре занятости в сторону сферы услуг. Данная тенденция, сопровождающаяся падением занятости в других отраслях производства, восходит почти к началу самой индустриальной эпохи, так что явление это отнюдь не новое. С начала XIX века и промышленность, и сфера услуг - обе расширялись за счет сельского хозяйства, причем темпы роста в сфере услуг постоянно были выше, чем в промышленности. Синий воротничок, т. е. промышленный рабочий, фактически никогда не был самым распространенным типом наемного работника. В сельском хозяйстве и в сфере услуг занятость всегда была выше, причем существовала прямая зависимость между ростом сферы услуг и сокращением числа рабочих мест в сельском хозяйстве. Очевидно, что основное изменение было не в переходе от промышленности к услугам, а от сельского хозяйства к остальным видам занятости.

2. Сектор услуг чрезвычайно неоднороден. Деятельность в этой сфере не следует отождествлять с профессиями "белых воротничков", поскольку многие работы такого рода связаны с физическим трудом, например, служба на бензоколонке. В свою очередь, большинство "беловоротничковых" должностей практически не требуют специальной подготовки и в значительной мере механизированы. Это 604 относится к большинству офисных должностей низшего ранга, к обязанностям секретарей и клерков.

3. Многие "сервисные" операции - лишь часть процесса, общим итогом которого являются материальные продукты, и фактически их следует считать частью производства. Так, программист, занятый составлением программ для станков какой-нибудь промышленной фирмы, принимает непосредственное участие в процессе изготовления материальных благ. Анализируя сервисные профессии, Джонатан Гершани делает вывод о том, что более половины из них подобным образом связаны с производством13)

4. Бэлл высказывает предположение, что Соединенные Штаты дальше всего продвинулись на пути к постиндустриальному обществу, и в дальнейшем этим же путем последуют остальные. Кроме того, американская экономика уже давно отличается от экономики других индустриальных стран: в течение всего нынешнего столетия относительная доля занятых в сфере услуг в США была выше. Соотношение между сервисными и производственными профессиями в разных странах существенно варьируется и сегодня; многие страны, по всей вероятности, вообще никогда не станут такими же "сервисно-ориентированными", как Америка. То, что некоторые считают общей тенденцией, фактически может оказаться специфической чертой американского общества.

5. Никто не может с уверенностью судить о том, каковы будут долговременные последствия широкого распространения микропроцессорных систем и электронной коммуникации. В данный момент они интегрируются в промышленное производство, а не вытесняют его. Похоже, что технология такого рода будет очень быстро развиваться и охватывать все новые сферы социальной жизни. Однако любые оценки последствий этого влияния по-прежнему остаются лишь предположениями. Насколько наше общество уже сегодня живет за счет "кодифицированного знания" - также весьма неясно14).

6. В концепции постиндустриального общества преувеличивается роль экономического фактора в социальных переменах. Подобное общество описывается как итог экономических процессов, повлекших за собой изменения во всех остальных социальных институтах. Большинство сторонников постиндустриальной гипотезы почти не испытали влияния Маркса или же открыто его критиковали, однако их взгляды можно считать квазимарксистскими в том смысле, что экономические факторы в их подходе являются причиной социальных перемен.

Многое из того, что описали теоретики постиндустриальной ориентации, действительно отражает важные черты современной эпохи, однако не очевидно, что концепция "постиндустриального общества" - лучший путь для объяснения подобных процессов. Более того, сегодня политика и культура являются движущими силами перемен в не меньшей степени, чем экономика.

Капитализм и социализм

Какое будущее ожидает отношения между капитализмом и социализмом? Политические организации и партии, называющие себя "социалистическими", верят 605 в возможность строительства общества нового типа, которое преодолеет недостатки и Запада, и Востока. Насколько реалистичны подобные ожидания? Смогут ли социалистические идеалы вдохновлять социальные движения и в будущем? ("Социализм" в сложившемся понимании - более широкое понятие, чем "коммунизм", обозначающий идеи и движения, связанные с именами Маркса и Ленина, и воплотившийся в социальном строе СССР.)
Сторонники социализма считают его стадией, возникающей "после" либерально-демократических политических систем и капиталистических экономик западного типа. Они убеждены в том, что западные общества не способны достичь провозглашенных ими самими целей равенства и демократии вследствие своей ограниченности рамками капитализма. Так, правом участвовать в политической жизни формально обладает все население, но большая его часть не оказывает фактически никакого влияния на решения, затрагивающие их жизнь. Предполагается, что экономическая система основана на принципе "свободного предпринимательства", но это предположение почти бессмысленно, как утверждают социалисты, для большинства рабочего населения. Рабочие не имеют другого выбора, кроме как идти на работу к предпринимателям, чтобы добыть средства к существованию. На условия своего труда они тоже повлиять не могут, поскольку производственная демократия отсутствует.
Капиталистическая система способна создавать значительное богатство, однако, заявляют социалисты, распределяется оно крайне неравномерно, и среди общего изобилия мы неизменно обнаруживаем чрезвычайную нищету. Более того, для рыночной экономики характерны постоянные колебания экономической жизни, периоды оживления сменяются длительными периодами спада. В такие периоды безработица становится массовой, а производственные ресурсы часто находятся без движения.
Предполагается, что в социалистическом обществе эти проблемы могут быть решены путем создания более справедливого социального порядка и обеспечения более полного участия граждан в управлении. В большинстве моделей социалистического общества, несмотря на существенные различия между ними, присутствует комбинация производственной демократии и централизованного управления экономикой. Государственный контроль в экономической сфере необходим для компенсации колебаний экономической жизни и сбалансированного перераспределения общественного богатства. Широкая демократия, как в производственной, так и в политической сферах, является гарантией того, что государственная власть не используется для подавления личных свобод.

До начала двадцатого века социализм существовал как понятие - либо мечта, либо кошмар, в зависимости от точки зрения, - а не как реальность. Ни одна партия, находящаяся у власти, не претендовала на претворение социалистических идеалов. Однако за последние три четверти века ситуация чрезвычайно изменилась. Во многих регионах мира к власти пришли правительства, приверженные социалистическим идеалам. Речь идет не только о коммунистических партиях, но также о многих других, и, в частности, о социал-демократических партиях стран Западной Европы. Нужно заметить, что правительства, открыто назвавшие себя социалистическими, оказались повинны в ужаснейших событиях двадцатого века, например, в массовых убийствах и депортациях, осуществленных в Советском Союзе при Сталине. В свете этого опыта мы можем яснее представить обещания и ограничения социалистической мысли. 606
Ни в области экономического развития, ни в отношении либерализации своих политических систем индустриальные страны с централизованным политическим и экономическим руководством, в частности, страны Восточной Европы, не проявили себя успешно. Попытка заменить рыночные механизмы жестким централизованным планированием оказалась во многих отношениях безуспешной. По-видимому, централизованное управление сложной современной экономикой в принципе не может быть эффективным. Для оптимального распределения продукции и ресурсов необходимы рыночные механизмы. Более того, опыт показывает, что жесткое централизованное планирование, как правило, сопровождается политическим авторитаризмом.
Социалистическим странам третьего мира в ряде случаев удалось сделать для своих граждан больше, чем их несоциалистическим собратьям. Куба, например, имеет более высокие показатели грамотности, медицинского обслуживания и социального обеспечения, чем сравнимые с нею несоциалистические страны Южной Америки. Но хотя многие западные социалисты видят в Кубе пионера нового социального устройства, весьма немногое из них согласились бы сегодня с тем, что кубинский социализм - это приемлемый образец для индустриально развитых стран. Уровень экономического развития Кубы по-прежнему остается низким, она постоянно нуждается в экономических субсидиях, а свобода политических высказываний ограничена.
Что касается социал-демократических партий западных стран, то их наиболее радикальные планы не сбылись либо вследствие нежелания электората одобрить их идеи, либо вследствие противодействия со стороны бизнеса; однако в целом они по-прежнему пользуются серьезным влиянием. Именно им принадлежит основная заслуга в организации систем социального обеспечения и смягчения неравенства, порождаемого неконтролируемыми рыночными механизмами. Общества, в которых социалистические и лейбористские партии находились у власти долгое время, добились значительных результатов. Прекрасным примером является Швеция, в которой средний уровень доходов на душу населения выше, чем в Соединенных Штатах, а бедность практически искоренена. Тем не менее, в отношении экономических основ Швеция остается капиталистическим обществом. Дальнейшее развитие социализма в этой стране, скорее всего, обернулось бы авторитаризмом и гиперцен-трализмом на восточно-европейский манер 15). Характерное для Швеции сочетание экономического процветания, либерализма и социальной справедливости, по всей вероятности, есть следствие эффективного компромисса между социалистическими идеалами и капиталистическими механизмами,

События двадцатого века серьезно скомпрометировали идеи социализма, а в последние годы ему бросили вызов приверженцы правой ориентации. Представители этого крыла политического спектра не просто критикуют доктрины социализма как отрицающие личные свободы, но пытаются выдвинуть собственные позитивные альтернативы. С их точки зрения, путь к справедливому и свободному социально-политическому устройству идет через расширение сферы рыночных отношений - позиция, прямо противоположная традиционной аргументации социалистов. В свете дилемм, стоящих перед социализмом, а также изменений, описанных теоретиками постиндустриального общества, многие исследователи сегодня придерживаются мнения, что социалистические идеи уже не имеют значения для фундаментальных проблем нашего века; причем аргументы такого рода выдвигают авторы не только правой, но и левой ориентации.
Как относиться к подобным взглядам? Конечно, в ближайшем будущем социалистические партии и движения не только не исчезнут, но и сохранят свое влияние. Социализм является фундаментальной составляющей политического наследия Запада. Очевидно, и то, что в ближайшие годы идеи социализма будут все чаще подвергаться критическому осмыслению, причем не только их традиционными оппонентами из правых партий, но и сторонниками либеральных взглядов. По всей видимости, появятся новые группы и движения, которые займут заметное место в политических дебатах и баталиях. Они уже сейчас поднимают такие вопросы, которые не вписываются в традиционные споры об относительных преимуществах социализма и свободного капиталистического общества.
К этой категории относится и круг проблем, связанных с экологией окружающей среды. И правые, и левые едины в том, что экономический рост может продолжаться более или менее бесконечно, разногласия возникают лишь по поводу лучших средств достижения такого роста. Однако уже сейчас стало очевидным, что земные ресурсы конечны, а развитие промышленного производства нанесло невосполнимый ущерб окружающей среде. Экологические проблемы связаны не только с тем, как уменьшить вред, наносимый окружающей среде, но с самим образом жизни, взращенным индустриальным обществом. Если постоянный экономический рост как цель должен быть отвергнут, то человечество, возможно, окажется перед необходимостью создания новых социальных институтов. Разумеется, технологический прогресс непредсказуем, и, возможно, земных ресурсов хватит для глобальной индустриализации. Однако в данный момент это кажется маловероятным, и если третий мир будет ориентироваться на достижение жизненного уровня, хотя бы отчасти сравнимого с западным, без глобального перераспределения не обойтись.
Столь же фундаментальное значение имеют проблема гендерных различий и проблема насилия. Неравенство между мужчиной и женщиной коренится глубоко в основании всех человеческих культур, и достижение большего равенства между полами потребует значительных изменений существующих социальных институтов. Несмотря на многочисленные дебаты на эту тему, нет никаких очевидных проявлений того, что социализм особо озабочен разрешением проблемы пола. В значительной степени это относится и к попыткам осмысления угрозы, связанной с наращиванием вооружений и военной мощи. Вопрос о том как снизить, а в перспективе и вовсе исключить, риск ядерной конфронтации будет, безусловно, стоять на первом месте в 90-е годы и даже позднее. Темы, которые здесь были затронуты, не вписываются в традиционное противостояние "социалистического" и капиталистического" мировоззрений.

Мы можем двигаться или не двигаться к постиндустриальному обществу, однако мы, безусловно, переживаем период социального изменения, драматичного даже по стандартам последних двух столетий. Нам известны масштабы происходящих изменений, хотя их интерпретация по-прежнему остается неясной. На них оказывают влияние следующие факторы, отмеченные теоретиками постиндустриального подхода и другими исследователями: 608

1. Исключительно высокие темпы технологического обновления в сочетании с ростом использования информационной технологии и микроэлектроники;

2. Разрушение традиционных отраслей производства западной экономики, сопровождающееся перемещением основных мощностей промышленности на восток;

3. Дальнейшее вовлечение индустриальных обществ в единые глобальные связи;

4. Крупные сдвиги в сферах культуры и частной жизни, связанные с изменениями гендерных отношений;

5. Сохранение существенного неравенства между богатыми влиятельными индустриальными странами и бедными странами третьего мира;

6. В основе всего - зыбкий баланс между возможностью длительного глобального мира и ядерного конфликта, могущего уничтожить большую часть населения земли.

Пытаясь заглянуть через рубеж нынешнего века в следующий, мы не можем предвидеть, будет ли новое столетие отмечено мирным социальным и экономическим развитием или умножением глобальных проблем до такой степени, что человечество будет не в состоянии их разрешить. В отличие от первых социологов, творивших два столетия назад, мы прекрасно понимаем, что современная промышленность, наука и технология чреваты не только благими последствиями. Наш сегодняшний мир гораздо более многолюден и богат, чем когда-либо раньше. Мы можем управлять своей судьбой и перестраивать свою жизнь к лучшему в такой мере, что предыдущие поколения не могли себе даже представить; и в то же время мир вот-вот подойдет к ядерной и экологической катастрофе. Это говорится вовсе не для того, чтобы вызвать отчаяние и ощущение бессилия. Если социология и может нам что-то дать, так это осознание того, что автором всех социальных институтов является сам человек. Именно мы, люди, осознающие свои достижения и недостатки, творим свою собственную историю. Осознание неприглядных сторон сегодняшних социальных изменений не должно лишать нас реалистического взгляда, взгляда с надеждой на наше будущее.

1. Современный период, с XVIII века и по сегодняшний день, оказался свидетелем необычайного ускорения процессов перемен. За этот период, являющийся лишь крошечным отрезком мировой истории, совершилось больше событий, чем за все время предыдущего существования человечества.

2. Двумя выдающимися наиболее общими теориями, пытающимися объяснить социальные изменения, являются эволюционизм и исторический материализм. Обе концепции усматривают корни перемен во взаимодействии человека с материальной средой; обе не лишены серьезных недостатков.

3. Никакая "однофакторная" теория не может объяснить всех социальных перемен. Как правило, выделяется ряд важнейших факторов, влияющих на социальное изменение. Одним из них является приспособление к материальной среде, к числу других можно отнести политические, военные и культурные факторы. 609

4. Вполне возможно создание теорий, описывающих отдельные эпизоды социальных изменений. В качестве примера можно привести теорию Роберта Карнейро, посвященную возникновению традиционных государств.

5. Среди важных факторов современных социальных изменений можно перечислить рост промышленного капитализма, возникновение централизованных государств, индустриализацию войны, а также появление наук и "рационального", или критического, стиля мышления.

6. Одна из точек зрения связана с идеей постиндустриального общества. Согласно этой концепции, старый индустриальный порядок отходит в прошлое, на его месте рождается новый социальный порядок, основанный на знании и информации. В этой теории недооценивается степень включенности обслуживающего труда в производство и слишком большое место отводится экономическим факторам.

7. Традиционные дебаты сторонников свободного рыночного капитализма и социализма неожиданно устарели. На передний план выходят новые вопросы, которые не вписываются и не решаются в рамках традиционных для политической теории позиций.

Основные понятия

социальные изменения постиндустриальное общество
социальный эволюционизм

Важнейшие термины

исторический материализм адаптация
дифференциация производственные силы
социал-дарвинизм диалектическая интерпретация
изменений
однолинейная эволюция эпизоды изменений
мультилинейная эволюция экология окружающей сред

Paul Ekins. A New World Order. London, 1992. Обсуждение процесса изменений, происходящих в современном мире. Особое значение придается движениям снизу.
Francis Fukuyama. The End of History and the Last Man. London, 1992. Наиболее дискуссионная работа, в которой доказывается, что современное положение обусловлено альтернативой между капитализмом и либерализмом.
Margaret A. Rose. The Postmodern and Postindustrial: a Critical Analyses. Cambridge, 1991. Историческое и критическое пособие к дебатам по поводу постмодернизма и постиндустриального общества.

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
гидденс социология электронные книги по социологии

# data[].attributes.attachment_link.title
Гидденс Э. Социология

# data[].attributes.attachment_link.description
Гидденс Э. Социология Альтернативы социализму Влияние политики Культурные факторы - электронные книги по социологии

# data[].attributes.body
https://scepsis.net/library/id_641.html

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Нейл Смелзер

# data[].attributes.attachment_link.title
Глава 20. Социальные и культурные изменения // Нейл Смелзер

# data[].attributes.attachment_link.description
Глава 20. Социальные и культурные изменения // Нейл Смелзер

# data[].attributes.attachment_caption
Книга заставляет задуматься о том, правильно ли ставить эксперименты на людях, имеем ли мы право на это, и как общество воспринимает людей, не похожих на других, будь ты идиот или гений.

# data[].attributes.headline
Цветы для Элджернона

# data[].attributes.subject
Цветы для Элджернона

# data[].attributes.body
http://loveread.ec/read_book.php?id=3436&p=1

# data[].attributes.body
What I think about when I say goodbye to my beloved dying pet | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.title
What I think about when I say goodbye to my beloved dying pet | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
Although it felt more like bereavement for a person than the loss of a thing, the death of a pet isn’t exactly like either

# data[].attributes.headline
"Правила социологического метода" Э.Дюркгейм

# data[].attributes.subject
"Правила социологического метода" Э.Дюркгейм

# data[].attributes.body
3.1 Рост населения больших городов.
3.2 Миграция  населения
3.3 Связь миграции населения с урбанизацией
3.4 Поведение общества с данными процессами

# data[].attributes.headline
Как технологии влияют на традиционные социальные практики?

# data[].attributes.subject
Как технологии влияют на традиционные социальные практики?

# data[].attributes.body
Как технологии влияют на традиционные социальные практики? — все самое интересное на ПостНауке (postnauka.ru)

# data[].attributes.attachment_link.title
Как технологии влияют на традиционные социальные практики? - все самое интересное на ПостНауке

# data[].attributes.attachment_link.description
Социолог Денис Сивков о взаимодействии с гаджетами, цифровом серфинге и "принципе мембраны"

# data[].attributes.body
Mind map

# data[].attributes.attachment_link.title
Abstract Modern Connection Diagram Mind Map

# data[].attributes.body
Источник
https://articlekz.com/article/10796?ysclid=levwc9aoop373540969

# data[].attributes.body
Источник
https://ia-centr.ru/experts/iats-mgu/demograficheskoe-razvitie-kazakhstana-sostoyanie-i-perspektivy/?ysclid=levx7g39k9837371325

# data[].attributes.body
7.1 Виды общественных движений
7.2 Коллективное поведение и социальные движения
7.3 Психология протестов

# data[].attributes.body
https://www.grandars.ru/college/sociologiya/prichiny-socialnyh-dvizheniy.html

https://www.youtube.com/watch?v=y7YPTD7QwR4

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Виды социальных движений

Организованные коллективные усилия, которые способствуют или препятствуют социальным изменениям, представляют собой социальные движения. По определению Д. Делла Порта и М. Диани, социальные движения представляют собой "неформальные сети, базирующиеся на разделяемых всеми их участниками ценностях и солидарности, мобилизующие своих участников по поводу конфликтных проблем посредством регулярного использования различных форм протеста".

Социальные движения - это неинституциональный тип коллективного действия, и соответственно их не следует смешивать с социальными институтами. Социальные институты - это устойчивые и стабильные образования, а социальные движения имеют неопределенный временной цикл, они нестабильны, при некоторых условиях легко распадаются. Социальные институты призваны поддерживать систему социальных отношений, общественный порядок, а социальные движения не имеют устойчивого институционального статуса, большинство членов общества относится к ним равнодушно, а некоторые даже с неприязнью.

Социальные движения представляют собой особую разновидность социальных процессов. Все социальные движения начинаются с чувства недовольства существующим социальным устройством. Объективные события и ситуации создают условия для понимания несправедливости существующего положения вещей. Люди видят, что власти не принимают мер, чтобы изменить ситуацию. При этом существуют определенные эталоны, нормы, знание того, как должно быть. Тогда люди объединяются в общественное движение.

В современном обществе можно выделить различные социальные движения: молодежные, феминистские, политические, революционные, религиозные и др. Общественное движение может быть структурно не оформлено, в нем может не быть фиксированного членства. Это может быть стихийное кратковременное движение или общественно-политическое движение с высокой степенью организованности и значительной продолжительностью деятельности (из них рождаются политические партии).

Рассмотрим такие социальные движения, как экспрессивные, утопические, революционные, реформаторские.

Экспрессивные движения

Участники таких движений с помощью особых ритуалов, танцев, игр создают мистическую реальность, чтобы практически полностью отделиться от несовершенной жизни общества. К ним можно отнести мистерии Древней Греции, Древнего Рима, Персии и Индии. Сейчас экспрессивные движения наиболее ярко проявляются в среде молодежи: в объединениях рокеров, панков, готов, эмо, байкеров и т.д. с их попытками создать свою субкультуру. Как правило, взрослея, молодые люди - участники этих движений - получают профессию, работу, обзаводятся семьей, детьми и в конце концов становятся рядовыми обывателями.

К экспрессивным движениям относят и разного рода монархические объединения в России, движения ветеранов войны. Общей основой в подобных объединениях служат традиции прошлого, реальные или воображаемые подвиги предков, стремление идеализировать старые обычаи и стиль поведения. Обычно эти безобидные объединения заняты воспоминаниями и созданием мемуаров, однако именно они при определенных условиях могут побудить пассивное до этого население к действиям, могут стать промежуточным звеном между неполитическими и активными политическими движениями. В процессе этнических конфликтов они могут играть чрезвычайно негативную роль.

Утопические движения

Уже в античности Платон пытался описать будущее совершенное общество в своем диалоге "Государство". Впрочем, попытки философа создать такое общество не увенчались успехом. Движения первых христиан, которые были созданы на основе идей всеобщего равенства, оказались более жизнестойкими, так как их члены не стремились к личному счастью и материальному благополучию, а желали создать идеальные отношения.

Светские "совершенные" общества стали появляться на земле с тех пор, как в 1516 г. английский гуманист Томас Мор написал свою знаменитую книгу "Утопия" (слово "утопия" (греч.) можно понимать и как "место, которого нет" и как "благословенная страна"). Утопические движения возникали как попытки создать на земле идеальную социальную систему с добрыми гуманными людьми и справедливыми общественными отношениями. Мюнстерская коммуна (1534), коммуны Роберта Оуэна (1817), фаланги Шарля Фурье (1818) и многие другие утопические организации быстро распадались по многим причинам, и прежде всего из-за недооценки естественных качеств человека - желания достичь жизненного благополучия, стремления реализовать свои способности, работать и получать за это адекватное вознаграждение.

Однако нельзя недооценивать и желание людей изменить условия, в которых они живут. Это особенно относится к группам, члены которых считают существующие отношения несправедливыми и в связи с этим стремятся решительно изменить свое социальное положение.

Революционное движение

Революция - это неожиданное, стремительное, часто насильственное, кардинальное изменение социальной системы, структуры и функций основных социальных институтов. Революцию следует отличать от верхушечного переворота. "Дворцовые" перевороты совершают люди, стоящие у руля правления, они оставляют неизменными

социальные институты и систему власти в обществе, заменяя, как правило, только первых лиц государства.

Обычно революционное движение развивается постепенно в атмосфере всеобщей социальной неудовлетворенности. Выделяются следующие типичные стадии развития революционных движений:

накопление социальной неудовлетворенности в течение ряда лет;

появление мотивов к активным действиям, восстанию;

революционный взрыв, вызванный колебаниями и слабостью правящей верхушки;

выход на активные позиции радикалов, которые захватывают

власть и уничтожают оппозицию; о период режима террора;

возврат к спокойному состоянию, устойчивой власти и некоторым образцам прежней предреволюционной жизни.

Именно по такому сценарию протекали все наиболее значимые революции.

Реформаторское движение

Реформы проводятся с целью исправить дефекты существующего социального порядка в отличие от революции, цель которой - разрушить всю социальную систему и создать принципиально новый социальный порядок, радикально отличающийся от прежнего. Исторический опыт свидетельствует, что своевременно проведенные необходимые реформы часто предотвращают революцию, если основой для социальных реформ выступают интересы населения. Там, где тоталитарное или авторитарное правление блокирует движение реформ, единственным способом устранения недостатков социальной системы становится революционное движение. В традиционно демократических странах, например Швеции, Бельгии, Дании, радикальные движения имеют мало сторонников, в то же время в тоталитарных режимах репрессивная политика постоянно провоцирует революционные движения и беспорядки.

Стадии социального движения

В любом социальном движении при всех особенностях, обусловленных спецификой страны, региона, народа, выделяют четыре одинаковые стадии: начального беспокойства, возбуждения, формализации, последующей институционализации.

Стадия беспокойства связана с возникновением у населения неуверенности в завтрашнем дне, чувства социальной несправедливости, с ломкой системы ценностей и привычных норм поведения. Так, в России после событий августа 1991 г. и официального введения рыночных механизмов миллионы людей оказались в непривычной обстановке: без работы, без средств к существованию, без возможности в рамках традиционной идеологии оценить ситуацию, когда подверглись эрозии устоявшиеся нормы морали, права, стали изменяться ценности. Это привело к возникновению сильного социального беспокойства у значительной части населения и создаю предпосылки для формирования различных социальных движений.

Стадия возбуждения наступает, если на стадии беспокойства люди начинают связывать ухудшение своего состояния с реальными социальными процессами в такой степени, что у них возникает потребность в активных действиях. Сторонники движения собираются вместе для обсуждения существующего положения. На стихийно возникающих митингах произносятся речи, выдвигаются ораторы, которым лучше других удается сформулировать волнующие всех проблемы, агитаторы и, наконец, лидеры с идеологическим организационным талантом, которые обозначают стратегию и цели борьбы и превращают массы недовольных в эффективное социальное движение. Стадия возбуждения весьма динамична и быстро заканчивается либо активными действиями, либо потерей у людей всякого интереса к этому движению.

Социальное движение, которое пытается добиться коренных изменений в обществе, обычно в той или иной мере организовано. Если энтузиазм возбужденных масс не упорядочен и не направлен на достижение определенных целей, начинаются стихийные уличные беспорядки. Поведение возбужденной толпы непредсказуемо, его итогом становится разрушение: люди поджигают автомобили, переворачивают автобусы, бросают камни в полицейских, выкрикивают угрозы. Так иногда ведут себя футбольные фанаты, провоцируя своих оппонентов. При этом возбуждение обычно быстро проходит и о каком-либо организованном и длительном по времени движении не может быть и речи.

На стадии формализации происходит оформление движения (структуризация, регистрация и т.д.), появляются идеологи для его теоретического обоснования, формулирования четких и ясных целей и задач. Через агитаторов населению разъясняют причины создавшегося положения, перспективы самого движения. На этой стадии возбужденные массы превращаются в дисциплинированных представителей движения, которые имеют более или менее реальную цель.

На стадии институционаяизации социальному движению придается завершенность и определенность. Движение вырабатывает определенные культурные образцы с разработанной идеологией, структурой управления, собственной символикой.

Социальные движения, достигшие своей цели, например получившие доступ к государственной власти, превращаются в социальные институты или организации. Многие движения распадаются под влиянием внешних условий, внутренних слабостей.

Причины возникновения социальных движений

Почему в одном обществе возникают социальные движения, бурлит революционная деятельность, появляются беспорядки, а другое общество живет без значительных потрясений и конфликтов, хотя там также есть богатые и бедные, правящие и управляемые? По-видимому, однозначного ответа на данный вопрос не существует, поскольку действует множество факторов, в том числе цивилизационных.

В экономически развитых, демократически устроенных обществах большинство населения испытывает чувство относительной безопасности, стабильности, равнодушно к изменениям в общественной жизни, не хочет присоединяться к радикальным социальным движениям, поддерживать их, а тем более участвовать в них.

Для изменяющихся нестабильных обществ более характерны элементы социальной дезорганизации, состояние аномии.

Если в традиционных обществах человеческие потребности удерживаются на достаточно низком уровне, то с развитием цивилизации свобода личности от традиций, коллективных нравов и предрассудков, возможностьличного выбора занятий и способов действия резко расширяются, но одновременно возникает состояние неопределенности, сопровождающееся отсутствием твердых жизненных целей, норм и образцов поведения. Это ставит людей в двойственное социальное положение, ослабляет связь с конкретной группой и со всем обществом, что ведет к росту случаев отклоняющегося поведения. Особой остроты аномия достигает в условиях свободного рынка, экономических кризисов и неожиданных перемен социально-политических постоянных факторов.

Американский социолог Р. Мертон у членов такого рода нестабильных обществ подметил некоторые основные социально-психологические черты. В частности, они полагают, что те, кто управляет государством, равнодушны к желаниям и стремлениям его рядовых членов. Рядовому гражданину кажется, что он не может достичь своих основных целей в обществе, которое видится ему непредсказуемым и беспорядочным. У него растет убеждение в том, что невозможно рассчитывать на какую-либо социальную и психологическую поддержку институтов данного общества. Комплекс чувств и мотивов такого рода можно рассматривать как современную разновидность аномии.

В этих случаях людям присущи установки на социальные изменения. Данные установки становятся основой формирования движений, которые вызывают контрдвижения, тождественные по направленности, но противоположные по ценностям. Движения и контрдвижения всегда сосуществуют там, где представлены группы с разными интересами и целями.

Наиболее эффективной формой предупреждения столкновения социальных движений с противоположными целями является устранение его причин на разных уровнях.

На общесоциальном уровне речь идет о выявлении и устранении экономических, социальных и политических факторов, которые дезорганизуют общественную и государственную жизнь. Перекосы в экономике, разрыв в уровне и качестве жизни больших групп и слоев населения, политическая нестабильность, неорганизованность и неэффективность системы управления служат постоянным источником крупных и мелких, внутренних и внешних конфликтов. Чтобы предупредить появление радикальных движений, необходимо последовательно проводить социальную, экономическую, культурную политику в интересах всего общества, укреплять правопорядок и законность, содействовать повышению духовной культуры людей. Указанные меры - это общая "профилактика" любых социально негативных явлений в обществе, в том числе конфликтных ситуаций. Восстановление и укрепление законности, изживание "субкультуры насилия", характерной для многих слоев населения, все, что может способствовать сохранению нормальных деловых отношений между людьми, укреплению их взаимного доверия и уважения, предупреждает возникновение радикальных и экстремистских движений, а если они уже образовались, способствует смягчению их позиций до приемлемого для общества уровня.

Таким образом, социальные движения можно определить как совокупность протестных действий, направленных на поддержку социальных изменений, "коллективную попытку осуществить общие интересы или добиться общей цели посредством коллективного действия вне рамок установленных институтов" (Э. Гидденс). Важную роль в развитии общества сыграли экспрессивные, утопические, революционные и реформаторские социальные движения. Практика показывает, что, достигая своей цели, социальные движения прекращают существование в качестве собственно движений и преобразуются в институты и организации.

# data[].attributes.attachment_link.title
Социальные движения, их виды и причины возникновения

# data[].attributes.attachment_link.description
Организованные коллективные усилия, которые способствуют или препятствуют социальным изменениям, представляют собой социальные движения. По определению Д. Делла Порта и М. Диани, социальные движения представляют собой "неформальные сети, базирующиеся на разделяемых всеми их участниками ценностях и солидарности, мобилизующие своих участников по поводу конфликтных проблем посредством регулярного использования различных форм протеста".

# data[].attributes.body
https://publications.iom.int/system/files/pdf/final-wmr_2020-ru.pdf

# data[].attributes.body
https://strategy2050.kz/ru/news/demografiya-v-rk-kak-rozhdaemost-vliyaet-na-razvitie-strany/

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
В современном мире часть развитых стран переживают демографический кризис, а другая часть предпринимает попытки избежать этого или минимизировать отрицательный эффект посредством реализации государственных программ по стимулированию рождаемости и привлечения мигрантов. Большая часть развитых стран столкнулась с двумя взаимосвязанными глобальными вызовами - это сокращение рождаемости и старение населения. За счет улучшения здравоохранения, качества продуктов питания увеличивается продолжительность жизни населения, при этом сокращение рождаемости в стране приводит к старению большей части населения, тем самым увеличивается нагрузка на бюджет государства за счет увеличения расходов на здравоохранение и выплату пенсий.

Как утверждают демографы, суммарный коэффициент рождаемости должен быть по 2,2 на каждую женщину, это позволит поддерживать стабильность в стране. Однако, когда этот коэффициент падает или остается ниже уровня 2,1, то в конце концов наступит период, когда численность населения страны начнинает снижаться.

В 2017 году коэффициент рождаемости Соединенных штатов Америки был 1,76 при средней продолжительности жизни 78 лет. Большинство женщин становятся мамами в возрасте 35 лет и старше. Похожая ситуация в Испании, Великобритании, Сингапуре и других странах. В Южной Кореи правительство в борьбе с "бэби кризисом", выплачивает денежные выплаты на второго и последующих детей, аналогичные выплаты с целью стимулирования рождаемости производятся в России и других странах.

На снижение рождаемости в развивающихся и развитых странах мира влияют такие факторы как доступность контрацепции; урбанизация, которая влияет на решение отложить рождение ребенка на более поздний срок; образованность и стремление к карьерному росту у женщин.

Имеются страны, где коэффициент рождаемости высокий, зачастую это страны Африканского региона, где на одну женщину приходится от 5 детей и больше, это Республика Нигер, Чад, Сомали и другие.

В 2020 году, по данным мирового атласа Knoema, коэффициент рождаемости в Республике Казахстан составил 2,7 на каждую женщину. Это достаточно неплохой коэффициент для страны, который позволяет поддерживать стабильность в стране, однако есть такие факторы как детская смертность, эмиграция населения за границу, что отрицательно сказывается на демографии страны.

По данным Бюро национальной статистики Агентства по стратегическому планированию и реформам Республики Казахстан, суммарный коэффициент рождаемости на одну женщину немного выше, чем указано на сайте Knoema (погрешность в 0,02). Тем не менее, мы видим, что ежегодно количество суммарный коэффициент рождаемости на одну женщину в городской местности увеличивается. Это связано с урбанизацией, а также на это влияет осознанность семей иметь двоих - троих и более детей.

По предварительным данным Бюро национальной статистики Агентства по стратегическому планированию и реформам Республики Казахстан, за январь-декабрь 2020 года в стране зарегистрировано 425,6 тысяч родившихся, что на 22,6 тысяч человек или на 5,6% больше, чем за соответствующий период 2019 года, и на 8,5 тысяч человек или на 2% больше, чем в 1987 году (предыдущий рекорд числа родившихся - 417,1 тысяч человек). Из 245,6 тысяч родившихся, 58,4% в городской местности и 41,6% сельской местности. Доля первых рождений у женщины составила 26,8%, вторых - 24,7%, третьих - 22,2%, четвертых - 15,9%, пятых и более - 10,4%. Более половины всех родившихся зарегистрировано в 6-ти регионах страны: в Туркестанской (14,4%), Алматинской областях (12,7%), г. Алматы (8,3%), г.Шымкент (7,4%), г.Нур-Султан (7%) и Жамбылской (6,9%) области.

Как отмечают некоторые эксперты, на это повлиял локдаун, введенный в марте прошлого года, отчасти это касается детей, рожденных раньше доношенного срока. Однако полную картину влияния карантина в виде повышения рождаемости мы увидим по данным за января-марта текущего года.

К одним из факторов, повлиявшим на повышение рождаемости и осчастливившим не одну семью, можно отнести увеличивающиеся количество центров оказывающих Экстракорпоральное оплодотворение (ЭКО), а также квоты, выделяемые государством на данную процедуру. В текущем году по поручению Президента Касым - Жомарт Токаева в рамках специальной программы "Аңсаған сәби" квоты увеличили до 7000, что также положительно скажется на повышении рождаемости в стране в ближайшие два года. Если пять-десять лет назад казахстанские семьи не обращались в такие центры в ввиду культурных, ментальных и религиозных убеждений, а также не информированности населения о возможностях ЭКО. На сегодняшний день необходимость в Экстракорпоральном оплодотворении может коснуться каждую шестую семью.

Глава государства понимая, что на рождаемость, а именно на здоровье рождаемых детей влияет и оснащенность родильных домов передовым оборудование и высококвалифицированными сотрудниками, на расширенном заседании Правительства РК 26 января текущего года поручил Правительству совместно с акимами регионов и с привлечением профессионального сообщества провести инвентаризацию всех организаций здравоохранения. Также сделать акцент на службах родовспоможения и реанимации и принять меры по их оснащению медицинским оборудованием, лекарствами и медизделиями. Это позволит снизить материнскую смертность в Казахстане, а также позволит роженицам в будущем рожать еще детей.

Рождение ребенка для любой семьи - это счастье, и финансовая нагрузка, ложащееся на семью. В Казахстане предусмотрены выплаты и пособия в связи с рождением ребенка, для всех женщин. Это фиксированное государственное единовременное пособие в связи с рождением ребенка. Которая составляет на первого, второго и третьего ребенка - 38 МРП (110 846 тенге), на четвертого и более детей - 63 МРП (183 771 тенге). Также для неработающих женщин предусмотрено ежемесячное социальное пособие по уходу за ребенком по достижении им одного года от 16 801 до 25 961 тенге в зависимости от очередности рожденного ребенка. Для работающих женщин помимо фиксированного государственного единовременного пособия предусмотрена единовременная социальная выплата на случаи потери дохода в связи с беременностью и родами, усыновлением (удочерением) новорожденного ребенка (детей), выплата зависит от заработной платы которую получала женщина, максимально сумма составляет 1 124 550 тенге; и ежемесячная социальная выплата на случай потери дохода в связи с уходом за ребенком по достижении им возраста одного года также зависит от получаемого дохода до выхода в декрет и не может быть более 119 000 тенге.

В связи с глобальными демографическими изменениями последних десятилетий, в будущем мир ждут масштабные демографические изменения, что подтверждают прогнозы ООН по народонаселению до 2100 года, опубликованному в 2019 году. По прогнозу в Казахстане будет проживать около 28 млн человек, коэффициент рождаемости будет в пределах 2 - 2,25. Подобная картина коэффициента рождаемости прогнозируется практически во всех странах, кроме некоторых стран Африканского региона, там она немного выше. Соседней стране - России - грозит демографический спад численности населения, однако правительство России реализует различные программы по стимулированию рождаемости в стране (материнский капитал) и государственная программа по оказанию содействия добровольному переселению в Российскую Федерацию соотечественников, проживающих за рубежом.

Еще исторически мы знаем количественная численность населения, равномерно распределенная по возрасту, позволяла государству развиваться, конкурировать и защищать свои интересы. В современном мире многие развитые страны столкнулись с возрастным кризисом населения, когда пожилых людей все больше, что оказывает нагрузку, как на здравоохранение, так и на социальные выплаты, а также грозит экономическому развитию страны. Казахстану как молодому, развивающемуся государству необходимо серьезно отнестись к данному вопросу, несмотря на средний коэффициент рождаемости, необходимо улучшать и обновлять медицинское оборудование, повышать квалификацию медицинского персонала с целью уменьшения численности детской и материнской смертности. Обратить внимание на улучшение качества жизни населения, которое можно достигнуть в совокупности со следующими факторами: хорошая экология, качественные продукты питания и прогрессивная система здравоохранения.

Как мы видим все взаимосвязано, нельзя утверждать, что проблему демографии решит только медицина. Необходимы соответствующие выплаты, позволяющие семьям, имеющим новорожденных детей, не ущемляться в финансовом плане, что в будущем может сказаться на их желании заводить еще детей. Стране необходима работоспособная программа демографического развития, которая не только простимулирует рождаемость, но и обеспечит достойный уровень жизни населения всех поколений.

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
демография в рк: как рождаемость влияет на развитие страны | strategy2050.kz

# data[].attributes.attachment_link.title
Демография в РК: как рождаемость влияет на развитие страны

# data[].attributes.attachment_link.description
Человеческий капитал всегда играл ключевую роль для устойчивого развития страны. Для любой страны в рамках защиты ее целостности, сохранения ее культуры и истории необходим положительный прирост населения. Казахстан обладает значительной территорией, однако является и одной из малочисленных стран мира. В связи с этим Казахстану важен демографический прирост для развития страны в целом.

# data[].attributes.body
https://aeon.co/essays/how-india-deludes-itself-that-caste-discrimination-is-dead

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
The working-class individual is squeezed from both sides: from the top down and from the ground up, both from without and from within. The cost of negotiating this double bind is, for many, a period of estrangement - from oneself, or from others - and turmoil. I experienced this bind first-hand, while growing up, swotty and desperate to 'get out', on the large, 1960s-built council estate just outside Birmingham where I attended primary and secondary school.

As a body of schoolchildren, we were insulted by the education we received, in a half-empty school that was falling down, in a society which itself, in the late 1980s and early 1990s, appeared to be falling down. We spent our formative years being insulted and we knew it. Individual teachers didn't insult us. Many of them took us seriously, or at least as seriously as we were able to tolerate: the problem was that we couldn't or wouldn't take ourselves seriously. The conditions in which we were expected, and were trying, to form ourselves and our futures didn't warrant it. The institution, the set-up, the joke of it, was the insult.

My childhood experience was not an isolated one: rather it was typical of a deeply - and increasingly - divided society. In the fields of sociology of education, epidemiology, demographics and human geography, the facts and processes of widening inequality are exposed for all to see. Yet groundbreaking research by the likes of geographer Danny Dorling, epidemiologist Michael Marmot, and the sociologists Diane Reay and Andrew Sayer, among countless others, goes under-reported in the mass media and disregarded by policymakers - in all likelihood because their evidence shows up the true extent of the damage caused by high levels of economic and social inequality.

What is social science research for, if not to help us to improve lives? Evidence-based policy-making ought to be a fact of government rather than an intriguing concept, yet since 2010 there has not even been a Chief Social Scientist to advise the UK government of the latest research and to ensure that the most pertinent findings influence legislation. In February last year, the House of Lords Science and Technology Select Committee called for the restoration of the post, citing 'the all-pervasive importance of social science advice to policy-making in all departments'. The post remains empty.

It's not that there's no popular appetite for such bitter-tasting fare: Richard Wilkinson and Kate Pickett's book The Spirit Level, thick with graphs and jaw-dropping statistics on inequality, was a best-seller when it was published in 2009, and still sells healthily four years on, while Michael Marmot's Status Syndrome (2004) also found a major publisher, Bloomsbury, a few years earlier. Yet it's probably true to say that the more inconvenient the truths unearthed by social science researchers, the less likely they are to receive wide exposure.

Danny Dorling is arguably the preeminent social scientist of his generation, bringing together the disciplines of geography, sociology, and epidemiology to create a troubling portrait of Britain as it becomes ever more polarised through region and neighbourhood. In his book Identity in Britain: A Cradle-to-Grave Atlas (2007) - published by the academic imprint Policy - Dorling and his co-author, Bethan Thomas, report that there is not a single large neighbourhood in the UK in which under-fives from the highest social class mix socially with children from the classes below.

They also found that young people from some high-income neighbourhoods were 50 times more likely to attend an elite university than those in low-income areas, while there were some areas from which (at 2007) not a single young person attended an elite university. Dorling sees these figures as a symptom of widening economic inequality between rich and poor areas, in which resources - in the form of good-quality public amenities such as schools, surgeries and libraries, and a safe living environment - are overwhelmingly concentrated in the former.

Against this backdrop of structural stagnation in British society, reflected in the gap in opportunity between those in better-off and worse-off areas, is the more subtle, yet arguably more profound, impact of social class as it's experienced - as it's felt - by those seeking to improve their fortunes through education, or moving upwards through the labour market.

Will Atkinson, a sociologist at Bristol University whose work examines the relationship between class and education, has found that for all the UK Government's Big Society spin - the claim that 'we're all in this together' - there is still a deep class bias to how people get on, which in turn underpins their confidence to embark on the escalator of economic and social mobility, how far they feel entitled to ascend and, of course, whether they can manage to get on the escalator in the first place.

Some, of course, will regard the very idea of climbing a ladder away from one's roots towards a supposedly elevated position as insulting and deferential. As with anything to do with class relationships, the politics of social mobility are tricky and sensitive to negotiate. Yet advocates on the political right and centre continue to promote social mobility as a panacea for inequality.

The instruction, the injunction, at home was to pretend that nothing had changed - that it was important to defer or deny your full capabilities

Social mobility is, by its nature, an ideal of improvement for the individual, not society as a whole, and creates an intolerable tension for individuals caught up in its demands. This pressure is especially visible in the field of education, where the state, operating under the guise of neighbourhood schools, informs working-class schoolchildren that they must reject the values of their parents and community if they can ever hope to be a worthy part of society.

Back in the 1950s, the sociolinguist Basil Bernstein argued that working-class and middle-class people communicated in such entirely different terms that the former were tacitly disadvantaged by an education system that valued abstract learning over the affirmation of shared experience. One style was not superior to the other in his view; it's simply that schools and teachers often unwittingly reinforced the idea that a child must get rid of one in order to learn the other.

Analysing the way in which working-class and middle-class people used language in everyday situations, Bernstein, who worked at the Institute of Education in London, realised that working-class speech focused on describing acts as they were taking place or, if they took place in the past, as if they were taking place in the present. Working-class speech aimed to include you, the listener, in the flow of the telling, whereas middle-class speech gravitated towards classifying and contextualising events: it aimed to assert the speaker's presence and significance at the centre of the story.

Working-class speech, in my experience, is fragmentary by nature. By sticking with the description of individual events rather than unifying them into a larger narrative, you accept the contingency of things, as it might all change by tomorrow, and because what you've said is only likely to have significance in the specific context in which you said it. Middle-class speech, by contrast, smacks of grandeur, because it seeks to place feelings and events in a more universal context, with the inference that the speaker and his perceptions matter in the greater scheme of things.

What gives middle-class speech its power, you might argue, is not its 'formality', as Bernstein describes this 'elaborated' code (in opposition to the 'informal' or 'restricted' code of working-class speech), but its ability to translate material security into security of the self. It affirms the greater effect that the middle-class person tends to have on the world.

Sociologists of education including Diane Reay and Gillian Evans in the UK, and Annette Lareau in the US, have argued that, while working-class parents continue to nurture their children according to an idea that their personalities are inherent, and therefore neither possible nor desirable to change, teachers enter children's lives at the age of five and demand change according to a set of external values based on character-building and the continual development of skills. In other words, teachers expect children not only to take part in forming their own futures, but to be aware of how they are doing it.

As Reay and her co-researchers said in their 2008 study of working-class young people entering higher education, 'students tend to choose a university with which they feel comfortable, where there are "people like us"'.

We were atomised at school, and I wonder whether that was the case because school became an extension of our atomised families, detached from the city, full of troubles and worry, ingrained with insecurity

They compared four universities. 'Midland' and 'Southern' were two Russell Group institutions chosen for their sample. The less prestigious 'Eastern' and 'Northern' provided a setting for degree-level study which was 'characterised by continuity rather than ... change and transformation', and which 'often lulls working-class students into a sense of security and symmetry', providing a comfort zone in which the working-class students felt they were accepted.

This often involved carrying over from school into higher education a sense - a stance, maybe - of not caring too much, that working-class disdain for 'keenness' still serving to keep the group members in line with each other. Working-class students at these colleges quickly learnt to keep quiet about loving their subject. 'I really don't want to be the clever one or the swot,' said Kylie, a history student at 'Northern' who found that she fitted in 'socially, totally' but not 'academically'. Conversely, on her forthcoming Masters course at a Russell Group university, she expected she would 'fit in fine academically but won't fit in at all socially'.

At the elite 'Southern' university, by comparison, students came in three dispositions, according to a working-class law student: 'geeky, geekier and even more geeky'. Those who applied to the university tended to be the students who were long-used to standing out on account of their studiousness, and therefore had the hide to withstand social slights. But this resilience created problems of its own: one working-class student at 'Southern' told the researchers that she had learnt not to mention anything pertaining to university life when visiting her mother back home: 'It's just like, don't go there.'

The instruction, the injunction, at home was to pretend that nothing had changed - that it was important to defer or deny your full capabilities - in order not to offend or belittle the person left behind. The potential for offence was felt in both directions: in order to remain equal in the mother's eyes, the student and her mother had to remain on the same experiential and educational plane.

My own experiences at school suggested that there are some children who want to learn, and some who don't, and that if they don't then they will suffer from their inattention some way down the line. I wanted to do nothing else but learn, which pleased my teachers, who channelled extra energy into helping me to learn more.

There were many other pupils, particularly girls, who showed a strong, but less desperate and obsessive desire to learn, but who were helped by their parents and by their teachers to identify with and develop skills more suited to their obvious fate, which was to work in routine jobs for a few years before setting up home and having children.

Some girls, on the other hand, had so little desire to learn, it appeared, that they took only subjects such as Hair and Beauty or Child Development: provided by the teachers for those whose entire worlds, they assumed, would be focused on the procurement of male approval and then on the raising of children. This is what girls expected of themselves at 14, and what they were wholeheartedly invited to do: to put an end to other likely possibilities right there.

They'd already learnt not to take themselves seriously - and no one, any longer, expected that they should. It might be that class had nothing to do with it, but I find that difficult to believe. We were atomised at school, and I wonder whether that was the case because school became an extension of our atomised families, detached from the city, full of troubles and worry, ingrained with insecurity. Whether we were aware of it or not, we came into the classroom full of anxieties which we had learnt to ignore, and we were supposed just to get on with it.

If you could learn in a school, like ours, which had 600 unfilled places - effectively an abandoned school - then you could convince yourself that hard work and merit alone would bring you success, and no one would step in to correct you. On the other, better-off side of the borough, meanwhile, kids like me were ten-a-penny, and they filled the sixth-form colleges and, after that, universities, without anyone passing comment on their 'willingness to learn'. But everything I did, intentionally or not, was in opposition to what everyone else did, and this knowledge became a reward in itself. I could say, I'm different, me, and that's not only all right, but better than being like everyone else.

As Dorling reports, there is some evidence that living conditions eased somewhat in Britain during the Labour Government era of high public spending, and that, during this period, working-class people began slowly to make up the losses of previous generations through improved access to further and higher education. For many, the idea of 'uni' was no longer distant or altogether unmentioned. Although this new, working- and lower-middle-class cohort has tended to opt for ex-polytechnics and colleges of higher education as opposed to more prestigious institutions, this has still translated into social mobility for many young people who, without a degree, would never have had access to professional or white-collar jobs.

Moreover, research published by the Resolution Foundation in 2011 - a think tank that focuses on the effects of living on low incomes - suggests that mobility, measured in terms of how many people experienced growth in earnings that took them from the lower to the higher end of the spectrum, increased in the 2000s compared with the 1990s, but only for those with higher qualifications. The earnings penalty for those without degrees has become more pronounced over the same period of time, from which we can deduce that social mobility is ever more closely linked with the amount of time spent in non-compulsory education.

But there is another bind. Social mobility comes with an emotional cost to the individual, particularly in the current social landscape of high inequality. To think otherwise suits a neoliberal political agenda that is geared towards placing the onus for economic growth and social improvement on to individuals. On the other hand, rejecting social mobility as an ideal suggests that there will always be a working class and that its members should continue to know their place. In a more open society, this bind would not exist: every individual would have the chance to accumulate educational and occupational experience - if not always money - over time, so that society is not deprived, the way it is at present, of vast reserves of unused talent.

What does this mean for society, when the powerlessness of one class is internalised by its members, and individuals actively hinder their own progress? Nothing can be done if not done together. And if we refuse, or are unable, to work together, because the classes have ossified into groups that don't trust each other and don't meet, does that mean an end to progress?

Simply seeking to make living conditions better for the working class suggests that most people do not believe the status quo can be altered. Rather we should be striving for a transformation of society so that individuals are not so thoroughly bound by the circumstances of their birth. If the best work of our social scientists was made common knowledge, I can't help thinking there'd be a revolution.

# data[].attributes.attachment_link.title
What price does the UK's entrenched class system exact? | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
The working-class individual is squeezed from both sides: from the top down and from the ground up, both from without and from within. The cost of negotiating this double bind is, for many, a period of estrangement - from oneself, or from others - and turmoil.

# data[].attributes.body
https://scepsis.net/library/id_640.html

# data[].attributes.body
https://studbooks.net/1588203/psihologiya/teoriya_zarazheniya

# data[].attributes.body
https://aeon.co/essays/how-the-internet-flips-elections-and-alters-our-thoughts

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Over the past century, more than a few great writers have expressed concern about humanity's future. In The Iron Heel (1908), the American writer Jack London pictured a world in which a handful of wealthy corporate titans - the 'oligarchs' - kept the masses at bay with a brutal combination of rewards and punishments. Much of humanity lived in virtual slavery, while the fortunate ones were bought off with decent wages that allowed them to live comfortably - but without any real control over their lives.

In We (1924), the brilliant Russian writer Yevgeny Zamyatin, anticipating the excesses of the emerging Soviet Union, envisioned a world in which people were kept in check through pervasive monitoring. The walls of their homes were made of clear glass, so everything they did could be observed. They were allowed to lower their shades an hour a day to have sex, but both the rendezvous time and the lover had to be registered first with the state.

In Brave New World (1932), the British author Aldous Huxley pictured a near-perfect society in which unhappiness and aggression had been engineered out of humanity through a combination of genetic engineering and psychological conditioning. And in the much darker novel 1984 (1949), Huxley's compatriot George Orwell described a society in which thought itself was controlled; in Orwell's world, children were taught to use a simplified form of English called Newspeak in order to assure that they could never express ideas that were dangerous to society.

These are all fictional tales, to be sure, and in each the leaders who held the power used conspicuous forms of control that at least a few people actively resisted and occasionally overcame. But in the non-fiction bestseller The Hidden Persuaders (1957) - recently released in a 50th-anniversary edition - the American journalist Vance Packard described a 'strange and rather exotic' type of influence that was rapidly emerging in the United States and that was, in a way, more threatening than the fictional types of control pictured in the novels. According to Packard, US corporate executives and politicians were beginning to use subtle and, in many cases, completely undetectable methods to change people's thinking, emotions and behaviour based on insights from psychiatry and the social sciences.

Most of us have heard of at least one of these methods: subliminal stimulation, or what Packard called 'subthreshold effects' - the presentation of short messages that tell us what to do but that are flashed so briefly we aren't aware we have seen them. In 1958, propelled by public concern about a theatre in New Jersey that had supposedly hidden messages in a movie to increase ice cream sales, the National Association of Broadcasters - the association that set standards for US television - amended its code to prohibit the use of subliminal messages in broadcasting. In 1974, the Federal Communications Commission opined that the use of such messages was 'contrary to the public interest'. Legislation to prohibit subliminal messaging was also introduced in the US Congress but never enacted. Both the UK and Australia have strict laws prohibiting it.

Subliminal stimulation is probably still in wide use in the US - it's hard to detect, after all, and no one is keeping track of it - but it's probably not worth worrying about. Research suggests that it has only a small impact, and that it mainly influences people who are already motivated to follow its dictates; subliminal directives to drink affect people only if they're already thirsty.

Packard had uncovered a much bigger problem, however - namely that powerful corporations were constantly looking for, and in many cases already applying, a wide variety of techniques for controlling people without their knowledge. He described a kind of cabal in which marketers worked closely with social scientists to determine, among other things, how to get people to buy things they didn't need and how to condition young children to be good consumers - inclinations that were explicitly nurtured and trained in Huxley's Brave New World. Guided by social science, marketers were quickly learning how to play upon people's insecurities, frailties, unconscious fears, aggressive feelings and sexual desires to alter their thinking, emotions and behaviour without any awareness that they were being manipulated.

By the early 1950s, Packard said, politicians had got the message and were beginning to merchandise themselves using the same subtle forces being used to sell soap. Packard prefaced his chapter on politics with an unsettling quote from the British economist Kenneth Boulding: 'A world of unseen dictatorship is conceivable, still using the forms of democratic government.' Could this really happen, and, if so, how would it work?

The forces that Packard described have become more pervasive over the decades. The soothing music we all hear overhead in supermarkets causes us to walk more slowly and buy more food, whether we need it or not. Most of the vacuous thoughts and intense feelings our teenagers experience from morning till night are carefully orchestrated by highly skilled marketing professionals working in our fashion and entertainment industries. Politicians work with a wide range of consultants who test every aspect of what the politicians do in order to sway voters: clothing, intonations, facial expressions, makeup, hairstyles and speeches are all optimised, just like the packaging of a breakfast cereal.

Fortunately, all of these sources of influence operate competitively. Some of the persuaders want us to buy or believe one thing, others to buy or believe something else. It is the competitive nature of our society that keeps us, on balance, relatively free.

But what would happen if new sources of control began to emerge that had little or no competition? And what if new means of control were developed that were far more powerful - and far more invisible - than any that have existed in the past? And what if new types of control allowed a handful of people to exert enormous influence not just over the citizens of the US but over most of the people on Earth?

It might surprise you to hear this, but these things have already happened.

Google decides which web pages to include in search results, and how to rank them. How it does so is one of the best-kept secrets in the world, like the formula for Coca-Cola

To understand how the new forms of mind control work, we need to start by looking at the search engine - one in particular: the biggest and best of them all, namely Google. The Google search engine is so good and so popular that the company's name is now a commonly used verb in languages around the world. To 'Google' something is to look it up on the Google search engine, and that, in fact, is how most computer users worldwide get most of their information about just about everything these days. They Google it. Google has become the main gateway to virtually all knowledge, mainly because the search engine is so good at giving us exactly the information we are looking for, almost instantly and almost always in the first position of the list it shows us after we launch our search - the list of 'search results'.

That ordered list is so good, in fact, that about 50 per cent of our clicks go to the top two items, and more than 90 per cent of our clicks go to the 10 items listed on the first page of results; few people look at other results pages, even though they often number in the thousands, which means they probably contain lots of good information. Google decides which of the billions of web pages it is going to include in our search results, and it also decides how to rank them. How it decides these things is a deep, dark secret - one of the best-kept secrets in the world, like the formula for Coca-Cola.

Because people are far more likely to read and click on higher-ranked items, companies now spend billions of dollars every year trying to trick Google's search algorithm - the computer program that does the selecting and ranking - into boosting them another notch or two. Moving up a notch can mean the difference between success and failure for a business, and moving into the top slots can be the key to fat profits.

Late in 2012, I began to wonder whether highly ranked search results could be impacting more than consumer choices. Perhaps, I speculated, a top search result could have a small impact on people's opinions about things. Early in 2013, with my associate Ronald E Robertson of the American Institute for Behavioral Research and Technology in Vista, California, I put this idea to a test by conducting an experiment in which 102 people from the San Diego area were randomly assigned to one of three groups. In one group, people saw search results that favoured one political candidate - that is, results that linked to web pages that made this candidate look better than his or her opponent. In a second group, people saw search rankings that favoured the opposing candidate, and in the third group - the control group - people saw a mix of rankings that favoured neither candidate. The same search results and web pages were used in each group; the only thing that differed for the three groups was the ordering of the search results.

To make our experiment realistic, we used real search results that linked to real web pages. We also used a real election - the 2010 election for the prime minister of Australia. We used a foreign election to make sure that our participants were 'undecided'. Their lack of familiarity with the candidates assured this. Through advertisements, we also recruited an ethnically diverse group of registered voters over a wide age range in order to match key demographic characteristics of the US voting population.

All participants were first given brief descriptions of the candidates and then asked to rate them in various ways, as well as to indicate which candidate they would vote for; as you might expect, participants initially favoured neither candidate on any of the five measures we used, and the vote was evenly split in all three groups. Then the participants were given up to 15 minutes in which to conduct an online search using 'Kadoodle', our mock search engine, which gave them access to five pages of search results that linked to web pages. People could move freely between search results and web pages, just as we do when using Google. When participants completed their search, we asked them to rate the candidates again, and we also asked them again who they would vote for.

We predicted that the opinions and voting preferences of 2 or 3 per cent of the people in the two bias groups - the groups in which people were seeing rankings favouring one candidate - would shift toward that candidate. What we actually found was astonishing. The proportion of people favouring the search engine's top-ranked candidate increased by 48.4 per cent, and all five of our measures shifted toward that candidate. What's more, 75 per cent of the people in the bias groups seemed to have been completely unaware that they were viewing biased search rankings. In the control group, opinions did not shift significantly.

This seemed to be a major discovery. The shift we had produced, which we called the Search Engine Manipulation Effect (or SEME, pronounced 'seem'), appeared to be one of the largest behavioural effects ever discovered. We did not immediately uncork the Champagne bottle, however. For one thing, we had tested only a small number of people, and they were all from the San Diego area.

Over the next year or so, we replicated our findings three more times, and the third time was with a sample of more than 2,000 people from all 50 US states. In that experiment, the shift in voting preferences was 37.1 per cent and even higher in some demographic groups - as high as 80 per cent, in fact.

We also learned in this series of experiments that by reducing the bias just slightly on the first page of search results - specifically, by including one search item that favoured the other candidate in the third or fourth position of the results - we could mask our manipulation so that few or even no people were aware that they were seeing biased rankings. We could still produce dramatic shifts in voting preferences, but we could do so invisibly.

Still no Champagne, though. Our results were strong and consistent, but our experiments all involved a foreign election - that 2010 election in Australia. Could voting preferences be shifted with real voters in the middle of a real campaign? We were skeptical. In real elections, people are bombarded with multiple sources of information, and they also know a lot about the candidates. It seemed unlikely that a single experience on a search engine would have much impact on their voting preferences.

To find out, in early 2014, we went to India just before voting began in the largest democratic election in the world - the Lok Sabha election for prime minister. The three main candidates were Rahul Gandhi, Arvind Kejriwal, and Narendra Modi. Making use of online subject pools and both online and print advertisements, we recruited 2,150 people from 27 of India's 35 states and territories to participate in our experiment. To take part, they had to be registered voters who had not yet voted and who were still undecided about how they would vote.

unlike subliminal stimuli, SEME has an enormous impact - like Casper the ghost pushing you down a flight of stairs

Participants were randomly assigned to three search-engine groups, favouring, respectively, Gandhi, Kejriwal or Modi. As one might expect, familiarity levels with the candidates was high - between 7.7 and 8.5 on a scale of 10. We predicted that our manipulation would produce a very small effect, if any, but that's not what we found. On average, we were able to shift the proportion of people favouring any given candidate by more than 20 per cent overall and more than 60 per cent in some demographic groups. Even more disturbing, 99.5 per cent of our participants showed no awareness that they were viewing biased search rankings - in other words, that they were being manipulated.

SEME's near-invisibility is curious indeed. It means that when people - including you and me - are looking at biased search rankings, they look just fine. So if right now you Google 'US presidential candidates', the search results you see will probably look fairly random, even if they happen to favour one candidate. Even I have trouble detecting bias in search rankings that I know to be biased (because they were prepared by my staff). Yet our randomised, controlled experiments tell us over and over again that when higher-ranked items connect with web pages that favour one candidate, this has a dramatic impact on the opinions of undecided voters, in large part for the simple reason that people tend to click only on higher-ranked items. This is truly scary: like subliminal stimuli, SEME is a force you can't see; but unlike subliminal stimuli, it has an enormous impact - like Casper the ghost pushing you down a flight of stairs.

We published a detailed report about our first five experiments on SEME in the prestigious Proceedings of the National Academy of Sciences (PNAS) in August 2015. We had indeed found something important, especially given Google's dominance over search. Google has a near-monopoly on internet searches in the US, with 83 per cent of Americans specifying Google as the search engine they use most often, according to the Pew Research Center. So if Google favours one candidate in an election, its impact on undecided voters could easily decide the election's outcome.

Keep in mind that we had had only one shot at our participants. What would be the impact of favouring one candidate in searches people are conducting over a period of weeks or months before an election? It would almost certainly be much larger than what we were seeing in our experiments.

Other types of influence during an election campaign are balanced by competing sources of influence - a wide variety of newspapers, radio shows and television networks, for example - but Google, for all intents and purposes, has no competition, and people trust its search results implicitly, assuming that the company's mysterious search algorithm is entirely objective and unbiased. This high level of trust, combined with the lack of competition, puts Google in a unique position to impact elections. Even more disturbing, the search-ranking business is entirely unregulated, so Google could favour any candidate it likes without violating any laws. Some courts have even ruled that Google's right to rank-order search results as it pleases is protected as a form of free speech.

Does the company ever favour particular candidates? In the 2012 US presidential election, Google and its top executives donated more than $800,000 to President Barack Obama and just $37,000 to his opponent, Mitt Romney. And in 2015, a team of researchers from the University of Maryland and elsewhere showed that Google's search results routinely favoured Democratic candidates. Are Google's search rankings really biased? An internal report issued by the US Federal Trade Commission in 2012 concluded that Google's search rankings routinely put Google's financial interests ahead of those of their competitors, and anti-trust actions currently under way against Google in both the European Union and India are based on similar findings.

In most countries, 90 per cent of online search is conducted on Google, which gives the company even more power to flip elections than it has in the US and, with internet penetration increasing rapidly worldwide, this power is growing. In our PNAS article, Robertson and I calculated that Google now has the power to flip upwards of 25 per cent of the national elections in the world with no one knowing this is occurring. In fact, we estimate that, with or without deliberate planning on the part of company executives, Google's search rankings have been impacting elections for years, with growing impact each year. And because search rankings are ephemeral, they leave no paper trail, which gives the company complete deniability.

Power on this scale and with this level of invisibility is unprecedented in human history. But it turns out that our discovery about SEME was just the tip of a very large iceberg.

Recent reports suggest that the Democratic presidential candidate Hillary Clinton is making heavy use of social media to try to generate support - Twitter, Instagram, Pinterest, Snapchat and Facebook, for starters. At this writing, she has 5.4 million followers on Twitter, and her staff is tweeting several times an hour during waking hours. The Republican frontrunner, Donald Trump, has 5.9 million Twitter followers and is tweeting just as frequently.

Is social media as big a threat to democracy as search rankings appear to be? Not necessarily. When new technologies are used competitively, they present no threat. Even through the platforms are new, they are generally being used the same way as billboards and television commercials have been used for decades: you put a billboard on one side of the street; I put one on the other. I might have the money to erect more billboards than you, but the process is still competitive.

What happens, though, if such technologies are misused by the companies that own them? A study by Robert M Bond, now a political science professor at Ohio State University, and others published in Nature in 2012 described an ethically questionable experiment in which, on election day in 2010, Facebook sent 'go out and vote' reminders to more than 60 million of its users. The reminders caused about 340,000 people to vote who otherwise would not have. Writing in the New Republic in 2014, Jonathan Zittrain, professor of international law at Harvard University, pointed out that, given the massive amount of information it has collected about its users, Facebook could easily send such messages only to people who support one particular party or candidate, and that doing so could easily flip a close election - with no one knowing that this has occurred. And because advertisements, like search rankings, are ephemeral, manipulating an election in this way would leave no paper trail.

Are there laws prohibiting Facebook from sending out ads selectively to certain users? Absolutely not; in fact, targeted advertising is how Facebook makes its money. Is Facebook currently manipulating elections in this way? No one knows, but in my view it would be foolish and possibly even improper for Facebook not to do so. Some candidates are better for a company than others, and Facebook's executives have a fiduciary responsibility to the company's stockholders to promote the company's interests.

The Bond study was largely ignored, but another Facebook experiment, published in 2014 in PNAS, prompted protests around the world. In this study, for a period of a week, 689,000 Facebook users were sent news feeds that contained either an excess of positive terms, an excess of negative terms, or neither. Those in the first group subsequently used slightly more positive terms in their communications, while those in the second group used slightly more negative terms in their communications. This was said to show that people's 'emotional states' could be deliberately manipulated on a massive scale by a social media company, an idea that many people found disturbing. People were also upset that a large-scale experiment on emotion had been conducted without the explicit consent of any of the participants.

Facebook's consumer profiles are undoubtedly massive, but they pale in comparison with those maintained by Google, which is collecting information about people 24/7, using more than 60 different observation platforms - the search engine, of course, but also Google Wallet, Google Maps, Google Adwords, Google Analytics, Chrome, Google Docs, Android, YouTube, and on and on. Gmail users are generally oblivious to the fact that Google stores and analyses every email they write, even the drafts they never send - as well as all the incoming email they receive from both Gmail and non-Gmail users.

if Google set about to fix an election, it could identify just those voters who are undecided. Then it could send customised rankings favouring one candidate to just those people

According to Google's privacy policy - to which one assents whenever one uses a Google product, even when one has not been informed that he or she is using a Google product - Google can share the information it collects about you with almost anyone, including government agencies. But never with you. Google's privacy is sacrosanct; yours is nonexistent.

Could Google and 'those we work with' (language from the privacy policy) use the information they are amassing about you for nefarious purposes - to manipulate or coerce, for example? Could inaccurate information in people's profiles (which people have no way to correct) limit their opportunities or ruin their reputations?

Certainly, if Google set about to fix an election, it could first dip into its massive database of personal information to identify just those voters who are undecided. Then it could, day after day, send customised rankings favouring one candidate to just those people. One advantage of this approach is that it would make Google's manipulation extremely difficult for investigators to detect.

Extreme forms of monitoring, whether by the KGB in the Soviet Union, the Stasi in East Germany, or Big Brother in 1984, are essential elements of all tyrannies, and technology is making both monitoring and the consolidation of surveillance data easier than ever. By 2020, China will have put in place the most ambitious government monitoring system ever created - a single database called the Social Credit System, in which multiple ratings and records for all of its 1.3 billion citizens are recorded for easy access by officials and bureaucrats. At a glance, they will know whether someone has plagiarised schoolwork, was tardy in paying bills, urinated in public, or blogged inappropriately online.

As Edward Snowden's revelations made clear, we are rapidly moving toward a world in which both governments and corporations - sometimes working together - are collecting massive amounts of data about every one of us every day, with few or no laws in place that restrict how those data can be used. When you combine the data collection with the desire to control or manipulate, the possibilities are endless, but perhaps the most frightening possibility is the one expressed in Boulding's assertion that an 'unseen dictatorship' was possible 'using the forms of democratic government'.

Since Robertson and I submitted our initial report on SEME to PNAS early in 2015, we have completed a sophisticated series of experiments that have greatly enhanced our understanding of this phenomenon, and other experiments will be completed in the coming months. We have a much better sense now of why SEME is so powerful and how, to some extent, it can be suppressed.

We have also learned something very disturbing - that search engines are influencing far more than what people buy and whom they vote for. We now have evidence suggesting that on virtually all issues where people are initially undecided, search rankings are impacting almost every decision that people make. They are having an impact on the opinions, beliefs, attitudes and behaviours of internet users worldwide - entirely without people's knowledge that this is occurring. This is happening with or without deliberate intervention by company officials; even so-called 'organic' search processes regularly generate search results that favour one point of view, and that in turn has the potential to tip the opinions of millions of people who are undecided on an issue. In one of our recent experiments, biased search results shifted people's opinions about the value of fracking by 33.9 per cent.

Perhaps even more disturbing is that the handful of people who do show awareness that they are viewing biased search rankings shift even further in the predicted direction; simply knowing that a list is biased doesn't necessarily protect you from SEME's power.

Remember what the search algorithm is doing: in response to your query, it is selecting a handful of webpages from among the billions that are available, and it is ordering those webpages using secret criteria. Seconds later, the decision you make or the opinion you form - about the best toothpaste to use, whether fracking is safe, where you should go on your next vacation, who would make the best president, or whether global warming is real - is determined by that short list you are shown, even though you have no idea how the list was generated.

The technology has made possible undetectable and untraceable manipulations of entire populations that are beyond the scope of existing regulations and laws

Meanwhile, behind the scenes, a consolidation of search engines has been quietly taking place, so that more people are using the dominant search engine even when they think they are not. Because Google is the best search engine, and because crawling the rapidly expanding internet has become prohibitively expensive, more and more search engines are drawing their information from the leader rather than generating it themselves. The most recent deal, revealed in a Securities and Exchange Commission filing in October 2015, was between Google and Yahoo! Inc.

Looking ahead to the November 2016 US presidential election, I see clear signs that Google is backing Hillary Clinton. In April 2015, Clinton hired Stephanie Hannon away from Google to be her chief technology officer and, a few months ago, Eric Schmidt, chairman of the holding company that controls Google, set up a semi-secret company - The Groundwork - for the specific purpose of putting Clinton in office. The formation of The Groundwork prompted Julian Assange, founder of Wikileaks, to dub Google Clinton's ' secret weapon ' in her quest for the US presidency.

We now estimate that Hannon's old friends have the power to drive between 2.6 and 10.4 million votes to Clinton on election day with no one knowing that this is occurring and without leaving a paper trail. They can also help her win the nomination, of course, by influencing undecided voters during the primaries. Swing voters have always been the key to winning elections, and there has never been a more powerful, efficient or inexpensive way to sway them than SEME.

We are living in a world in which a handful of high-tech companies, sometimes working hand-in-hand with governments, are not only monitoring much of our activity, but are also invisibly controlling more and more of what we think, feel, do and say. The technology that now surrounds us is not just a harmless toy; it has also made possible undetectable and untraceable manipulations of entire populations - manipulations that have no precedent in human history and that are currently well beyond the scope of existing regulations and laws. The new hidden persuaders are bigger, bolder and badder than anything Vance Packard ever envisioned. If we choose to ignore this, we do so at our peril.

# data[].attributes.attachment_link.title
How the internet flips elections and alters our thoughts - Robert Epstein | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
Over the past century, more than a few great writers have expressed concern about humanity's future. In The Iron Heel (1908), the American writer Jack London pictured a world in which a handful of wealthy corporate titans - the 'oligarchs' - kept the masses at bay with a brutal combination of rewards and punishments.

# data[].attributes.headline
А.И. Неусыхин. Социологическое исследование Макса Вебера о городе.

# data[].attributes.subject
А.И. Неусыхин. Социологическое исследование Макса Вебера о городе.

# data[].attributes.body
Тезисы:
1. Социальные изменения это постоянные социальные связи и обмены благами между собой.
2.Города становятся экономически развитыми округами.
3. Комфортные условия влекут за собой увеличение населения
4. Рост численности населения напрямую способствует урбанизации городов.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Ваш комментарий о книге
Все книги автора: Неусыхин А. (2)

А.И. Неусыхин. Социологическое исследование Макса Вебера о городе

исторической действительности и заключается своеобразие Вебера, который на всем протяжении своей работы является и социологом, и историком одновременно. Лучшим способом охарактеризовать его метод представляется нам ознакомление с теми приобретениями и результатами, к которым пришел Вебер, ибо ведь по тому, насколько хорошо достигнута цель, мы можем судить о пригодности средств ее достижения. Для этого мы изберем узкий круг вопросов - трактовку средневекового города у Вебера, привлекая его экскурсы в область античной истории в качестве параллелей или контрастов, на фоне которых резче выделяются специфические черты средневекового города.

1. Город и его эволюция

I

общинами, автономными корпорациями, ибо этому мешала ритуальная связанность членов одного рода или даже одного племени4 Поэтому мы имеем здесь лишь отдельные корпорации внутри города, но не город как корпорацию. Однако все города Запада, - как в древности, так и в средние века, - соответствовали в той или иной степени данной выше характеристике, т. е. представляли собой не только место развития ремесла и торговли в экономическом смысле, укрепление, а иногда гарнизон в политическом отношении и судебный округ в административном, но и известную корпорацию в правовом отношении (eine schwurgemeinschaftliche Verbruderung) (S. 534).
Для античного и средневекового города в отличие от восточного, характерно то обстоятельство, что он является союзом бюргеров, составляющим общественную организацию
официального характера и снабженным особыми органами, - бюргеров, находящихся к тому же в одинаковом правовом положении.
Таков западноевропейский город в готовом, сложившемся виде Но как он образовался, как возник? Этот старый вопрос, породивший огромную литературу и пять-шесть гипотез его возможного решения, играет большую роль и у Вебера. Но как к самому определению города, так и к вопросу о его происхождении он подходит все с той же точки зрения, учитывающей всю сложность и многообразие явления, называемого городом. "При анализе этого процесса, - заявляет Вебер с самого начала, - надо строго различать формально-правовую его сторону от явлений, существенных с политической и социологической точки зрения, что не всегда делалось в споре разных теорий городского развития друг с другом" (S 535).
Город в хозяйственном смысле надо отличать от города в административно-политическом смысле. В последнем особенно существенны два момента 1) то обстоятельство, что город с самого начала был крепостью и местом нахождения гарнизона, и 2) особые отношения военно-политического характера, в частности принцип само экипировки войска.
Предшественниками городских крепостей были сеньориальные бурги (herrschaftliche Burgen), которые почти везде, где имело место городское развитие, были тесно связаны с ним (в древнем Китае, Индии, в Египте и Месопотамии, в гомеровской Греции, у этрусков, кельтов и германцев). Эти бурги, особенно распространенные в англосаксонской Англии, были важны для господина тем, что обеспечивали ему военное господство над страной. Город как особое политическое образование (politisches Sondergebilde) примыкал обычно к такому бургу, принадлежавшему королю, знатному господину или союзу таковых. Экономически заинтересованное в обмене плодами промышленной деятельности население, естественно, скоплялось здесь

660

мудрых - sapientes, (credenza), состоявшей частью из бывших
шеффенов, частью из членов аристократических родов
(Honoratioren); фактически в эти комиссии входили представители фамилий, наиболее могущественных в военно -экономическом отношении.
На этой стадии была явно заметна тенденция к известному социальному компромиссу: все наиболее влиятельные слои населения стремились поделить между собой, пропорционально их силе, места в городском совете и различные городские должности. Вскоре, однако, обнаружилось, до какой степени все движение проникнуто противоленными тенденциями, т. е. направлено против какой бы то ни было политической зависимости от городского; сеньора. А так как был обладателем бургов и раздатчиком ленов, то движение направилось, естественно, против ленной "формы этой зависимости.
Консулы, эти новые соправители и сеньора, должны были ни в коем случае не принимать ленов ни от него, ни от своих бывших господ, и не коммендироваться им в качестве вассалов. Цель ясна: исключить возможность личной экономической заинтересованности консулов и их зависимости от вотчинников, которая могла бы отразиться на их административном поведении или политической позиции.
Первым важным политическим завоеванием этого противовотчинного и противосеньориального движения было
запрещение представителям аристократии (сеньорам или королю) строить бурги внутри городской округи. Это запрещение осуществлялось как законным, так и насильственным путем, и его результатом было то обстоятельство, что бург, расположенный внутри города, становился городским бургом. Сеньорам и рыцарям оставалось лишь строить бурги вне города и его округи и оттуда в случае недовольства угрожать городу что они впоследствии и делали. Но об этом речь будет идти ниже. Сейчас нам важно отметить еще одно крупное завоевание бюргерства на этот раз уже в юридической области, - создание особой городской юрисдикции, процессуальной процедуры и городского права "Право бюргеров, - пишет Вебер, - было сословным правом сотоварищей общины, связанных присягой. Его компетенции подлежали в силу принадлежности к сословию городских бюргеров или зависимых от них держателей" (S. 538).
В Германии, в крупных городах, развитие шло аналогично. Так, в Кёльне и Магдебурге вначале во главе управления стоял епископ с шеффенами, которые впоследствии превратились из его чиновников в представителей городской коммуны, к тому же поставленных под контроль представителей conjuratio. В Страсбурге к концу XII в. епископа как главу города сменил городской совет, состоявший из представителей бюргерства jurati и пяти министериалов епископа. В южно-германских

663

развития (общинной, вотчинной, рыночной и бурговой). Такую попытку делают и Допш, и Вебер Но какая глубокая разница. В то время как Допш не идет дальше того простого наблюдения, что в каждой теории есть зерно истины, Вебер связывает их положительные результаты в одну широкую и цельную картину. Эта картина явилась результатом сопоставления различных черт
и явлений, присущих разным городам - как античным, так и средневековым.
Если, однако, сделать дальнейший шаг к конкретизации построений, то придется разделить города на разные группы, причем произвести это деление в различных направлениях - в экономическом, социальном, военно-политическом. В первом случае критерием или основанием деления будет служить преобладание тех или иных целей экономической деятельности
(потребительных или производительных), во втором - та или иная форма взаимоотношений основных слоев городского населения, наконец, в третьем - та или иная степень военно-политической мощи города В форме такого подразделения на виды и группы удобно описать и осветить все многообразие городской жизни в разные времена, а затем на основании такого описания попытаться сформулировать понятие городского хозяйства и объяснить смысл, причины и цель хозяйственной политики городов (Stadtwirtschaftspolrtik). При этом надо, однако, все время твердо помнить, что "типы" городов не соответствуют в каждом случае какой-либо исторической конкретности, а суть лишь разрезы действительности, искусственно произведенные в целях удобства описания и классификации, что в одном и том же конкретном городе могут совмещаться черты различных типов и что, наконец, переходы везде текучи (Die Ubergange sind uberall flussig - любимая фраза Вебера)

II

В экономическом отношении Вебер делит город на две
основные группы город потребителей (Konsumentenstadt) и город производителей (Produzentenstadt). Это не значит, конечно, что в Konsumentenstadt живут только потребители, а в Produzentenstadt - только производители, и те и другие имеются налицо в городах обоих типов. Но в Konsumentenstadt шансы на прибыль (Erwerbschancen) для производителей или купцов определяются присутствием на месте крупных потребителей (Grosskonsumenten), как бы различно они ни были экономически организованы, т. е. эти шансы косвенно или прямо зависят от покупательной силы княжеских или иных крупных домов

666

Мы указывали только что на пестроту социального состава городского населения. Это легко объяснимо, если принять во внимание, что и в средние века, и в древности и в странах Передней Азии город был поселением, которое возникало путем скопления в одном пункте жителей, переселявшихся сюда из разных областей, и которое держалось исключительно благодаря этому постоянному притоку из деревни. Поэтому в средневековом городе можно найти и вольноотпущенных, и крепостных, и рабов, и знатных вотчинников, и их дворовых людей, и чиновников (Hofbeamte), министериалов и воинов, монахов и священников (S.527). Так было, однако, лишь на первых порах. Вскоре из этой пестроты стали выкристаллизовываться определенные слои, в разные периоды городской истории задававшие тон городской жизни. Прежде всего, сами вотчинники скоро уразумели выгодность использования своих крепостных и рабов в качестве рентного фонда (Rentenfond). Последние обучались ими ремеслу, а затем отпускались на рынок для свободного сбыта своих продуктов при условии уплаты господину некоторого оброка (Leibzins), составлявшего, по-видимому, известную долю заработка или дохода ремесленника.
Естественно, что эти бывшие крепостные, таким образом, постепенно эмансипировались от своей прежней зависимости: так город издавна сделался местом постепенного перехода из состояния несвободы к свободе путем денежно-хозяйственной и промышленной деятельности. Это не значит, что городские ремесленники произошли именно из этих крепостных, используемых в качестве рентного фонда: ведь приток сельского населения приносил с собой весьма разнообразные элементы - не только несвободные, но и свободные. Важно лишь отметить, что и сословная политика средневекового города в ранние эпохи его существования способствовала возникновению принципа: "Городской воздух делает свободным" (Stadtluft macht frei), ибо, на первых порах, когда арена промышленной деятельности была еще очень широка, всех звали в города, охотно давали новым поселенцам права бюргеров (иначе обстояло дело впоследствии, когда эта арена сузилась и город замкнулся, но об этом ниже).
Далее: внутри городского населения стали намечаться
две различные тенденции развития: одна вела к социальной нивелировке и к сплочению городских жителей в одно целое в противовес внегородской вотчинной аристократии, другая - к выделению из состава бюргерства особой городской аристократии. Несмотря на то, что в политической борьбе городов с их сеньорами явно сказывалось влияние первой тенденции (вспомним conjurationes), во внутренней социальной жизни города победила вторая. В результате как средневековый, так

669

развитой и мануфактурной организации производства9 (Verlagssystem) - нигде не достигали власти на долгое время. Да это и понятно цехи которые с самого их возникновения использовались городской коммуной для привлечения к участию в разных работах по обслуживанию нужд городского управления стали особенно важны для города в финансовом и административном отношении с тех пор как в их среде появились крупные предпринимательские и интеллектуальные силы.
Совсем другое дело "пролетарский слой странствующих ремесленников" (die proletansche Schicht der wandecnden Handwerksburschen) (S 564). Он долгое время не был нужен городу как корпорации а потому везде и стоял за бортом государственного корабля, в то время как mercadanza вначале представлявшая собой неполитический союз купцов и ремесленных предпринимателей все более и более становилась нормальной формой политической организации popolo. И хотя основная тенденция развития всего движения popolo заключалась в стремлении к организованной защите его интересов перед городским судом и властями, находившимися в руках аристократии, раздробленность самой знати давала ему возможность пользоваться для своих надобностей и военными
силами части рыцарства.
Однако и "широкие массы низших слоев ремесленников" заинтересованные "в регулировании приобретательской деятельности в смысле мелкобуржуазной политики пропитания" (Regelung des Erwerbes im Sinne kleinburgerlicher Nahrungspolitik) (S 572), если и не достигали политической власти непосредственно, косвенно являлись одним из факторов, создававших своеобразную форму этой власти - тиранию, которая в Италии носила название синьории. Она возникла в процессе борьбы popolo со знатью и ее поддерживал кроме слоя беднейших ремесленников еще и ряд других социальных слоев. При синьории власть находилась обыкновенно в руках представителя какой-либо зажиточной фамилии которая тем самым резко выделалась из массы прочих подобных фамилии становясь над ними.
Целый ряд причин давал пищу синьории мирный характер бюргерства, отвыкшего от военной службы, рационализация военной техники и образование профессиональных войск, а также развитие и преуспеяние тех групп в среде знати, которые - как, например рантье и ростовщики - были и социально и экономически заинтересованы в наличии "двора" в городе. Те же причины создавали некоторые шансы к преобразованию синьории в наследственное патримониальное княжество, возникновение которого можно считав пунктом, завершающим цикл развития итальянских городов развитие итальянских городов замечает по этому поводу Вебер,

бурга, противостоял в военном отношении могуществу короля, сеньоров, рыцарей поэтому средневековый бюргер был попреимуществу homo oeconomicus, а античный - homo politicus. Последнее обстоятельство обусловлено все тем же основным различием: полис есть город-государство, каковым редко являлся средневековый город (за исключением городов Италии). Как ни велики отличия в ходе эволюции средневековых городов различных стран Европы, но в одном пункте, в одном отношении "круг развития", по мнению Вебера, универсален "в эпоху Каролингов города были, - говорит он, - не чем иным - или почти не чем иным, - как административными центрами управления отдельных округов (Verwaltungsbezirke) с известными особенностями сословной структуры, в средневековом патримониальном государстве они вновь значительно приблизились к этому положению и выделяются лишь своими особыми корпоративными правами. В промежуточные периоды своего развития они были везде в той или иной степени коммунами с автономной хозяйственной политикой" (стр. 574)
Что означает первая часть этого определения средневекового города, т. е. в чем заключалась городская автономия, мы уже знаем в общих чертах, но мы еще не уяснили второй его части, т.е. не раскрыли значения и содержания хозяйственной политики города. К ее разбору мы сейчас и обратимся.

III
Вопрос этот сложен и спорен - тем более важно и интересно познакомиться с тем, что дает точка зрения Вебера для его уяснения. Об особом городском хозяйстве и городской хозяйственной политике говорят обычно применительно к тому периоду городского развития, когда господство в городском управлении принадлежало цехам. О политической роли цехов нам уже приходилось попутно говорить. Но цехи, которые Вебер определяет как "расчлененные по профессиям, чисто экономические объединения"10, были в значительной мере носителями городской хозяйственной политики. Однако Вебер предостерегает от смешения ее с городским хозяйством и от конструирования городской экономической политики в виде особой ступени хозяйственной эволюции народов - наподобие того, как это делал в свое время Бюхер.
Сущность и основное содержание городской экономической политики средних веков Вебер видит в следующем в результате всего предшествовавшего процесса исторического
развития для средних веков даны определенные условия городского хозяйства, которые можно было бы назвать естественными для этой эпохи (в чем они заключаются, сейчас увидим). Эти-то естественно данные условия экономическая

677

ремесленникам района сбыта для их продуктов. Теми же соображениями вызываются и различные формы борьбы с конкуренцией сельских ремесленников - например разрешение продавать изделия на рынке только городским ремесленникам, состоящим в одном из цехов данного города. С другой стороны, однако, та же политика стремится принудить городских производителей продавать товары только на городском рынке и препятствует предварительной покупке кем-либо этих товаров вне рынка, что диктуется уже потребительскими интересами города Целям охраны потребительских интересов служит и так называемое складочное право (Stapelrecht), т. е. обязательство купцов держать на городском рынке товары (как местные, так и ввозные) до тех пор, пока не будут удовлетворены все городские потребители, а также и связанный со складочным правом Stapelzwang, т. е. принуждение ввозить какой-либо товар (например, хлеб) преимущественно в данный город14 Несомненно, что, кроме этих интересов производителей и потребителей, хозяйственная политика города отражает еще и классовые интересы различных социальных слоев городского населения и в значительной мере определяется ими. Так, в интересах ремесленников ведется борьба с возникновением различных форм капиталистической зависимости, иногда запрещается система скупки и мануфактуры (Verlagssystem), устанавливается контроль над капиталистическими займами (Kapitalleihe), производится регулировка сбыта и поставка сырья, в интересах местных городских купцов делается попытка провести монополию в посреднической торговле и завоевать привилегии во внешней торговле. "Эти основы городской хозяйственной политики, - говорит Вебер, - в главных своих чертах имеются налицо почти всюду, они варьируются лишь благодаря большому числу возможностей весьма различных компромиссов между разными сталкивающимися интересами" (S 573).
Однако это еще далеко не все то или иное направление хозяйственной политики средневекового города определяется не только экономическими целями потребления и производства и классовыми интересами разных слоев городского населения, но и размерами района приложения промышленной деятельности города (Erwerbsspielraum) To, что было сказано выше о городской экономической политике, относится к тому периоду развития городов, когда этой район был слишком тесен для промышленной деятельности городского населения, когда круг не городских потребителей благодаря более быстрому промышленному развитию города сравнительно с деревней стал непропорционально узким по отношению к кругу городских производителей, которым грозило перепроизводство и недостаток средств к существованию. Чтобы как-нибудь

679

развитие рабского ремесла, успешно конкурировавшего со свободным Гоплитный строй войска, часто отвлекавший граждан - и горожан, и крестьян - от их работы для исполнения воинских обязанностей, заставлял гоплита оставлять на своей земле рабов они были для него так же необходимы, как держатели для средневекового рыцаря. Такое развитие рабского труда в случае организации цехов, несомненно, принудило бы свободных ремесленников принимать в них и рабов, что, однако, оказало бы плохую услугу политическому значению цехов. А мы ведь видели уже, как важно было оно и для их хозяйственного процветания. Те слои населения, которые стояли во главе городского движения в средние века, т. е. живущие в городе крупные предприниматели и ремесленники мелко капиталистического типа17, не были у власти в античном городе. "Ибо подобно тому, как античный капитализм, - говорит Вебер, - ориентировался преимущественно политически - на государственные доходы, постройки, государственный кредит, расширение государственной территории и добычу пленных (рабов), на привилегии для промышленной деятельности и земельные пожалования, на заморскую торговлю и подати с подчиненных государств, - точно так же и античная демократия, т.е. крестьяне, составлявшие ядро войска гоплитов, была заинтересована больше всего в завоевании земель для
поселения, а городская мелкая буржуазия - в прямых или косвенных рентах из карманов зависимых общин" "Цеховой политике в средневековом духе не дали бы возникнуть уже одни только интересы дешевого обеспечения войска гоплитов, состоявшего главным образом из землевладельцев" (S 587).
Как видим, Вебер все время имеет здесь в виду полис, устремившийся к завоеванию необходимых ему территорий, вышедший за пределы автаркии. Это обстоятельство и ряд
только что отмеченных особенностей античного города делали невозможной экономическую политику в стиле средних веков, но в то же время создавали почву для иного рода хозяйственной политики. Ее проводили, например, эсимнеты в Афинах, и она состояла в следующем принимались меры против продажи крестьянских земель представителям городской знати и против ухода крестьян в города, ограничивались работорговля и посредническая торговля, а также роскошь, иногда ограничивался, а иногда и вовсе запрещался вывоз хлеба и зерна. Все эти мероприятия, говорит Вебер, "в значительной мере означают мелкобуржуазную городскую хозяйственную политику, соответствующую экономической политике средневековых городов"(S 570).
Столь велики различия между средневековым и античным городом в тот период его развития, который берет Вебер, и в том случае, когда попытка преодоления автаркии хоть

682

в какой-то степени удается при сохранении той же экономической основы (как было в древнем Риме, который здесь имеет в виду Вебер).
Во втором из намеченных Рицлером случаев это различие гораздо меньше и черты сходства выступают яснее. В хозяйстве города, стремящегося вернуть себе поколебленную обменом автаркию, появляются некоторые черты, очень сходные со средневековым городом "Отрасли производства, необходимые для местного потребления, - говорит Рицлер, - должны быть созданы внутри города"18 Начинается вмешательство городских властей в процесс образования рыночных цен, издаются законы против скупки товаров, появляются складочное право, запрещение вывоза предметов, существенных для государства или для потребления и производства, ограничение права покупки земельной и прочей недвижимой собственности "Задача полиса как кормильца горожан заключается в том, чтобы всячески защищать их, как потребителей и производителей, против всех не горожан"19
При этом не следует, однако, упускать из виду, что причины и условия, породившие экономическую политику античного и средневекового города, во всяком случае, различны в то время как в древности она была вызвана расширением обменных связей, которые полис не мог использовать вследствие
своих особенностей маленького города-государства, в средние века ее направление определялось сужением района приложения промышленной деятельности городского ремесла.
* * *
Мы изложили основные линии сложного и многостороннего исследования Вебера.
Резюмируем те выводы, к которым он пришел:
1 Средневековый город есть рыночное поселение, являющееся в то же время укрепленным пунктом и автономной
корпорацией.
2 Происхождение города надо мыслить себе не в виде постепенного развития всех этих признаков из какого-либо одного начала, а в виде ряда сложных, перекрещивающихся процессов - социально-экономических и военно-политических. В частности, корпоративную автономию город приобрел в результате вооруженной борьбы горожан с сеньором, борьбы, ставшей
возможной в силу господства принципа само экипировки войска. Эта борьба в свою очередь сильно повлияла на социально-экономическое развитие города.
3 Средневековый город, как и всякий иной, есть одновременно и город потребителей (Konsumentenstadt), и город производителей (Produzentenstadt) с большим или меньшим уклоном в сторону то одного, то другого

683

4 Степень и характер этого уклона зависят от характера социальной структуры города, которая очень сложна и разнообразна. Средневековый город составился первоначально из комбинации рыночного и бургового, вотчинного населения, а потому в нем можно различить три основных класса а) землевладельцев и рантье всякого рода, б) купцов, в) ремесленников. Последние в свою очередь подразделяются на ремесленную буржуазию и подмастерьев-рабочих. Социальная
борьба, носящая в то же время и политический характер, ибо она является борьбой за господство в городе, за участие в городском управлении, разыгрывается вначале между сеньориальными землевладельческими элементами и рыночными. Затем она продолжается внутри последних между различными слоями ремесленников и купцов.
5 В процессе этой борьбы и по мере развития ремесла возникает особая хозяйственная политика города, которая ставит своей целью хозяйственное регулирование "естественных условий" в производственно-потребительных интересах городского населения. При этом внегородские сословные различия игнорируются и деревня рассматривается как объект хозяйственной политики города. Упомянутые выше "естественные условия" суть а) специфический характер производства - слабость капитала в ремесле, б) наличие известной взаимной зависимости города и сельской округи. Направление и характер регулирования этих "естественных" условий определяется а) двойственностью социально-экономической структуры города как совокупности производителей и потребителей; б) столкновением классовых и сословных интересов разных слоев городского населения, в) размерами районов сбыта для продуктов городского ремесла.
Попытка резюмирования и даже изложения такой работы, как труд Вебера, по необходимости упускает из виду всю тонкость, сложность и многосторонность ее построения, давая лишь самые основные, общие выводы. От живого организма остается скелет, но, может быть, по этому скелету легче ориентироваться и в самом организме.
Теперь нам предстоит, пользуясь знакомством с конкретным содержанием работы Вебера, поближе рассмотреть его метод.

2. Метод Макса Вебера
("Эмпирическая социология")

Изложенное нами исследование о городе составляет лишь небольшую часть обширной социологической работы Вебера "Хозяйство и общество", работы, которая содержит в себе, помимо конкретно-исторических глав, и большое

684

абстрактно-социологическое введение, намечающее основные понятия социологии и ее конечные задачи. Поэтому говорить о методе Вебера - значит говорить о его социологии.
Мы будем иметь в виду именно его специфическую, веберовскую социологию, а не социологию вообще и анализировать ее в конкретных достижениях по вопросу о городе и его эволюции, а не в ее теоретических декларациях, обещаниях и намерениях.
Но термин "социология" принадлежит к числу тех многозначных слов, которые могут выражать большое количество самых разнообразных, иногда даже противоположных понятий. Более того, даже самая правомерность употребления этого термина и самое право на существование социологии как особой науки постоянно оспаривались. И тем не менее, несмотря, с одной стороны, на очень распространенное отрицательное отношение к социологии, а с другой, на весьма малоудовлетворительные результаты большинства делавшихся до сих пор попыток построения социологических систем, социология все же стоит в центре внимания всех, кто изучает общественные явления, и всякое социологическое их рассмотрение вызывает особый интерес. Все это показывает, что потребность в социологии назрела, но средств к ее удовлетворению еще недостаточно.
Однако и эти средства, т. е. имеющиеся в распоряжении конкретных исторических дисциплин материалы, могут быть использованы весьма различно. Отсюда и разница в понимании существа социологии. Чтобы охарактеризовать специфические черты социологии Вебера, мы вынуждены будем поэтому сначала отграничить ее от ряда других "социологии". Довольно обычное понимание сущности "социологии" сводится к тому, что это - абстрактная, теоретическая, систематическая наука об обществе как таковом, как об известной системе взаимосвязанных элементов. Эта наука занимается только обобщением накопленных конкретными дисциплинами фактов, выводя из них определенные законы развития общества. При этом, конечно, сейчас речь идет уже не об общих законах эволюции всяких обществ, а - со времен Маркса - о законах развития каждого данного общества.
Мы говорили уже о том, что потребность в такого рода социологии назрела, но при всех попытках ее построения должное принималось за сущее, желаемое за достигнутое Творцы социологических систем полагали, что достаточно только обобщить все известные факты, постулировать подмеченные взаимозависимости явлений в виде законов развития - и социология готова Те немногие мыслители, которые составляли исключение, в сущности и не оставили никаких социологических систем, а дали лишь методологические указания

685

метода, нужно проделать сложную и тонкую предварительную работу. Ее-то и пытается выполнить Вебер.
Мы уже видели, из каких соображений он отказался покамест от заоблачных высей абстракции и предпочел ограничиться рядом исторических сопоставлений. Описывая конкретные виды городов, Вебер не пытается вывести их путем насилия над фактами из того или иного "начала" или "фактора" либо из нескольких таких начал. У него нет никакой теории происхождения городов, а есть лишь история этого процесса, или, вернее, история ряда таких процессов. И когда Вебер указывает на роль экономических, военно-политических, социальных, правовых, даже религиозных процессов в развитии города, речь идет не о ряде отдельных факторов и даже не о взаимодействии факторов: Вебер говорит о взаимодействии явлений. Он дает нам не теорию взаимодействия факторов, которая была бы, конечно, неудовлетворительной, а историю взаимодействия многообразных явлений, переходящих одно в другое, сливающихся друг с другом, противоречащих друг другу и сталкивающихся между собой. Это, если хотите, тоже плюрализм, но не тот - принципиальный, сбивающийся на эклектику, бессильный что бы то ни было объяснить и зато способный все, что угодно, запутать, а плюрализм совсем особого рода во-первых, он не только не противоречит возможности абстрактно-социологического построения, но, напротив, расчищает дорогу к нему, объединяя ряд явлений и процессов, этот сложный переплетающийся клубок, в некое целое; во-вторых, он помогает ориентироваться в конкретной действительности тем, что наглядно показывает механику этого сложного взаимодействия, в то же время нисколько не упрощая его и имея, таким образом, возможность оттенить и изобразить всю пестроту отношений не хуже, чем это делается в специальном историческом исследовании. Это тот самый плюрализм, который еще Гете выразил в следующих словах: Кеin Lebendiges ist ein Eins, immer ist's ein Vieles22.
Ясно, что здесь нет никакого противоречия ни с социологией, ни с монизмом' если все живое не "однородно", а "многообразно", то это еще не значит, что оно не есть целое и не может быть рассмотрено как таковое. Напротив, то, что обычно называется конкретно-историческим и социологическим методом, сливается здесь в один метод, который сам Вебер довольно удачно называет "эмпирической социологией". Этот термин может показаться внутренне противоречивым лишь в том случае, если под "социологией" понимать исключительно абстрактно-систематическую науку и твердо верить в возможность ее построения из одних общих понятий, без предварительного приведения в порядок данных конкретного исследования.

689

Таким образом, мы подошли к другому пункту в методологии Вебера: его отношению к конкретным, специальным, локальным историческим исследованиям. Мы позволим себе быть краткими в этом вопросе. Ясно, что только пользуясь конкретно-локальным методом, можно надеяться достигнуть каких-либо результатов при исследовании специальных проблем исторической науки. Также ясно, однако, и другое: время от времени необходимы работы, подводящие итог ряду таких исследований и тем самым дающие толчок к новым исследованиям. Важно только, чтобы они появлялись своевременно, т.е. когда накопилось достаточно материала, и основывались именно на конкретном изучении, а не на работе фантазии. И если рассматривать труд Вебера как работу историческую, то она вполне удовлетворяет этим двум условиям. Поэтому эмпирическая социология Вебера не только не противоречит локальной истории, но, напротив, находится с ней в самой тесной связи. Зато такое противоречие действительно имеет место тогда, когда социолог или иной представитель систематической дисциплины слишком теоретичен, заботится только о чистоте своих понятий, а историк, как представитель конкретной науки, недостаточно продумывает общие понятия или
же просто пренебрежительно относится к ним, как к роскоши. Вебер чужд подобной узости. Его работа о городе - ценное историческое исследование. А в социологическом отношении она тоже только выигрывает от того, что не устанавливает "универсальных законов всего происходящего", ибо пока это еще невозможно; можно и должно стремиться к этому. Работы, подобные разбираемой нами, представляют собой конкретные попытки такого рода, делают первые шаги на пути к социологическому освещению исторических явлений. И в этом - их огромная ценность.

Примечания

Впервые опубликовано: "Под знаменем марксизма", 1923, №8-9. Автор
характеризует книгу: М. Weber. Wirtschaft und Gesellschaft, II. Teil, Кар. VIII. Die Stadt. Tubingen, 1922 (страницы в тексте указаны по этому изданию).

1 A. Dopsch. Wirtschaftliche und soziale Grundlagen der europaischen
Kulturentwicklung, l-ll. Bd. Wien, 1918-1920.

2 "Historische Zeitschrift", 120, 2. Hf., 1919, S. 327-334.

3 К. Jaspers. Max Weber. Gedenkrede. Tubingen, 1926.

4 Так, в Китае, Японии и Индии вовсе не существовало города как автономной корпорации с населением из бюргеров как носителей определённых

690

сословных привилегий. Были гильдии, профессиональные объединения (Япония), чиновничьи, сословные организации (Китай), касты (Индия), но не автономные общины.

5 "Ойкос", собственно, значит дом; в научной литературе этот термин принят для обозначения большого самодовлеющего хозяйства "дома"

6 "Вотчинные, ленные, земские, церковные, судебные власти рядом друг с другом" (S. 537).

7 Dopsch A. Die Wirtschaftsentwicklung der Karolingerzeit. Tl.1-2
2. Aufl. Weimar, 1921; 3. Aufl. Weimar, 1962 (Ред.).

8 Eidverbruderungen der Zunfte.

9 Система, при которой купец или предприниматель (нередко это но и то же лицо) поставляет материал целому ряду рабочих либо просто
дает им работу, заказ; он - единственный, монопольный покупатель
изделий, т.е. скупщик (ср. К. Bucher. Entstehung der Volkswirtschaft XV.
Aufl., Bd. I. Tubingen, 1920, S. 185-186).

10 "Beruflich gegllederte, rein okonomische Einungen".

11 "Spezialisierter kapitalloser oder kapitalschwacher Kleinbetrieb".

12 Lohnwerk - работа (за определенное вознаграждение) на заказчика-потребителя, являющегося одновременно поставщиком и иногда производителем сырого материала, необходимого для работы ( К. Bucher. Ор. cit, S. 175).

13 Preiswerkliche Kundenproduktion - работа на сбыт, производимая при помощи собственных орудий и рассчитанная на определенный круг потребителей; продукт труда, слагающийся из собственного сырого материала ремесленника и его рабочей силы, продается им за определенную цену (ср. К. Bucher. Ор. cit, S. 183).

14 Ср. К. Bucher. Ор. cit., S. 124 и К. Riezler. Uber Finanzen und Monopole im alten Griechenland. Berlin, 1907, S. 83.

15 См. К. Riezler. Ор. cit.

16 Ibid., S. 84.

17 "Stadtsassige burgerliche Grossunternehmer und die kleinkapitalistischen Handworker".

18 K. Riezler. Ор. cit., S. 84.

19 Ibid., S. 85.

20 Ср. следующее категорическое заявление Маркса из "Письма редакцию "Отечественных записок"" (К. Маркс и Ф.Энгельс. Соч., т.19, стр. 120, 121): "Ему (моему критику. -А.Н.) непременно нужно превратить мой исторический очерк возникновения капитализма в Западной Европе в историко-философскую теорию о всеобщем пути, по которому роковым образом обречены идти все народы, каковы бы ни были исторические условия, в которых они оказываются... Но я прошу у него извинения. Это было бы одновременно и слишком лестно и слишком постыдно для меня... события поразительно аналогичные, но происходящие в различной исторической обстановке, привели к совершенно разным результатам. Изучая каждую из этих эволюции в отдельности и затем сопоставляя их, легко найти ключ к пониманию этого явления; но никогда нельзя достичь этого понимания, пользуясь универсальной отмычкой в виде какой-нибудь общей историко-философской теории наивысшая добродетель которой состоит в ее надысторичности". Достаточно сопоставить эти слова Маркса с данной выше характеристикой метода Вебера, чтобы убедиться в том, что последний идет к социологии в значительной мере по пути, проложенному Марксом, несмотря серьезные разногласия с ним в других пунктах.

691

21 "Die Soziologie bildet Typenbegriffe und sucht generelle Regein des Geschehens" ("Wirtschaft und Gesellschaft", S. 9)

22 "Живое никогда не бывает однородно, оно всегда многообразно" (ред.)

23 Это противоречие особенно ярко отразилось в любопытном споре
Допша с Зомбартом по поводу второго издания "Современного капитализма" См. Grunberg's Archiv fur die Geschichte des Sozialismus und der Arberterbewegung, 1919, Jg. IX, Hf. 2-3
Ваш комментарий о книге
Обратно в раздел социология

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
вебер образ общества - электронная библиотека социологии

# data[].attributes.attachment_link.title
А.И. Неусыхин. Социологическое исследование Макса Вебера о городе - электронная библиотека социологии

# data[].attributes.attachment_link.description
Ваш комментарий о книге Все книги автора: Неусыхин А. (2) исторической действительности и заключается своеобразие Вебера, который на всем протяжении своей работы является и социологом, и историком одновременно. Лучшим способом охарактеризовать его метод представляется нам ознакомление с теми приобретениями и результатами, к которым пришел Вебер, ибо ведь по тому, насколько хорошо достигнута цель, мы можем судить о пригодности средств ее достижения.

# data[].attributes.headline
Урбанизация, что это такое: определение, причины, виды - EcoBloger

# data[].attributes.subject
Урбанизация, что это такое: определение, причины, виды - EcoBloger

# data[].attributes.body
Тезисы:
1. Большая проблема городов это катастрофический масштаб концентрации людей.
2.Увеличение массы вызывают усложнения функциональности города.
3. Мы влияем на загрязнение экологии и образование свалок.
4. Урбанистика поддерживает баланс между провинциями и большими городами от хаоса.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Урбанизация - это процесс, характеризующий социальные и экономические аспекты развития государства и изменение структуры его населения. Проявляется в росте количества городов, увеличении доли городского населения, активном распространении городского стиля.

Быстрая навигация по статье

Понятие урбанизации в различных дисциплинах (в географии, в истории, обществознании)

В зависимости от дисциплины понятие урбанизации и урбанизированных городов / стран может несколько отличаться. Так, например, приведенное выше определение чаще всего включено в курс "Безопасность жизнедеятельности".

Значение слова урбанизация не изменяется в науке, однако если попытаться дать определение понятий, связанных с данным термином, в истории или обществознании, то урбанизация представляет собой более глобальный процесс перехода от традиционного (аграрного) типа общества к более развитым индустриальному (промышленному) и далее постиндустриальному (информационному) типу. Для современного этапа урбанизации особенно характерен переход от промышленного к информационному типу общества.

Само слово "урбанизация" произошло от латинского "urbs" (город) и появилось в 19 веке, хотя изучать тенденции и особенности совместной жизнедеятельности людей начинали еще древнегреческие философы.

Причины возникновения

Основные причины урбанизации заключаются в повышении и усовершенствовании производства и рекреации, взаимном проникновении их друг в друга, развитии международных отношений и интенсификации сельскохозяйственного сектора. Простыми словами, чтобы понять причины, по которым начинается процесс урбанизации нужно ответить на вопрос - почему люди из сел и деревень переезжают в города? Основные полученные ответы при этом могут быть такими:

улучшение образа жизни;

развитая система образования;

личностная самореализация;

более высокий уровень предоставления услуг;
другие.

Все эти факторы урбанизации относятся к социальным аспектам.

Также к числу значимых причин относится рост коммерческих и торговых отношений, глобализация индустриальной сферы, трудовая миграция и пр.

Виды, формы, типы урбанизации

Рассматривая типы урбанизации, формы и виды урбанизации, следует остановиться на некоторых основных понятиях.

Геоурбанизация - процесс преобразования естественных ландшафтов в искусственные, обусловленный вмешательством человека. Данные процессы изучаются в рамках отдельной науки геоурбанистики.

Второе понятие, которое должно быть рассмотрено - субурбанизация. Субурбанизация - это процесс "вторичной" урбанизации и расширения агломераций, для которого характерно динамичное развитие в последние годы, особенно в условиях растущей компьютеризации всех отраслей жизни человека. Урбанизация и субурбанизация находятся в прямой зависимости, так как только при достижении критической концентрации городских жителей начинается процесс оттока в близлежащие территории.

Перед рассмотрением следующего понятия необходимо отметить, что в последнее время начался процесс, обратный урбанизации, который называют рурализация. Он также обуславливается повышением уровня компьютеризации населения, что приводит к улучшению условий проживания в сельской местности и оздоровлению населения.

Исходя из такого критерия как темп урбанизации населения, следует выделить гиперурбанизацию, которая приводит к появлению ложной или, как ее еще называют, трущобной разновидности. Урбанизация населения такого вида характеризуется стремительным ростом населения без достаточного числа рабочих мест, что, в свою очередь, ведет к росту безработицы.

Процесс / стадии, история урбанизации, этапы

Понятие об урбанизации появилось еще в древнем мире. Палестина, Месопотамия и Египет были первыми государствами, которые образовались из городов. Особенности урбанизации тех времен были обусловлены степенью развитости общества, имеющимися знаниями по географии, земледелию и другим естественным наукам. Конкретные примеры того, как проходила урбанизация в древности, видны в истории Афин, Рима, Константинополя и других городов. Для того чтобы понять, каковы причины роста числа городских жителей и когда зародились первые предпосылки миграции жителей в город, следует кратко рассмотреть историю.

В 4-5 столетии, во время упадка Римской империи, заметны признаки и проявления противоположного процесса - урбанизированные территории сокращаются, идет отток ремесленников к сельскому хозяйству, что называется дезурбанизацией (или рурализацией).

В средние века, в период феодализма, значительно увеличилось значение ремесленных и торговых центров, а значит, возобновилась урбанизация городов. Однако, с установлением абсолютной монархии в большой части Западной Европы, права и привилегии городов сильно ограничились, и урбанизированный населенный пункт стал мало чем отличаться от других.

Урбанизация в мировом масштабе может быть представлена в виде нескольких этапов, для каждого из которых характерны определенные особенности и временной промежуток.

Выделяют следующие этапы урбанизации:

Первый этап длился около 150 лет с конца 18 до начала 20 века, территориально был сконцентрирован в странах Северной Америки и Западной Европы. Так, например, в Англии в 19 веке в городе проживало 50% граждан, а уже в начале 20 века - 75%. Это в несколько раз больше, чем в предыдущем, 18 веке. Великобритания за счет владения огромными территориальными колониями на тот момент была самая урбанизированная страна.

Ко второму этапу ученые относят промежуток в 50 лет (1900-1950), которые значительно повлияли на степень перемещения людей в города, на территории всего земного шара. В это время происходит активное промышленное развитие и усовершенствование производства, утверждается империализм, углубляются процессы миграции капитала и рабочей силы. В совокупности городское население за 50 лет увеличилось на полмиллиарда людей, свидетельствуя, что это один из самых активных периодов развития общества, когда коэффициент урбанизации достигал значительного уровня.

Третий этап, начавшийся после 1950 г., продолжается и до сих пор. Основными его предпосылками стала научно-техническая революция, значительно повысившая уровень развития промышленности, и разрастающаяся сфера услуг и обслуживания. На сегодняшний момент характеристика урбанизации выступает одним из основополагающих факторов мировой глобализации.

Наука урбанистика подробно изучает процесс урбанизации, этапы урбанизации, виды урбанизации, новые значения слова "урабанизация" и, в частности, путь урбанизации различных государств.

В теории урбанизации выделяются несколько направлений исследований, согласно которым урбанизация на самом деле не является линейным процессом. В 60-х годах на основе изучения динамики урбанизации в США и Западной Европе были выделены стадии урбанизации по Джиббсу. Согласно этой концепции самой динамичной является 3 и 4 стадия, характеризующаяся максимальным ростом доли городского населения. На пятой стадии, которая соответствует уже постиндустриальному типу общества, происходит прекращение роста городов и показатель доли городского населения может даже снизится в силу торможения притока новых граждан.

Примеры самых урбанизированных стран, пример городов Москвы и Владимира

На сегодняшний день урбанистические тенденции приобретает катастрофические масштабы по концентрации людей, проживающих в городах. При достижении уровня горожан 70-75% от общего числа населения, коэффициент урбанизации достаточно резко падает за счет изменения структуры трудоустройства - большинство работоспособных граждан ищут работу в непроизводственной и менее оплачиваемой сфере услуг. Это среднестатистические данные. Тем не менее, сейчас имеются примеры их превышения. К сверхурбанизированным странам, где этот показатель составляет более 80%, относятся США, Великобритания, Дания, Германия, Япония, Канада, Израиль и другие.

Рассматривая путь урбанизации России или какой-либо другой страны можно выделить специфические особенности этого процесса, влияющие на историю государства в целом и его место в мировой экономике.

До 90-х годов СССР был классически урбанизированной страной с положительной динамикой - городское население увеличивалось, а сельское сокращалось. Однако, за последующие 20 лет количество городов в РФ сократилось на 10%, а городских жителей стало на 3,5% меньше, что соответствует процессу субурбанизации. Наличие субурабанизационных тенденций в России особенно заметно на примере таких городов как Санкт-Петербург и Москва.

Для оценки динамики притока/оттока горожан приводятся данные о численности и структуре населения двух городов - Москвы и Владимира.

Характерные признаки, особенности процесса урбанизации

Главные признаки:

1. воспроизводство населения увеличивается;

2. соотношение городского и сельского населения изменяется в пользу увеличения городских жителей;

3. развитие городской инфраструктуры;

4. усложнение функций города;

5. появление структурированности в расселении (мегаполисы и городская агломерация).

Несмотря на тот факт, что переселение жителей из сел в города является общемировым процессом, в каждом отдельном государстве он может проходить по-разному - с учетом национальных особенностей.

Преимущества и недостатки урбанизации в экологическом разрезе

К преимуществам урбанизации можно отнести возможность для граждан получить более качественное образование и медицинскую помощь, улучшить качество своей жизни. Она благотворно сказывается на росте производительности труда, возможности решения каких-то социальных проблем.

Однако негативные последствия быстрого перенаселения городов также присутствуют. К ним относятся постоянно увеличивающиеся показатели загрязнений атмосферного воздуха, загрязнение воды, скопление бытовых отходов, образование свалок и пр. Все это в совокупности негативно влияет на общее состояние экологии. С целью минимизации негативных последствий от роста городов государство проводит мероприятия сдерживающего характера для процесса урбанизации.

Заключение

Урбанизацией в узком смысле называется увеличение доли городского населения за счет миграции работоспособных граждан из сельскохозяйственных регионов в города. Урбанизация является естественным процессом, который требует контроля со стороны государства. Детальным изучением ее процессов, понятий, этапов и закономерностей занимается наука урбанистика.

# data[].attributes.attachment_link.title
Урбанизация, что это такое: определение, причины, виды - EcoBloger

# data[].attributes.attachment_link.description
Урбанизация - это процесс, характеризующий социальные и экономические аспекты развития государства и изменение структуры его населения. Проявляется в росте количества городов, увеличении доли городского населения, активном распространении городского стиля. Быстрая навигация по статье В зависимости от дисциплины понятие урбанизации и урбанизированных городов / стран может несколько отличаться.

# data[].attributes.headline
"Голодный город. Как еда определяет нашу жизнь"

# data[].attributes.subject
"Голодный город. Как еда определяет нашу жизнь"

# data[].attributes.body
Тезисы:
1. Провинции становятся мегаполисами из-за определенных факторов своего расположения или стратегии государств .
2.Большое количество людей вызывают увеличение нужд продукции всех сфер потребления .
3.Стабилизирование продовольственного состояния для дальнейшей жизнедеятельности больших городов и предотвращения дефицита рынка.
4.Еда это бизнес, для тех кто тоже ее есть.

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
голодный город

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
как еда определяет нашу жизнь

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
кэролин стил

# data[].attributes.attachment_link.title
Голодный город. Как еда определяет нашу жизнь

# data[].attributes.attachment_link.description
Книга: Голодный город. Как еда определяет нашу жизнь (Hungry City. How Food Shapes Our Lives). Автор: Кэролин Стил. Аннотация, отзывы читателей, иллюстрации. Купить книгу по привлекательной цене среди миллиона книг "Лабиринта" | ISBN 978-5-906264-52-7

# data[].attributes.headline
Статья на тему "Рост городов в современном мире"

# data[].attributes.subject
Статья на тему "Рост городов в современном мире"

# data[].attributes.body
Тезисы:
1.  География изучает строение и функционал городов с 5 века до н.э и до нашего времени.
2. В 19-20 веке вели активное изучение урбанистики за счет научно-технического прогресса
3. Начальные сложности расселения возникают при образовании или деградации городов.
4. Повышение уровня жизни и развитие промышленности являются стимулом миграции людей в большие города.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
География городов представляет актуальное направление общественно-географических исследований. Зародившись около 7 тыс. лет назад, города стали "командной составляющей" стран и народов, центрами власти, религий, культур, ремесел и производств, торговли, банковского дела, обслуживания. Сельская местность в урбанизованных странах представляет собой "плёнку", которая натянута на мощный каркас городов. Мировой феномен урбанизации, непрерывного увеличения городского населения, стремительное увеличение больших городов, формирование гигантских мегалополисов, перенесение городского способа жизни на сельскую местность - всё это снова и снова привлекает внимание исследователей, требует глубокого осмысления и выяснения главных направлений и тенденций дальнейшего развития городов, агломераций, мегалополисов.

В ХХ I веке произошла трансформация процессов урбанизации во многих регионах мира, что актуализировало их изучение. Это связано с тем, что урбанизация, которая понимается как социально-экономический процесс роста городов, городского населения, распространение городского образа жизни на все общество, восстала в виде новых качественных и количественных изменений.

Наиболее интенсивно изучение процессов урбанизации, отдельных городских поселений и их систем пришлось на вторую половину Х I Х - конец ХХ в., что стало следствием активизации процессов урбанизации и рост роли городов как основных форм расселения и социально-экономических центров. Однако и сегодня, вследствие усиления влияния урбанизации на социально-экономическое развитие страны и ее регионов. Эти вопросы, предопределяют актуальность моего исследования и его практической значимости, что обусловливает необходимость дальнейших исследований в указанном направлении.

На основе выше изложенного можно сделать вывод, что сложность и комплексность расселения обусловливают необходимость исследования его представителями различных областей науки, при этом наименее разработанными остаются социальные, демографические и экологические аспекты расселения. В частности, требует детального изучения процесс трансформации расселения в условиях преодоления последствий социально-экономического кризиса и обеспечение экономического роста в государстве.

Урбанизация - один из наиболее важных социально экономических процессов современности, который сопровождается ростом численности городского населения и уменьшением количества жителей сельских районов. Такое явление объясняется социальными и экономическими причинами. Развитие промышленности, более высокий уровень жизни, большое количество рабочих мест в городе привлекают значительную долю населения. Наиболее широко использованным в литературе является определение урбанизации как исторического процесса повышения роли городов в развитии общества, который охватывает социально-профессиональную, демографическую структуру населения, его образ жизни, культуру, размещение производств сил расселение и т. д.

# data[].attributes.attachment_link.title
Статья на тему "Рост городов в современном мире".

# data[].attributes.attachment_link.description
География городов представляет актуальное направление общественно-географических исследований. Зародившись около 7 тыс. лет назад, города стали "командной составляющей" стран и народов, центрами власти, религий, культур, ремесел и производств, торговли, банковского дела, обслуживания. Сельская местность в урбанизованных странах представляет собой "плёнку", которая натянута на мощный каркас городов.

# data[].attributes.attachment_link.title
взаимосвязь процессов урбанизации и миграции в обществе

# data[].attributes.headline
Социальная стратификация в казахском обществе - Общественный строй казахов в XVI-в начале XVIII веков - Исторические материалы - TrueHistoria.ru

# data[].attributes.subject
Социальная стратификация в казахском обществе - Общественный строй казахов в XVI-в начале XVIII веков - Исторические материалы - TrueHistoria.ru

# data[].attributes.body
Тезисы:
1.Капиталитические взгляды и расслоение на богатых и бедных неизбежны в больших случаях нашего времени.
2.Утечка мозгов из-за массового рассеивания индивидуумов негативно скажутся на нашем с вами будущем
3.Стирание границ между ценными кадрами и специалистами из-за перемены приоритетов жизни 21 века.
4. Развитие материального и духовного производства как это баланс между черным и белым.

# data[].attributes.attachment_link.title
Социальная стратификация в казахском обществе - Общественный строй казахов в XVI-в начале XVIII веков - Исторические материалы - TrueHistoria.ru

# data[].attributes.attachment_link.description
Процессы общественного разделения труда и социально-экономической дифференциации казахского общества имели своим продолжением оформление социальных институтов и градаций, отражавших сложный спектр различных функций и ролей в структуре общественно полезной деятельности. Социальная стратификация возникла в процессе субъективного осмысления общественного разделения труда и социально-экономической структуры как идеальная модель расстановки разных индивидов, корпораций и слоев в зависимости от сложностей и значения выполняемых ими социальных функций.

# data[].attributes.headline
СОЦИАЛЬНАЯ СТРАТИФИКАЦИЯ В КАЗАХСКОМ ОБЩЕСТВЕ

# data[].attributes.subject
СОЦИАЛЬНАЯ СТРАТИФИКАЦИЯ В КАЗАХСКОМ ОБЩЕСТВЕ

# data[].attributes.body
Тезисы:
1.Субъективное осмысление общественного разделения труда и социально-экономической структуры это идеальная модель расстановки разных индивидов.
2.Характерной особенностью сословного деления казахского общества  являлась дифференциация индивидов на так называемую «белую кость» и «черную кость» .
3.Деление от низа в вверх среди социальных слоев населения.
4.Социальная стратификация казахского общества свидетельствует о том, что в XVIII -- сер. XIX вв. диапазон внеэкономических отношений в нем был весьма незначителен.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
СОЦИАЛЬНАЯ СТРАТИФИКАЦИЯ В КАЗАХСКОМ ОБЩЕСТВЕ

Процессы общественного разделения труда и социально-экономической дифференциации казахского общества имели своим продолжением оформление социальных институтов и градаций, отражавших сложный спектр различных функций и ролей в структуре общественно полезной деятельности. Социальная стратификация возникла в процессе субъективного осмысления общественного разделения труда и социально-экономической структуры как идеальная модель расстановки разных индивидов, корпораций и слоев в зависимости от сложностей и значения выполняемых ими социальных функций. При этом социально-экономическая структура и социальная стратификация казахов часто не совпадали, а иногда даже приходили в противоречие друг с другом. Социальный статус человека далеко не всегда определялся его экономическим благосостоянием, а последнее, в свою очередь, не всегда зависело от его привилегированного положения.

Характерной особенностью сословного деления казахского общества в период XVIII -- сер. XIX вв. являлась дифференциация индивидов на так называемую "белую кость" (а? суйек) и "черную кость" (?ара суйек). Первый социальный слой представлял собой закрытую привилегированную корпорацию индивидов, непроницаемую извне в силу ее социальной изолированности и высокой общественной значимости в структуре общественных отношений. К ней относились два аристократических сословия -- торе и кожа.

В отличие от а? суйек сословно-корпоративные группы "черной кости" являлись открытыми статусами, достижение которых было доступно любому индивиду в зависимости от его личных качеств и имущественного положения. К ним принадлежали категории биев, тарханов, батыров, старшин (а?сакалов). Однако большая часть казахского населения, определяемая, как свободные общинники, никак не дифференцировалась по сословным признакам, что отличало ее от господствующего класса казахов.

Привилегированную элиту кочевого общества составляло аристократическое сословие торе (султанов), являвшееся основой "белой кости". Оно объединяло группу лиц, принадлежавших к старшей ветви Чингизидов -- потомков Джучи. Сословие торе играло огромную роль в общественной и политической жизни казахов. Из его среды избиралась верховная власть в лице хана, осуществлявшего основное руководство политической организацией казахского общества. Принадлежность к сословию султанов по праву рождения означала фактическую принадлежность индивида к господствующему классу и предопределяла его преимущественное право осуществлять регламентацию и регулирование общественных отношений.

Другую элитарную группу кочевников представляло сословие служителей мусульманского культа -- кожа. Кожа, пользовавшиеся наследственными привилегиями, играли важную роль в духовной жизни казахского общества. Политическое влияние кожа в кочевом обществе было незначительным, что во многом объясняется слабым распространением ислама в степи.

Среди привилегированных социальных категорий "черной кости" чрезвычайно важное место занимало у казахов сословие биев, осуществлявших функции судебной власти в кочевых коллективах. Под словом "бий, -- указывал Л. П. Гавердовский, -- разуметь должно людей красноречивых, богатых и оборотливых"[9;33]. Привилегированное положение биев в Казахстане определялось, прежде всего, большой общественной значимостью функции правового регулирования, арбитража и посредничества и выражалось в преимущественных правах в системе имущественных отношений, в частности правом на присвоение прибавочного продукта в форме одной десятой размера иска (бийлык).

Большой авторитет и политическое влияние в казахском обществе в XVIII -- первой половины XIX в. имела социальная группа батыров -- военных вождей. Звание "батыра" никогда не было наследственным, его приобретали только личными подвигами. Принадлежность батыров к господствующему классу определялась большой ролью военно-потестарных структур в казахском обществе в рассматриваемый исторический период, а следовательно, и той огромной властью и влиянием, которыми обладали герои -- вожди в эпоху военной конфронтации. К середине XIX в. в связи с относительной стабилизацией военно-политической обстановки на границах Казахстана этот институт во многом утратил свое значение и постепенно отошел на задний план.

Определенное место в социальной стратификации казахского общества принадлежало категории тарханов, лиц, наделенных за разные заслуги верховной властью, привилегиями, например, при уплате налогов и проч. Во время централизации общества, оформления государственных структур, военных столкновений тарханы пользовались правом приобретать те или иные престижные должностные места в системе управления кочевыми коллективами. Но в тяготах повседневных будней "тарханские привилегии", как правило, забывались, а роль этой группы сводилась к минимуму.

Наиболее многочисленную прослойку господствующего класса казахов представляли старшины ("аксакалы"), осуществлявшие социально-регулирующие функции во всех звеньях кочевых общин. Звание аксакала, нередко обозначаемого в источниках термином "аксакал", у казахов могли получить лица, обладавшие большим интеллектуальным потенциалом, разносторонними знаниями и богатым опытом. В условиях кочевого скотоводческого хозяйства эти качества неизбежно становились важнейшим фактором концентрации скота и материальной обеспеченности индивида. Поэтому закономерно, что именно экономически господствующий класс, присваивая функции социально-экономического, политического и судебного регулирования, активно вторгался в сферы идеологии и духовной культуры. Старшины-аксакалы образовывали фундамент всей социальной стратификации казахского общества, пополняя из своих рядов другие социальные категории и сословия.

Наряду с разными сословными группами, представлявшими господствующую часть кочевого общества, и свободными общинниками, в Казахстане существовали категории зависимого населения -- рабы и тюленгуты.

Тюленгутами называли лиц, находившихся на службе у султанского сословия. Появление этой прослойки было связано с междоусобицами и многолетней борьбой с джунгарами, обусловившими большой спрос верховной власти и ее представителей -- султанов -- на "служилых" людей.

К категории зависимого населения относились также рабы-кулы, которые набирались из среды пленных россиян, калмыков и иранцев. Рабы использовались главным образом в личном хозяйстве: по уходу за животными, для обработки посевов, в домашнем обиходе. Однако рабство не получило широкого распространения у казахов и не выходило за рамки патриархального домашнего рабства. [12;168]

В целом социальная стратификация казахского общества свидетельствует о том, что в XVIII -- сер. XIX вв. диапазон внеэкономических отношений в нем был весьма незначителен. Специфический характер общественного развития казахов обусловливал неразвитость многих надстроечных категорий, отсутствие глубокой специализации в осуществлении социальных, военно-политических и судебных функций, а в результате этого имел место поверхностный характер процессов формирования социальных институтов и сословий.

# data[].attributes.attachment_link.title
СОЦИАЛЬНАЯ СТРАТИФИКАЦИЯ В КАЗАХСКОМ ОБЩЕСТВЕ

# data[].attributes.attachment_link.description
Процессы общественного разделения труда и социально-экономической дифференциации казахского общества имели своим продолжением оформление социальных институтов и градаций, отражавших сложный спектр различных функций и ролей в структуре общественно полезной деятельности. Социальная стратификация возникла в процессе субъективного осмысления общественного разделения труда и социально-экономической структуры как идеальная модель расстановки разных индивидов, корпораций и слоев в зависимости от сложностей и значения выполняемых ими социальных функций.

# data[].attributes.headline
Т. Веблен. Теория праздного класса

# data[].attributes.subject
Т. Веблен. Теория праздного класса

# data[].attributes.body
Тезисы:
1.Паразитические классы оставляют инженеры(специалистов) без богатств.
2.Демонстративное потребление и праздность стало обыденным нам явление, которое несет лишь негативные последствия.
3.Связь богатства с классовой культурой окрепла и не имеет места быть порознь.
4.Легитимировать свое превосходство и передавать его по наследству детям стало болезнью.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Т. Веблен. Теория праздного класса. Перевод с английского. Вступительная статья кандидата экономических наук С. Г. СОРОКИНОЙ. Общая редакция доктора экономических наук В. В. МОТЫЛЕВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО ПРОГРЕСС. МОСКВА 1984
За книгу спасибо пользователю Primerose.

Автор - крупный американский экономист и социолог является представителем критического, буржуазно-реформистского направления в американской политической экономии. Взгляды Веблена противоречивы и сочетают критику многих сторон капиталистического способа производства с мелкобуржуазным прожектерством и утопизмом. В рамках капитализма Веб-лен противопоставлял две группы: бизнесменов, занятых в основном спекулятивными операциями, и технических специалистов, без которых невозможно функционирование "индустриальной системы". Первую группу Веблен рассматривал как реакционную и вредную для общества и считал необходимым отстранить ее от материального производства. Веблен предлагал передать руководство хозяйством и всем обществом производственно-технической интеллигенции. Автор выступал с резкой критикой капитализма, финансовой олигархии, праздного класса. В русском переводе публикуется впервые.

Рассчитана на научных работников, преподавателей общественных наук, специалистов в области буржуазных экономических теорий.

# data[].attributes.attachment_link.title
Т. Веблен. Теория праздного класса

# data[].attributes.attachment_link.description
Т. Веблен. Теория праздного класса. Перевод с английского. Вступительная статья кандидата экономических наук С. Г. СОРОКИНОЙ. Общая редакция доктора экономических наук В. В. МОТЫЛЕВА. ИЗДАТЕЛЬСТВО ПРОГРЕСС. МОСКВА 1984За книгу спасибо пользователю Primerose. Автор - крупный американский экономист и социолог является представителем критического, буржуазно-реформистского направления в американской политической экономии.

# data[].attributes.attachment_link.title
Специфика Казахстана (1)

# data[].attributes.body
Урбанизация как сложное комплексное явление (cyberleninka.ru)

# data[].attributes.attachment_link.title
Урбанизация как сложное комплексное явление

# data[].attributes.attachment_link.description
2000. 02. 040. Перспективы мировой урбанизации: оценки и прогнозы городского и сельского населения и городских агломераций. World urbanization prospects: estimates a. projections of urban a. rural populations a. of urban agglomerations. : the revision. / Dep. Оf Econ. A. social Affairs. Population d…

# data[].attributes.body
(131) Сколько Людей Может Жить на Земле - YouTube

# data[].attributes.attachment_link.title
Сколько Людей Может Жить на Земле

# data[].attributes.headline
Интеллект карта 

# data[].attributes.subject
Интеллект карта 

# data[].attributes.attachment_link.title
Общественные движения протест и мышление людей

# data[].attributes.body
Источник
https://topuch.com/osobennosti-demograficheskogo-razvitiya-na-primere/index.html

# data[].attributes.body
Источник
https://youtu.be/b8VfJlo2x68

# data[].attributes.attachment_caption
Гидденс Э. - Социология / При участии К. Бердсолл (2005)

# data[].attributes.attachment_link.title
Гидденс Э. - Социология / При участии К. Бердсолл (2005)

# data[].attributes.attachment_link.description
Подробности Категория: Социология Создано: 2010-10-17 Автор: slega Просмотров: 8150 Название: Социология При участии К. Бердсолл Перевод с английского. Изд. 2-е, полностью перераб. и доп. Автор: Гидденс Энтони М.: Едиториал УРСС, 2005.- 632 с. PDF 51,3 МбКачество: отличноеЯзык: русскийISBN 5-354-01093-4 (рус.) | ISBN 0-7456-2311-5 (англ.)

# data[].attributes.body
Каким будет общество будущего? — все самое интересное на ПостНауке (postnauka.ru)

# data[].attributes.attachment_link.title
Каким будет общество будущего? - все самое интересное на ПостНауке

# data[].attributes.attachment_link.description
И какое место в нем займут роботы, беспилотные машины и биотехнологии

# data[].attributes.headline
Интеллект карта 

# data[].attributes.subject
Интеллект карта 

# data[].attributes.attachment_link.title
Демографические изменения и их воздействие на общество

# data[].attributes.body
https://aeon.co/essays/how-social-and-physical-technologies-collaborate-to-create

Тезисы :
1. Технологии меняют нас и общество, в котором мы живем, с невероятной скоростью. Как мы можем понять смысл этих изменений?
2. Социальные технологии — это инструменты для организации людей для достижения наших целей. Законы, моральные ценности и деньги — это социальные технологии.
3. Культурные институты — это тоже своего рода технология — социальная технология.
4. Социальная эволюция — это процесс, который мы все формируем, даже если не контролируем его. С одной стороны, мир представляет собой сложную систему, и эволюция общества и технологий находится вне контроля любого человека.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
This is a disorienting time. Disagreements are deep, factions stubborn, the common reality crumbling. Technology is changing who we are and the society we live in at a blinding pace. How can we make sense out of these changes? How can we forge new tools to guide our future? What is our new identity in this changing world?

Social upheavals caused by new technologies have occurred throughout history. When the Spaniards arrived in the New World in 1492, some of their horses escaped and headed north. In the Great Plains, Native Americans began to domesticate the expanding horse population. Horses made it easier to hunt buffalo, and hunting required a new way of life. Before horses, the Cheyenne farmed and lived in earth lodges in large, permanent villages organised into matrilineal clans. After they adopted horses, they became nomadic hunters, living in small, isolated family groups in the winter and huge encampments in the summer. The shift to summer encampments led to police societies, groups of unrelated men who kept order, and enormous Sun Dance festivals. Older forms of social order withered away. The culture of the Great Plains tribes also changed. Horses are easier to steal than land or grain, and so the tribal culture became warlike and developed a culture of honour that valued physical toughness and bravery.

The domesticated horse is a technology, just like engines, trains and cars. This is a common story: who we are and how we live drives the technologies we develop, and our technologies change who we are and how we live. Opposable thumbs originally evolved for gripping tree branches but were also useful in making tools, and tool use then changed the shape of our thumbs, enabling more nimble hands to make new and better tools. Socially evolved brains enabled that knowledge to be transmitted and built upon, and our tools and knowledge enabled new ways of living - and so on, over a multimillion-year journey. This co-evolutionary dance between technologies, physiology, culture and institutions has been going on for millennia.

Cultural institutions are also a kind of technology - a social technology. Just as physical technologies - agriculture, the wheel or computers - are tools for transforming matter, energy or information in pursuit of our goals, social technologies are tools for organising people in pursuit of our goals. Laws, moral values and money are social technologies, as are ways of organising an army, a religion, a government or a retail business.

While we are fascinated and sometimes frightened by the pace of evolution of physical technologies, we experience the evolution of social technologies differently. Our values, laws and political organisations define and shape our identities. We often regard those who use different social technologies - people from different cultures, regions, nations, religions or those with different values and beliefs - as 'others'. When social technologies change too quickly, we experience a loss of identity, a collective confusion about who we are and how we distinguish ourselves from others. But when social technologies change too slowly, this can create tensions too - for example, when political institutions fail to keep pace with wider changes in society.

Physical and social technologies co-evolve all the time, pushing and pulling on each other. The influence is in both directions. Physical and social technologies are so entangled that it can be hard to separate them.

What drives technological change? In many popular narratives, invention is an act performed by heroes such as Thomas Edison and Tim Berners-Lee. In reality, technological change comes about through an incremental process that involves a great deal of trial and error, and networks of people working in ecosystems of innovation. Technological change is an evolutionary process, very much like biological change is an evolutionary process.

Both physical and social technologies follow evolutionary processes and co-evolve together as physical change spurs social change, which spurs physical change, and so on in an infinite loop. Pierre Teilhard de Chardin (1881-1955), a French philosopher and Jesuit priest, was an early visionary who realised that the theory of evolution applies equally well to physical and social technologies. Writing in the 1930s, he saw the future as shaped by the evolution of three interacting spheres: the biosphere, the physical technology sphere, and the social technology sphere. Teilhard called this combination 'the noosphere'. He stressed that each of these spheres evolves under similar rules, and that in the future they will interact more deeply, so that eventually it will become difficult to separate them.

In biological evolution, genetic variation occurs through random mutations and natural selection. With physical and social technologies, variation is a product of the human imagination and the desire to improve things. We constantly tinker with our physical and social technologies, trying to make them better. When the smartphone was invented, it was a novel combination of existing computer, communications, GPS, display, sensor, software and other technologies. Likewise, when the modern joint-stock company was invented in the mid-19th century, it was a novel combination of laws, accounting conventions, property rights, business practices and so on. As in biology, the modularity of physical and social technology design means there is an infinite unfolding space of possible designs. Each generation can build on what came before. As the economist W Brian Arthur has noted, occasionally physical principles are discovered or harnessed (eg, the use of fire, electricity, the laser) that introduce new modules or building blocks, opening up new spaces of possibility. A similar phenomenon occurs in social technologies. Many social technology innovations find new ways to harness regularities in human behaviour; for example, markets harness self-interest, political parties harness the desire for identity and for communities of shared values.

We can begin to manipulate our own genomes as we are already manipulating the genomes of other species

Even though variation of physical and social technologies is intentional, and thus directed by human agency (unlike the random variation of biology), it is nonetheless Darwinian. It has to be. That's because we can't know which physical and social technologies will succeed in the future when we create them. Imagine you see a friend chipping away at some stone, making an arrowhead. You look at it and say: 'I can do better.' Perhaps by making it a different shape, pointier, sharper, bigger, smaller or using a different stone. You then make your variant. You have a hypothesis about arrowhead improvement, but until you actually try hunting with it, you can't really know if it's better than your friend's design. It will likely take a whole population of hunters over a long period of time to determine that, because the answer to 'What is a better arrowhead?' depends on too many variables - aerodynamics, the game being hunted, arrow and bow design, the hunter's skills - to be figured out purely in anyone's head. There is no 'optimal' arrowhead design, there are merely better and worse ones given the environment, materials and technologies available at the time. All of those variables are changing over time, and the only feasible course is to make variants and then try them out, and let selection from evolutionary competition take its course. If one tribe is more successful with a particular arrowhead design, that design can spread as the tribe increases its population, as other tribes see that success and imitate it, as that tribe conquers others in war, or as successful arrowheads get adopted through trade.

The same process of goal-directed variation, feedback from the environment, selection and replication happens with social technologies. And as the example of the Great Plains tribes showed, physical and social technologies co-evolve together. The history of both physical and social technologies is thus a history of intentional (and sometimes accidental) variation, and then an evolutionary competition that selects and replicates designs that are relatively more 'fit' than their competitors.

The timescale of biological evolution is much slower than of physical and social technologies - at least until now. New physical technologies make it possible to manipulate our genome, blurring the boundary between physical technologies and biology. For example, CRISPR offers the ability to directly edit the germ line of our genome, and gives us the capacity to literally change our human hardware. This would make biological variation intentional and directed in the same sense as societal and technological evolution. We can begin to manipulate our own genomes as we are already manipulating the genomes of other species (millennia of selective breeding of animals by humans has already dramatically changed the biosphere). Even without altering genes, brain implants and neurotechnology can restore missing senses and limbs, and augment brain function, enhancing who we are and how we feel and perform. Furthermore, we are on the brink of being able to create life from nonliving materials and thus enable the design and evolution of novel living technologies.

With all three branches of the noosphere evolving rapidly and in tandem, we are likely to be the first species (at least on Earth) to design our own evolutionary progeny, whether composed of silicon or carbon - or, more likely, a combination of both. The result might be frightening, but it might also be beautiful. At present, however, we have more pressing problems. For now, information technology is the principal force driving rapid evolutionary change in both our physical and social technologies.

Rapid improvements in physical technologies, leading to computing and the internet, precipitated the transition of our society into the Information Age. These changes dramatically enhance our ability to communicate, coordinate and control, which are the underpinning drivers of both our physical and social technologies. The same innovations are now blurring the boundaries between social and physical technologies, what it means to be human and what it means to be machine.

Revolutions in physical technologies involve major changes in how we use matter, energy or information. The Stone, Iron and Bronze Ages were revolutions in our use of materials. The Agricultural and Industrial Revolutions were, in essence, energy revolutions. Each of these revolutions was transformative in its own way, but information technology revolutions arguably have a more direct impact on our social technologies than revolutions in matter or energy. This is because our social orders are ultimately products of human imagination; they are 'imagined orders' as the historian Noah Yuval Harari calls them in Sapiens: A Brief History of Humankind (2011). Social orders are built on ideas, on knowledge and information, and depend on our abilities to store, process and transmit that information. The evolution of language itself, followed tens of thousands of years later by the development of writing, were transformative information revolutions that shaped social orders in profound and unpredictable ways. Who could have predicted that Johannes Gutenberg's printing press would catalyse the Protestant Reformation, the invention of science, the Enlightenment, the creation of mass culture, and the development of democratic politics? Information revolutions change our cognition, our emotions and psychology, our moral values, our identities, how we interact with each other, and how we organise our societies.

Today, we are living through another major Information Revolution. Computers amplify our uniquely human abilities, making it easier to solve problems. The web and search engines extend our knowledge and memory to virtually infinite levels, and make it easy and cheap for anyone to draw on the collective knowledge of the whole world. The internet allows us to instantly communicate with almost anyone, anytime. Connected sensing devices give us eyes and ears everywhere so we become omnipresent and omniscient. Cloud computing puts vast quantities of power at everyone's fingertips.

This Information Revolution brings with it a fundamental change to our relationship with tools. Among animals, Homo sapiens has unique capabilities to use information to build tools and alter its environment. However, our species is now losing this monopoly as AI and machine-learning algorithms are starting to act as decision-makers, for example in healthcare, job recruitment, stock trading and driving vehicles. Algorithms are the decision-makers when Facebook chooses what information to feed us, changing our opinions and shaping our governments. Robots help to perform surgery and make our automobiles. We are increasingly sharing our spot as the apex information-processing and tool-building species on our planet.

Teilhard was a religious mystic, who imagined that the noosphere is evolving toward an 'Omega Point', where all will be in harmony. This seems unlikely. Social and physical technologies don't evolve with the purpose of making us happy or promoting human harmony - rather, they are selected based on the evolutionary imperative of reproduction. Darwin's key insight was that things that are good at reproducing outcompete things that are not, and thus become dominant in a population. Technologies might not (yet) reproduce themselves - they still need our help - but the net effect is the same.

Technologies propagate themselves in any way they can. They can become widespread because they make people happy, or simply because they can (computer viruses are a simple but prevalent example). Technologies also scale by concentrating power, harnessing physical force or exploiting people's weaknesses and addictions. Technology is value-agnostic - one can use a pencil to write a beautiful poem or to poke someone's eye out. The unique information-processing capabilities of Homo sapiens allowed us to alter and dominate our planet to an unprecedented extent, but this power has over-run Earth's carrying capacity, tipping us into a sixth great mass extinction event. At present, our information technologies are not saving us from that future. They are merely enabling us to reach the precipice more quickly.

There is a natural human drive to solve problems and improve our circumstances. We create new technologies to solve problems and, because human knowledge accumulates, history can be seen as an accumulation of new and better solutions to human problems over time. But solving problems doesn't necessarily make us happier. One reason is a psychological phenomenon known as the 'hedonic treadmill' - initially, a new solution to a problem might make us happier, but after some time the effect wears off. If you live in a hot place and get air conditioning, it will likely make you happier at first. Then over time you get used to it, expect it, look for happiness in other things, and notice it only if it breaks. In addition, solving one problem creates other problems. Air conditioning solves your problem of being hot today but contributes to climate change, which will make you even hotter in the future.

When enabled by social media, our innate capacity for moral outrage leads to dysfunctional polarisation

New information technologies have changed society's scale, allowing us to interact with the whole world. This has provided better solutions to numerous problems and also created a host of new problems, a dynamic that often works in unexpected ways. Smartphones are a veritable Swiss army knife of solutions to a variety of problems, from communicating to getting information, finding directions and entertaining oneself. When they were first invented, few would have predicted that they would also contribute to social isolation or undermine democracy. Social media transformed our social and political self, altered what it means to be a friend, and changed the way we elect leaders. Facebook's mission is to 'give people the power to build community and bring the world closer together'. It has certainly connected us, but with unintended consequences. This is no surprise - Facebook depends on revenue from advertising, which is determined by the number of users, screen engagement and access to our private data. This is what drives its algorithms - not our happiness. In fact, studies show that using Facebook has the opposite effect - it is an addictive drug that grabs our attention while making us feel inadequate. Likewise, Twitter's mission is 'to give everyone the power to create and share ideas and information instantly, without barriers'. But its speed also discourages deliberation and sorts people into self-reinforcing information echo chambers.

Global-scale interaction clashes with human biology. We evolved as members of small tribes, in hunter-gatherer societies of fewer than a thousand people. Our methods of communicating and self-organising into social groups evolved for interactions on this scale. We smile and respond to smiles, and we are experts at reading each other's facial expressions. We follow social norms and, when others don't follow those norms, we exert pressure on them to conform by being morally outraged at their transgressions. We are motivated to show our moral outrage because it signals our own virtue to the tribe, which raises our value in it. These mechanisms are beneficial for tribal social cohesion, and encourage cooperation in a small tribe. When enabled by social media that reaches billions of people, our innate capacity for moral outrage leads to dysfunctional polarisation. With the face-to-face experience removed, feeling the pain of the accused no longer checks the aggression of our outrage. The large audience of our social-media outrage amplifies our psychological motivation to signal our own moral value. The result, online moral outrage, has had negative consequences for social cohesion and politics. A biological trait that was beneficial in one situation became maladaptive in another.

Economic and social dominance enables the reproduction of technologies, and information technologies reproduce more easily and faster than previous technologies because of their dramatic increasing returns to scale. Copying a bit is nearly free, so that the costs of creating a platform for 1 billion people are not much higher than creating the same platform for 1,000 people. There are also strong network effects - who wants to be on a social media platform by themselves, or risk buying goods online with no reviews?

These effects concentrate ever more power in the hands of Information-Age titans, who are also the vectors through which new physical and social technologies propagate. The corporations of the Information Age are more powerful than the monopolies of the Industrial Age. The inherent advantages of Facebook, Google, Amazon, Tencent and Alibaba are enormous. They observe and shape our social relations and our political choices, and they control our access to information and what products we choose to buy. In the mid-19th century, Friedrich Engels observed how the Industrial Revolution dehumanised people, turning them into cogs in a vast profit-seeking machine. The Information Revolution has now turned us from cogs into bits.

Economics drives the selection process - hunting buffalo on horseback had a high payoff for the Native Americans on the Great Plains and encouraged them to rapidly adopt horses from the Spaniards. The economy is our collective metabolism. Just as the metabolism of a biological organism breaks down food to provide energy and building materials, the economy is the process through which we turn resources from our environment into goods and services that we need (or don't). And just as the metabolism of a higher organism is a complex assembly of cells, organs and processes, the economy is a complex assembly of social technologies that help us coordinate our efforts - if we all had to act independently, we would starve.

As the world becomes more complex, we increasingly rely on science to help us make sense of it and organise our actions. Science plays an essential role in forming our worldview and informing our decision-making. We think of science as an objective process that inexorably leads to better knowledge and a deeper understanding, but science is a social technology that doesn't always evolve in a straight line. The discipline of economics is a case in point. Financial crises, climate change and inequality all exemplify how the discipline of economics has evolved in unproductive directions and is not providing us with the tools we need to understand what is happening and how to act for our survival and wellbeing. What went wrong with economics?

Neoclassical economics, which dominated the discipline for most of the 20th century, posits that we are economic agents who make decisions that selfishly maximise our own utility. Utility is a way to capture our goals, and in neoclassical economics our goals are boiled down to a simple assumption that we maximise our individual pleasure from consumption. The second core assumption in neoclassical economics is that, if we all pursue our individual pleasure, we will, through the magic of markets, collectively reach a state of equilibrium where everyone is getting as much pleasure as they can without anyone else reducing their pleasure.

It's one thing to design and predict the behaviour of a laptop; it's another to predict the behaviour of the internet

It is true that people have goals and make decisions in order to achieve them. The above assumptions are not entirely wrong but they are only part of the story. Much research shows that we have multiple, sometimes conflicting goals, and pleasure from consumption is typically only one of many goals, and often not the most important or motivating. We have many priorities other than material self-interest, including social and psychological needs such as freedom, love, dignity, meaning and social connections. People are inconsistent in how they make decisions and pursue goals. We often make decisions with imperfect or incorrect information. Corporations are probably better utility maximisers than individuals, but their utility has little to do with making us happy. Corporate profits might come at the expense of collective utility and social wellbeing. Corporations are social technologies acting for their own purposes, which sometimes coincide with the interests of society, and sometimes not.

Neoclassical economics and its emphasis on utility maximisation and equilibrium is an impediment to understanding key aspects of social behaviour. Its mechanistic approach was developed during the Industrial Revolution and cannot guide us through the evolutionary upheavals of the Information Age. Fortunately, there are new ways to understand the modern economy.

Complexity economics, an interdisciplinary science, grounds our understanding of the economy in behavioural facts and data and in a perspective of the economy as a system, not just a collection of individuals. Behavioural psychology tells us that people make decisions based on simple rules of thumb and myopic reasoning, and that their goals are poorly described by utility. Modelling complex humans requires simplification but, using this data, we can make our simplifications much more realistic. Likewise, 'Big Data', agent-based simulations, machine learning and AI give us powerful tools to model the economy as the evolving, networked, disequilibrium system it really is.

Just as a scientific understanding of biology revolutionised medicine, a scientific understanding of the economy as a complex adaptive system has the potential to revolutionise policymaking. By their very nature, complex systems are not fully under anyone's control. It is one thing to design and predict the behaviour of a laptop; it is another to design and predict the behaviour of the internet. Complex systems have emergent properties that are caused by the interaction of their components yet are qualitatively different than those of the components themselves. Like gardening, in complex-systems engineering we have only limited control over the outcome. To anticipate where policies lead us and how to mobilise action to take us where we need to go, we need to understand the interaction between technology, economics, institutions, politics, psychology and sociology. This requires breaking down disciplinary silos, and the siloed world of academia is not rising to the challenge to give us the guidance we need.

The Information Age poses challenges to governments and institutions unlike any before. Can existing modes of governance do the job? Can regulatory structures adapt for our collective benefit?

New narratives and models of social organisation are emerging. One of the most striking is the Chinese model of the technology-powered authoritarian superorganism. WeChat, China's 'everything app', is Facebook, banking, Uber, eBay and food delivery rolled into one, with a monthly active user base of more than 1 billion. Subsidised by the Chinese government, it lets officials monitor and censor users, and everyone knows this. It is now about to become China's electronic ID system. China's facial recognition database already includes most of its citizens, making it possible for the government to track almost everything their citizens do in Orwellian detail. In the words of the Chinese government, this is a good thing for society because 'trust-keeping is insufficiently rewarded and the costs of breaking trust tend to be low'. So the Chinese government, in cooperation with technology companies, has developed an early version of a social-credit system that monitors good and trustworthy behaviour and automatically rewards or penalises it accordingly.

Westerners recoil in horror at the prospect of a social-credit system run by an authoritarian government. Many Chinese, in contrast, so far seem comfortable with (or at least accepting of) having details of their lives controlled, as long as economic prosperity increases. One can make an analogy with the evolutionary transition from single-celled to multi-celled organisms c 700 million years ago. Multi-celled organisms evolved when single-celled organisms gave up their autonomy in favour of the 'economic benefits' of multicellularity. Maybe the Chinese are on the avant-garde of a similar transition for human societies? A hierarchically managed superorganism has obvious advantages: it makes it possible to bring enormous cooperative capabilities to solve problems in a focused manner. If the whole world followed the Chinese model, perhaps it would be easier to rapidly coordinate to make the changes needed to address the climate emergency. Of course, the loss of individual freedom and autonomy are highly problematic, as is the potential for 'cancerous' actors or ideas to gain control and drive the superorganism to some disastrous end. It is also not hard to imagine these technologies, in particular state-run AIs, enabling a kind of permanent totalitarianism that humans can never escape from - a dystopian, Orwellian Omega Point in contrast to Teilhard's hopeful vision.

Ever-improving, physical information technologies can create social technologies that are a form of superorganism, a community of human and artificial intelligences. Our new physical information technologies allow collective action on an unprecedented scale. Together, these possibilities create enormous opportunities for social technologies to evolve and exert evolutionary pressure for rapid change. From this perspective, the tensions in the current sociopolitical situation are a natural outcome of a global evolutionary experiment to find the best way to manage an evolving superorganism.

Liberal democracy evolved in the pre-Information Age. Until recently, it seemed on track to become the dominant mode of governance, but it is now being challenged. New hybrid forms of democracy and authoritarianism are emerging, with varying degrees of monitoring and control of individual behaviour. This raises the key question: can democracy adapt to function better in the new environment of the hyperconnected Information Age or will it be replaced in the evolutionary competition of social technologies?

It is no accident that the explosion of innovation emerged largely in open, free market societies

This question is a challenge for our era: suppose we take the emergence of a superorganism for granted. Is the Chinese authoritarian model the only possible way to manage it? Or are there more democratic ways to do this? How can we use information technologies to enhance democracy rather than drive it into polarisation and alienation? Can we use our understanding of social evolution and complex systems to make democracy more responsive, diminishing the influence of vested interests and enforcing fairness?

One of the great strengths of open, democratic societies is that they enable and encourage the exploration of new ideas. Free markets are highly successful in creating evolutionary collaborations and competitions among ideas and technologies, and rapidly scaling up those that are economically successful. It is no accident that the explosion of innovation in physical technologies over the past two centuries emerged largely in open, free market societies. The social technologies of those societies accelerated the speed of physical technology evolution. The process has fed on itself - each new technology creates the possibility of other new technologies, and the space of possibilities for innovation opens up in a combinatorial explosion, creating our hyperexponential acceleration of physical technologies.

But the social technologies have not kept up - the impact of social media and 'fake news' on politics is but one recent example. Our social technologies are rapidly becoming less well-adapted to the reality of our physical technologies. As the gap between our physical and social technologies widens, the strains on society grow, and the space for anger, populism and authoritarian solutions increases. This leaves us with only two solutions: slow the pace of physical technology evolution, which is probably impossible; or break through the gridlock and engage in a major bout of institutional, regulatory and even constitutional reform to get the democratic system evolving again. Without overwhelming political pressure to do that, we might find that the gap widens to a terminal crisis for democracy.

Possible solutions exist. Immediate practical steps include breaking up the giant platform monopolies, regulating them as the media companies they are, and creating individual digital property rights. Such changes would force these companies to change their business models from profiting out of generating moral outrage, hacking our psychology, circulating fake news, creating addictive behaviours, harvesting our personal data and maximising environmentally damaging consumption, to more socially constructive uses. Likewise, we can utilise new models for democratic engagement, such as 'citizen juries' for supporting important policy debates. We can implement democratic governance of our increasingly integrated critical infrastructures. We can build smart transportation infrastructure to mitigate worker replacement due to automation. We can reorganise our educational system to foster flexibility. We can develop a global consciousness regarding our key challenges, such as climate, by using the same mechanisms as previously used so successfully to develop nationalism. We can redefine the measure of economic success by replacing GDP with new metrics that focus on solving human problems and promoting human wellbeing.

There is no Omega Point - the current noosphere has not reached the pinnacle of what is possible. It never will. Evolution is an open-ended process of continuous and infinite change. There is no optimum, no resting point, no ultimate direction or goal. If we are to create a socioeconomic-technological system that serves the broad interests of humanity and the other species we share our planet with, it will only be because we have sufficiently understood the complex system we live in to harness the power of evolution and shape it in that direction.

We need to understand that, while we can shape evolution to give us 'better', there is no utopia. All we can hope for is what the philosopher Karl Popper in 1945 called 'piecemeal social engineering' - we can help to steer the system in a positive direction, one evolutionary step at a time. There is strong evidence that such directed changes have enabled societies to become more harmonious and less violent. But, by its very nature, evolutionary selection is a competitive process, and it is unlikely that conflict will disappear. The emergence of cyanobacteria 3 billion years ago introduced oxygen into the atmosphere, killing most of the rest of life on the planet but enabling all modern forms of life. And multicellular organisms and ultimately humans were initially enabled by collaborations between the microorganisms bacteria and archaea. The balance between competition and collaboration and the interplay between them is an essential part of evolution, and its outcomes are often unpredictable - 'bad' things often lead to 'good' things, and vice versa.

One thing we can count on is that we are not going to stop the noosphere from evolving. Vast changes lie ahead of us. The evolutionary view gives us insight into what causes our problems and sets us on track to address them. The more we understand the forces driving these changes, the more we can agree on and act effectively to shape a future that resonates with our personal and collective vision of the world we want for our children.

If the rate of change of physical technologies continues to accelerate, can our social technologies keep up? Will we be left in an eternal state of extreme disequilibrium, with dysfunctional social institutions that are out of touch with the rapidly changing physical substrate of the information world? Are we heading toward becoming part of an authoritarian, hierarchical superorganism? Can we do anything to stop this from happening?

Yes, we can. Social evolution is a process that we all shape, even if we don't control it. On one hand, the world is a complex system and the evolution of society and technology are out of any individual's control. What we have been missing is an understanding of how our individual actions, and our interactions, create the emergent macro patterns and evolutionary trajectories of our society. Teilhard presented his vision in the 1950s. The scientific agenda around understanding society as a complex, evolving system has developed only in recent decades. Its insights are slowly making their way into the mainstream, particularly in economics. We are in a race - a potentially existential race - between our ability to understand, shape and direct the complex and evolving social, economic and technological system we live in, versus the potential of that system to destroy freedom, democracy and even human life on Earth. As Teilhard said: 'Our duty, as men and women, is to proceed as if limits to our ability did not exist. We are collaborators in creation.'
This article grew out of two held at the Santa Fe Institute in August 2017 and 2018. The authors share their thoughts on the evolution of technology with filmmaker Pernille Rose Grønkjær .
We would like to thank the other participants; for more information see https://www.eudemonicproject.org.

# data[].attributes.attachment_link.title
How social and physical technologies collaborate to create | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
This is a disorienting time. Disagreements are deep, factions stubborn, the common reality crumbling. Technology is changing who we are and the society we live in at a blinding pace. How can we make sense out of these changes? How can we forge new tools to guide our future?

# data[].attributes.body
https://aeon.co/essays/complex-systems-science-allows-us-to-see-new-paths-forward

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
We're at a unique moment in the 200,000 years or so that Homo sapiens have walked the Earth. For the first time in that long history, humans are capable of coordinating on a global scale, using fine-grained data on individual behaviour, to design robust and adaptable social systems. The pandemic of 2019-20 has brought home this potential. Never before has there been a collective, empirically informed response of the magnitude that COVID-19 has demanded. Yes, the response has been ambivalent, uneven and chaotic - we are fumbling in low light, but it's the low light of dawn.

At this historical juncture, we should acknowledge and exploit the fact we live in a complex system - a system with many interacting agents, whose collective behaviour is usually hard to predict. Understanding the key properties of complex systems can help us clarify and deal with many new and existing global challenges, from pandemics to poverty and ecological collapse.

In complex systems, the last thing that happened is almost never informative about what's coming next. The world is always changing - partly due to factors outside our control and partly due to our own interventions. In the final pages of his novel One Hundred Years of Solitude (1967), Gabriel García Márquez highlights the paradox of how human agency at once enables and interferes with our capacity to predict the future, when he describes one of the characters translating a significant manuscript:

Before reaching the final line, however, he had already understood that he would never leave that room, for it was foreseen that the city of mirrors (or mirages) would be wiped out by the wind and exiled from the memory of men at the precise moment when Aureliano Babilonia would finish deciphering the parchments.

Our world is not so different from the vertiginous fantasies of Márquez - and the linear thinking of simple cause-effect reasoning, to which the human mind can default, is not a good policy tool. Instead, living in a complex system requires us to embrace and even harness uncertainty. Instead of attempting to narrowly forecast and control outcomes, we need to design systems that are robust and adaptable enough to weather a wide range of possible futures.

Think of hundreds of fireflies flashing together on a summer's evening. How does that happen? A firefly's decision to flash is thought to depend on the flashing of its neighbours. Depending on the copying rule they're using, this coordination causes the group to synchronise in either a ' bursty' or 'snappy' fashion. In her book Patterns of Culture (1934), the anthropologist Ruth Benedict argued that each part of a social system depends on its other parts in circuitous ways. Not only are such systems nonlinear - the whole is more than the sum of the parts - but the behaviour of the parts themselves depends on the behaviour of the whole.

Like swarms of fireflies, all human societies are collective and coupled. Collective, meaning it is our combined behaviour that gives rise to society-wide effects. Coupled, in that our perceptions and behaviour depend on the perceptions and behaviour of others, and on the social and economic structures we collectively build. As consumers, we note a shortage of toilet paper at the supermarket, so we hoard it, and then milk, eggs and flour, too. We see our neighbours wearing masks, so put on a mask as well. Traders in markets panic upon perceiving a downward trend, follow the herd and, to echo Márquez, end up causing the precipitous drop they fear.

These examples capture how the collective results of our actions feed back, in both virtuous and vicious circles, to affect the system in its entirety - reinforcing or changing the patterns we initially perceived, often in nonobvious ways. For instance, some coronavirus contact-tracing apps can inform users of the locations of infected persons so they can be avoided. This kind of coupling between local behaviour and society-wide information is appealing because it seems to simplify decision-making for busy individuals. Yet we know from many years of work on swarming and synchronicity - think of the flashing fireflies - that the dynamics of coupled systems can be surprising.

A recent study in Nature Physics found transitions to orderly states such as schooling in fish (all fish swimming in the same direction) can be caused, paradoxically, by randomness, or 'noise' feeding back on itself. That is, a misalignment among the fish causes further misalignment, eventually inducing a transition to schooling. Most of us wouldn't guess noise can produce predictable behaviour. The result invites us to consider how technology such as contact-tracing apps, although informing us locally, might negatively impact our collective movement. If each of us changes our behaviour to avoid the infected, we might generate a collective pattern we had aimed to avoid: higher levels of interaction between the infected and susceptible, or high levels of interaction among the asymptomatic.

Complex systems also suffer from a special vulnerability to events that don't follow a normal distribution or 'bell curve'. When events are distributed normally, most outcomes are familiar and don't seem particularly striking. Height is a good example: it's pretty unusual for a man to be over 7 feet tall; most adults are between 5 and 6 feet, and there is no known person over 9 feet tall. But in collective settings where contagion shapes behaviour - a run on the banks, a scramble to buy toilet paper - the probability distributions for possible events are often heavy-tailed. There is a much higher probability of extreme events, such as a stock market crash or a massive surge in infections. These events are still unlikely, but they occur more frequently and are larger than would be expected under normal distributions.

Learning changes an agent's behaviour. This in turn changes the behaviour of the system

What's more, once a rare but hugely significant 'tail' event takes place, this raises the probability of further tail events. We might call them second-order tail events; they include stock market gyrations after a big fall, and earthquake aftershocks. The initial probability of second-order tail events is so tiny it's almost impossible to calculate - but once a first-order tail event occurs, the rules change, and the probability of a second-order tail event increases.

The dynamics of tail events are complicated by the fact they result from cascades of other unlikely events. When COVID-19 first struck, the stock market suffered stunning losses followed by an equally stunning recovery. Some of these dynamics are potentially attributable to former sports bettors, with no sports to bet on, entering the market as speculators rather than investors. The arrival of these new players might have increased inefficiencies, and allowed savvy long-term investors to gain an edge over bettors with different goals. In a different context, we might eventually see the explosive growth of Black Lives Matter protests in 2020 as an example of a third-order tail event: a 'black swan', precipitated by the killing of George Floyd, but primed by a virus that disproportionately affected the Black community in the United States, a recession, a lockdown and widespread frustration with a void of political leadership. The statistician and former financier Nassim Nicholas Taleb has argued that black swans can have a disproportionate role in how history plays out - perhaps in part because of their magnitude, and in part because their improbability means we are rarely prepared to handle them.

One reason a first-order tail event can induce further tail events is that it changes the perceived costs of our actions, and change the rules that we play by. This game-change is an example of another key complex systems concept: nonstationarity. A second, canonical example of nonstationarity is adaptation, as illustrated by the arms race involved in the coevolution of hosts and parasites. Like the Red Queen and Alice in Alice in Wonderland, parasite and host each has to 'run' faster, just to keep up with the novel solutions the other one presents as they battle it out in evolutionary time.

Learning changes an agent's behaviour, which in turn changes the behaviour of the system. Take a firm that fudges its numbers on quarterly earnings reports, or a high-school student who spends all her time studying specifically for a college-entrance exam rather than developing the analytical skills the test is supposed to be measuring. In these examples, a metric is introduced as a proxy for ability. Individuals in the system come to associate performance on these metrics with shareholder happiness or getting into college. As this happens, the metric becomes a target to be gamed, and as such ceases to be an objective measure of what it is purporting to assess. This is known as Goodhart's Law, summarised by the business adage: 'The worst thing that can happen to you is to meet your targets.'

Another type of nonstationarity relates to a concept we call information flux. The system might not be changing, but the amount of information we have about it is. While learning concerns the way we use the information available, information flux relates to the quality of the data we use to learn. At the beginning of the pandemic, for example, there was a dramatic range of estimates of the asymptomatic transmission rate. This variation partly came from learning how to make a good model of the COVID-19 contagion, but it was also due to information flux caused by the fact that viruses spread, and so early on only a small number of people are infected. This makes for sparse data on the numbers of asymptomatic and symptomatic individuals, not to mention the number of people exposed. Early on, noise in the data tends to overwhelm the signal, making learning very difficult indeed.

These forms of nonstationarity mean biological and social systems will be 'out of equilibrium', as it's known in the physics and complex systems literature. One of the biggest hazards of living in an out-of-equilibrium system is that even interventions informed by data and modelling can have unintended consequences. Consider government efforts to enforce social distancing to flatten the COVID-19 infection curve. Although social distancing has been crucial in slowing the infection rate and helping to avoid overwhelming hospitals, the strategy has created a slew of second- and third-order biological, sociological and economic effects. Among them are massive unemployment, lost profit, market instability, mental health issues, increase in domestic violence, social shaming, neglect of other urgent problems such as climate change and, perhaps most importantly, second-order interventions such as the reserve banks injecting liquidity into the markets, governments passing massive stimulus bills to shore up economies, and possible changes to privacy laws to accommodate the need to enforce social distancing and perform contact-tracing.

Do the properties of complex systems mean prediction and control are hopeless enterprises? They certainly make prediction hard, and favour scenario planning for multiple eventualities instead of forecasting the most likely ones. But an inability to predict the future doesn't preclude the possibility of security and quality of life. Nature, after all, is full of collective, coupled systems with the same properties of nonlinearity and nonstationarity. We should therefore look to the way biological systems cope, adapt and even thrive under such conditions.

Before we turn to nature, a few remarks about human engineering. Our species has been attempting to engineer social and ecological outcomes since the onset of cultural history. That can work well when the engineering is iterative, 'bottom up' and takes place over a long time. But many such interventions have been impotent or, worse, disastrous, as discussed by the anthropologist Steve Lansing in his book Priests and Programmers: Technologies of Power in the Engineered Landscape of Bali (2007). In one section, Lansing compares the effective, 1,000-year-old local water distribution system in Bali with the one imposed by central government engineers during the 20th-century green revolution. This top-down approach disrupted the fragile island and its shoreline ecosystems, and undermined collective governance.

Fiascos happen when we use crude data to make qualitative decisions. Other reasons include facile understandings of cause and effect, and the assumption that the past contains the best information about the future. This kind of 'backward looking' prediction, with a narrow focus on the last 'bad' event, leaves us vulnerable to perceptual blindness. Take how the US responded to the terrorist attacks of 11 September 2001 by investing heavily in terrorism prevention, at the expense of other problems such as healthcare, education and global poverty. Likewise, during the COVID-19 crisis, a deluge of commentators has stressed investment in healthcare as the key issue. Healthcare is neglected and important, as the pandemic has made clear - but to put it at the centre of our efforts is to again be controlled by the past.

Fans of The Lord of the Rings might remember the character Aragorn's plan to draw Sauron's eye to the Black Gate, so that the protagonists Frodo and Sam could slip into Sauron's realm via another route (the lair of a terrifying spider-like monster). The plan relied on Sauron's fear of the past, when Aragorn's ancestor cut the powerful ring at the centre of the story from Sauron's finger. The point is that narrow, emotionally laden focus effectively prevents us from perceiving other problems even when they are developing right under our noses. In complex systems, it is critical to build safeguards against this tendency - which, on a light-hearted note, we name Sauron's bias.

There are better ways to make consequential, society-wide decisions. As the mathematician John Allen Paulos remarked about complex systems: 'Uncertainty is the only certainty there is. And knowing how to live with insecurity is the only security.' Instead of prioritising outcomes based on the last bad thing that happened - applying laser focus to terrorism or inequality, or putting vast resources into healthcare - we might take inspiration from complex systems in nature and design processes that foster adaptability and robustness for a range of scenarios that could come to pass.

This approach has been called emergent engineering. It's profoundly different from traditional engineering, which is dominated by forecasting, trying to control the behaviour of a system and designing it to achieve specific outcomes. By contrast, emergent engineering embraces uncertainty as a fact of life that's potentially constructive.

When applied to society-wide challenges, emergent engineering yields a different kind of problem-solving. Under a policy of constructive uncertainty, for example, individuals might be guaranteed a high minimum quality of life, but wouldn't be guaranteed social structures or institutions in any particular form. Instead, economic, social and other systems would be designed so that they can switch states fluidly, as context demands. This would require a careful balancing act between questions of what's good and right on the one hand - fairness, equality, equal opportunity - and a commitment to robustness and adaptability on the other. It is a provocative proposal, and experimenting with it, even on a relatively small scale as in healthcare or financial market design, will require wading through a quagmire of philosophical, ethical and technical issues. Yet nature's success suggests it has potential.

The human heart confers robustness by beating to a rhythm that's neither chaotic nor periodic but fractal

Consider that the human body is remarkably functional given all that could go wrong with its approximately 30 trillion cells (and 38 trillion bacterial cells in the body's microbiome). Nature keeps things working with two broad classes of strategy. The first ensures that a system will continue to function in the face of disturbances or 'perturbations'; the second enables a system to reduce uncertainty but allow for change, by letting processes proceed at different timescales.

The first strategy relies on what are known as robustness mechanisms. They allow systems to continue to operate smoothly even when perturbations damage key components. For example, gene expression patterns are said to be robust if they do not vary in the face of environmental or genetic perturbations such as mutations. There are many mechanisms that make this invariance possible, and much debate about how they work, but we can simplify here to give the basic idea. One example is shadow enhancers: partially redundant DNA sequences that regulate genes and work together to keep gene expression stable when a mutation occurs. Another example is gene duplication in which genes have a backup copy with partial functional overlap. This redundancy can allow the duplicate to compensate if the original gene is damaged.

Robustness mechanisms can be challenging to build in both natural and engineered systems, because their utility isn't obvious until something goes wrong. They require anticipating the character of rare but damaging perturbations. Nature nonetheless has discovered a rich repertoire of robustness mechanisms. Reconciliation - making up after fights and restoring relationships to a preconflict baseline - isn't just a human invention. It's common throughout the animal kingdom and has been observed in many different species. In a different context, the complex structure of the human heart is thought to confer robustness to perturbations at a wide range of scales by beating to a rhythm that is neither chaotic nor periodic but has a fractal structure. Robust design, in contrast to typical approaches in engineering, focuses on discovering mechanisms that maintain functionality under changing or uncertain environments.

Nature has another set of tricks up her sleeve. The timescales on which a system's processes run have critical consequences for its ability to predict and adapt to the future. Prediction is easier when things change slowly - but if things change too slowly, it becomes hard to innovate and respond to change. To solve this paradox, nature builds systems that operate on multiple timescales. Genes change relatively slowly but gene expression is fast. The outcomes of fights in a monkey group change daily but their power structure takes months or years to change. Fast timescales - monkey fights - have more uncertainty, and consequently provide a mechanism for social mobility. Meanwhile, slow timescales - power structures - provide consistency and predictability, allowing individuals to figure out the regularities and develop appropriate strategies.

The degree of timescale separation between fast and slow dynamics matters too. If there's a big separation and the power structure changes very slowly, no amount of fight-winning will get a young monkey to the top - even if that monkey, as it gained experience, became a really gifted fighter. A big separation means it will take a long time for 'real' information at the individual level - eg, that the young monkey has become a good fighter - to be reflected in the power structure. Hence, if the power structure changes too slowly, although it might guard against meaningless changes at the individual level, it won't be informative about regularities - about who can actually successfully use force when things, such as the ability of our young monkey, really do change.

Furthermore, sometimes the environment requires the system as a whole to innovate, but sometimes it demands quiescence. That means there's a benefit to being able to adjust the degree of timescale separation between the fast and slow processes, depending on whether it's useful for a change at the 'bottom' to be felt at the 'top'. These points circle us back to our earlier remarks about nonstationarity - the degree of timescale separation is a way of balancing trade-offs caused by different types of nonstationarity in the system.

The detailed mechanisms by which nature accomplishes timescale separation are still largely unknown and an active area of scientific investigation. However, humans can still take inspiration from the timescale-separation idea. When we design systems of the future, we could build in mechanisms that enable users - such as market engineers and policymakers - to tune the degree of timescale separation or coupling between individual behaviour on the one hand, and institutions or aggregate variables such as stock returns or time in elected office on the other. We have crude versions of this already. Financial markets are vulnerable to crashes because of an inherent lack of timescale separation between trading and stock market indices, such that it's possible in periods of panic-selling for an index to lose substantial value in a matter of hours. In recognition of this property, market engineers introduced what's called a 'circuit breaker' - a rule for pausing trading when signs of a massive drop are detected. The circuit breaker doesn't really tune the separation between trades and index performance, though. It simply halts trading when a crash seems likely. A more explicit tuning approach would be to slow down trading during dangerous periods by limiting the magnitude or frequency of trades in a given window, and to allow trading to proceed at will when the environment is more predictable. There are many possible alternative tuning mechanisms; which is best suited to markets is ultimately an empirical question.

Stock market crashes are a bridge to another of nature's fascinating properties: the presence of tipping points or critical points, as they're called in physics. When a system 'sits' near a critical point, a small shock can cause a big shift. Sometimes, this means a shift into a new state - a group of fish shoaling (weakly aligned) detects a shark (the shock) and switches to a school formation (highly aligned), which is good for speedy swimming and confusing the predator. These tipping points are often presented in popular articles as something to avoid, for example, when it comes to climate change. But, in fact, as the shark example illustrates, sitting near a critical point can allow a system to adapt appropriately if the environment changes.

As with timescale separation, tipping points can be useful design features - if distance from them can be modulated. For example, in a recent study of a large, captive monkey society it was found the social system was near a critical point such that a small rise in agitation - perhaps caused by a hot afternoon - could set off a cascade of aggression that would nudge the group from a peaceful state into one in which everyone is fighting. In this group there happened to be powerful individuals who policed conflict, breaking up fights impartially. By increasing or decreasing their frequency of intervention, these individuals could be tuning the group's sensitivity to perturbations - how far the aggression cascades travel - and thereby tuning distance from the critical point.

We still don't know how widespread this sort of tuning is in biological systems. But like degree of timescale separation, it's something we can build into human systems to make them more fluid and adaptive - and therefore better able to respond to volatility and shocks. In the case of healthcare, that might mean having the financial and technological capacity to build and dismantle temporary treatment facilities at a moment's notice, perhaps using 3D-printed equipment and biodegradable or reusable materials. In the economy, market corrections that burst bubbles before they get too large serve this function to some extent - they dissipate energy that has built up within the system, but keep the cascade small enough that the market isn't forced into a crash.

We are not perfect information processors. We make mistakes. The same is true of markets

Climate-change activists warning about tipping points are right to worry. Problems arise when the distance from the critical point can't be tuned, when individuals make errors (such as incorrectly thinking a shark is present), and when there's no resilience in the system - that is, no way back to an adaptive state after a system has been disturbed. Irreversible perturbations can lead to complete reconfigurations or total system failure. Reconfiguration might be necessary if the environment has changed, but it will likely involve a costly transition, in that the system will need time and resources to find satisfactory solutions to the new environment. When the world is moderately or very noisy - filled with random, uninformative events - sensitivity to perturbations is dangerous. But it's useful when a strategic shift is warranted (eg, a predator appears) or when the environment is fundamentally changing and the old tactics simply won't do.

One of the many challenges in designing systems that flourish under uncertainty is how to improve the quality of information available in the system. We are not perfect information processors. We make mistakes and have a partial, incomplete view of the world. The same is true of markets, as the investor Bill Miller has pointed out. This lack of individual omniscience can have positive and negative effects. From the system's point of view, many windows on the world affords multiple independent (or semi-independent) assessments of the environment that provide a form of 'collective intelligence'. However, each individual would also like a complete view, and so is motivated to copy, share and steal information from others. Copying and observation can facilitate individual learning, but at the same time tends to reduce the independence and diversity that's valuable for the group as a whole. A commonly cited example is the so-called herd mentality of traders who, in seeing others sell, panic and sell their own shares.

For emergent engineering to succeed, we need to develop a better understanding of what makes a group intelligent. What we do know is there seem to be two phases or parts of the process - the accumulation phase, in which individuals collect information about how the world works, and the aggregation phase, in which that information is pooled. We also know that if individuals are bad at collecting good information - if they misinterpret data due to their own biases or are overconfident in their assessments - an aggregation mechanism can compensate.

One example of an aggregation mechanism is the PageRank algorithm used early on in Google searches. PageRank worked by giving more weight to those pages that have many incoming connections from other webpages. Another kind of aggregation mechanism might discount votes of individuals who are prone to come to the same conclusion because they use the same reasoning process, thereby undermining diversity. Or take the US electoral college, which was originally conceived to 'correct' the popular vote so that population-dense areas didn't entirely control election outcomes. If, on the other hand, implementing or identifying good aggregation mechanisms is hard - there are, for example, many good arguments against the electoral college - it might be possible to compensate by investing in improving the information-accumulation capacity of individuals. That way, common cognitive biases such as overconfidence, anchoring and loss-aversion are less likely at first instance. That said, in thinking through how to design aggregation algorithms that optimise for collective intelligence, ethical issues concerning privacy and fairness also present themselves.

Rather than attempt to precisely predict the future, we have tried to make the case for designing systems that favour robustness and adaptability - systems that can be creative and responsive when faced with an array of possible scenarios. The COVID-19 pandemic provides an unprecedented opportunity to begin to think through how we might harness collective behaviour and uncertainty to shape a better future for us all. The most important term in this essay is not 'chaotic', 'complex', 'black swan', 'nonequilibrium' or 'second-order effect'. It's: 'dawn'.
Published in association with the Santa Fe Institute, an Aeon Strategic Partner.

# data[].attributes.attachment_link.title
Complex systems science allows us to see new paths forward | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
We're at a unique moment in the 200,000 years or so that Homo sapiens have walked the Earth. For the first time in that long history, humans are capable of coordinating on a global scale, using fine-grained data on individual behaviour, to design robust and adaptable social systems. The pandemic of 2019-20 has brought home this potential.

# data[].attributes.headline
Эмиль Дюркгейм "Элементы социологии"

# data[].attributes.subject
Эмиль Дюркгейм "Элементы социологии"

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Эмиль Дюркгейм (1858-1917) - французский социолог, представитель классического позитивизма, активный участник институциализации социологии. На формирование социологических воззрений Э. Дюркгейма оказали влияние рационалистическая методология Р. Декарта, идеи детерминизма и законосообразности развития социальных явлений Ш. Монтескье, этическое учение И. Канта, экспериментальная психология В. Вундта, позитивизм О. Конта и структурный функционализм Г. Спенсера. Э. Дюркгейм был знаком с работами К. Маркса, однако отрицая его влияние на свои исследования, хотя и признавая, что его "метод экономического материализма применим к истории в целом".

В своих основных работах "Элементы социологии" (1889), "О разделении общественного труда" (1893), "Правила социологического метода" (1895), "Самоубийство. Социологический этюд" (1897) и "Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии" (1912) Э. Дюркгейм, утверждая социологизм как ведущий научный метод, сосредоточил внимание на проблемах анализа взаимодействия личности и общества, на исследовании социальных фактов как коллективных представлений, на рассмотрении значения общественного разделения труда в процессе социальной эволюции. Им была разработана концепция механической и органической солидарности, заложены основы социологии религии, проведено эмпирическое и теоретическое исследование социальных причин самоубийства.

Также как и О. Конт, Э. Дюркгейм ставил социологию в один ряд с естественными пауками, считая ее высшей ступенью научного познания. Однако в отличие от основателя позитивистской философии он утверждал, что социология должна быть автономной наукой, а не составной частью философии. Ей следует изучать то, что есть, а не то, что должно быть. Э. Дюркгейм также выступал за разграничение социологии и психологии. Для него психология - это наука об индивидуальном сознании человека, а социология - это наука о коллективном сознании людей. Мышление групп, считал он, иное, нежели отдельных людей, "у него свои собственные законы".

С точки зрения Э. Дюркгейма, социология должна изучать общество как совокупность социальных фактов. В работе "Правила социологического метода" (1895) он определил социальные факты не как биологические и психические процессы, которые индивид отправляет регулярно (например: еда, сои, мышление), а как "способы мышления, действия и чувствования, находящиеся вне индивида и наделенные принудительной силой". Социальные факты имеют свое собственное существование и "навязываются индивиду независимо от его желания". Посредством социальных фактов общество оказывает побудительное воздействие на поведение человека. Социальные факты определяют действия человека как представителя определенной социальной общности (например: супругов, граждан, верующих). По мнению французского социолога, социальным действием следует признать то, субъектом которого выступает группа людей, а не отдельный индивид. Именно социальные факты составляют "собственную область социологии".

Определяя предмет социологии, Э. Дюркгейм расширяет понятие "социальный факт" до понятия "социальный институт", трактуя его как "все верования, все поведения, установленные группой". Поэтому он утверждал, что социологию "можно определить как науку об институтах, их генезисе и функционировании".

Э. Дюркгейм выделил две разновидности факторов, обусловливающих поведение человека в обществе: морфологические и психологические. К морфологическим факторам он относил те, которые оказывают побудительное воздействие на поведение человека как социально-биологического существа, к психологическим факторам те, которые оказывают побудительное воздействие на поведение человека как социально-психологического существа. Психологические факторы Э. Дюркгейм называл "коллективными представлениями", совокупностью "общих идей и чувств, которые передаются от поколения к поколению" и обеспечивают "единство и преемственность коллективной жизни" людей. Таковы, по его мнению, например: легенды, религиозные традиции, политические верования, мода, язык. Коллективные представления выступают как нормы и законы, ценности и идеалы, обычаи и традиции, которые вырабатываются такими формами общественного сознания, как право, мораль, искусство, религия. Коллективные представления могут быть "нормальными", способствующими укреплению социальных связей, и "патологическими", приводящими к социальной аномии.

Э. Дюркгейм не отрицал влияния на общественную жизнь "морфологических" факторов, к которым относил плотность населения, частоту контактов между людьми, характер поселений, способы коммуникации, и отмечал зависимость их от географических, демографических и материальных условий жизни людей. Однако, по мнению французского социолога, самое сильное давление на регулирование и изменение процессов общественной жизни оказывают психологические факторы.

Э. Дюркгейм ставил социологию выше других общественных наук и признавал за ней право быть образцом методологии научного исследования общественной жизни и интегратором всех социальных знаний. В структуре социологии он выделил три раздела. Первый - социальная морфология, которая должна изучать естественные основы жизни разных народов и включать в себя географическую и демографическую социологии. Второй - социальная физиология, которая должна изучать социальные факты и включать в себя социологии морали и религии, юридическую и экономическую, лингвистическую и эстетическую социологии. Таким образом, Э. Дюркгейм первым предложил выделение отраслевых социологий. Третий - общая социология, которая на основании синтеза знаний двух первых разделов должна устанавливать общие социологические законы и правила социологического метода.

Основу социологического метода Э. Дюркгейм видел в том, что "социальные факты нужно рассматривать как вещи", т.е. как независимые от сознания конкретных людей реальности, и изучать эмпирически, как это делают естественные науки. Первым действием социолога, утверждал он, должно быть "определение рассматриваемых вещей". Первопричину всякого социального явления следует искать "в организации внутренней социальной среды".

К основным правилам социологического метода, которые должны использоваться при исследовании любого общественного явления, Э. Дюркгейм относил следующие:

- использование косвенного наблюдения;

- проведение сравнения по аналогии;

- выявление общего, закономерного через изучение единичного;

- обнаружение причинно-следственных связей;

- установление источников исторического развития.

В понимании Э. Дюркгейма общество - это не простая сумма индивидов, а "система, образованная их ассоциацией". Он признавал, что генетически общество возникло в результате взаимодействия индивидов. Но, возникнув, оно начинает существовать по собственным законам. Доказательством этого, с его точки зрения, является то, что "группа думает, чувствует, действует совершенно иначе, чем это сделали бы ее члены, если бы они были разъединены". Отсюда делается вывод о том, что социальное - первично, а индивидуальное - вторично, что общество существует независимо от личности, вне ее и над ней. Противопоставление личности и общества Э. Дюркгейм подчеркивал через различие понятий: "индивидуальные факты" - "социальные факты", "индивидуальные представления" - "коллективные представления", "индивидуальное сознание" - "коллективное сознание".

При рассмотрении взаимодействия личности и общества Э. Дюркгейм отмечал, что личность представляет собой двойственную реальность, в которой сосуществуют, взаимодействуют и противостоят два начала: индивидуальное и социальное. Однако поведение личности в общественной жизни определяется не индивидуальными различиями, а социальной сплоченностью. Когда в обществе происходит снижение социальной сплоченности, тогда личность утрачивает значимость социальных норм и ценностных ориентаций. В результате наступает социальная аномия: отрицаются общепринятые нормативы и законы, господствует безудержный разгул человеческих страстей. В то же время Э. Дюркгейм был убежден в том, что общество не может развиваться и процветать, если личность угнетается, человек низводится до уровня послушного орудия труда. Счастье и благополучие личности, по его мнению, тем больше, чем больше упорядочена общественная жизнь, чем "более гарантированы права и свободы индивида".

Центральной социологической проблемой Э. Дюркгейм считал проблему социальной солидарности, под которой понимал сплоченность людей как представителей какой-либо социальной группы. Социальная солидарность, объединяя людей, способствует сохранению целостности общества. Выделяя два этапа социальной эволюции, Э. Дюркгейм специфику этих этапов объяснял различием форм социальной солидарности. Согласно его представлению, на первом архаическом (примитивном) этапе эволюции в обществе преобладает "механическая" солидарность, а на втором индустриальном (цивилизованном) - "органическая".

Механическая солидарность характерна для таких исторически первых социальных объединений, как род, клан, племя, союз племен. Она базируется на том, что большинство членов общества выполняет одинаковые виды деятельности, а их индивидуальное сознание растворено в сознании коллективном. Основу механической солидарности составляют общие для всех верования и моральные нормы поведения. Обществу с механической солидарностью присуще запретительно-репрессивное право, карающее за отклонения от норм коллективного поведения. Социальный контроль действий членов общества осуществляется с помощью коллективных представлений в форме религиозных догматов и обычаев.

Если механическая солидарность основана на сходстве деятельности людей, то органическая солидарность основана на различии их деятельности. Органическая солидарность возникает в результате установления общественного разделения труда и формирования относительной самостоятельности индивидуального сознания, с появлением городов-государств. Она преобладает в средневековом обществе и доминирует в современном индустриальном обществе, почти вытесняя механическую солидарность. С точки зрения Э. Дюркгейма, органическая солидарность порождает более прочные и устойчивые социальные связи, так как образуется в соответствии с принципом: "я заинтересован в продуктах деятельности другого, он заинтересован в продуктах моей деятельности". Она является более прогрессивной формой социальных связей, поскольку способствует развитию индивидуальности и реализации творческих потенций человека.

Обществу с органической солидарностью присуще регулятивно-восстановительное право, которое выражается в ограничительных нормах и законах, предупреждающих об ответственности за нарушение норм коллективного поведения. Соблюдение этого права контролируется коллективными представлениями в форме юридических законов и моральных норм.

Признавая разделение труда основой органической солидарности современного общества, Э. Дюркгейм в качестве основных причин проявления разделения труда в обществе называл следующие: рост народонаселения, "физическую плотность" (количество людей, проживающих на данной территории) и "моральную плотность" (интенсивность социальных связей между людьми).

Основным стимулом возникновения общественного разделения труда Э. Дюркгейм считал борьбу людей за существование. В процессе этой борьбы каждый, чтобы выжить, вместо соперничества и уничтожения себе подобных начинает выполнять такой вид деятельности, в результатах которой заинтересованы другие.

Это приводит, в конечном счете, к сотрудничеству и взаимозависимости людей друг от друга, становится важным источником социальной солидарности, "основанием морального порядка" и цементирует социальные связи. Чем более разделен труд, тем более, с одной стороны, проявляется в личности индивидуализм, а с другой - ее зависимость от труда других.

Э. Дюркгейм различал два вида форм проявления общественного разделения труда в современном обществе: "нормальные" и "ненормальные". К ненормальным формам проявления разделения общественного труда он относил социальное неравенство, анархию производства, неограниченную конкуренцию, бесконтрольность рыночных отношений, отсутствие механизмов моральной регуляции поведения людей. Проявление нормальных форм разделения труда виделось ему в социальном неравенстве, основанном на одаренности и профессионализме людей, планировании и нормативном регулировании производства и распределения, снижении конкуренции, осуществлении равенства социальных возможностей.

Нарушение нормальных форм разделения труда, приводящее к кризису социальной солидарности, Э. Дюркгейм назвал "социальной аномией". В обществе состояние социальной аномии наступает тогда, когда люди нарушают традиционные этические нормы и юридические предписания, перестают верить провозглашаемым идеологическим доктринам, утрачивают привычные социальные связи, что, в конечном счете, негативно сказывается на их моральном и физическом здоровье. Состояние социальной аномии обусловлено крахом традиционных, экономических и политических институтов. Однако Э. Дюркгейм был уверен в том, что социальная аномия - это временная патология общества, которая должна закончиться его выздоровлением.

Переход к нормальным формам проявления общественного разделения труда французский социолог связывал с проведением реформ по интенсификации и научной организации труда, с моральным воспитанием в духе ценностей социальной солидарности. Важным условием достижения нормальных форм разделения труда он считал соблюдение соответствия выполняемых работниками функций их индивидуальным способностям и наклонностям. Установление нормальных форм проявления общественного разделения труда, по его мнению, будет происходить тогда, когда общество перестанет навязывать человеку тот вид деятельности, который противоречит его способностям и умениям. А пока этого не происходит, в обществе будет иметь место социальная аномия, антагонизмы, классовая борьба и революции.

Одно из проявлений социальной аномии - самоубийство Э. Дюркгейм подверг эмпирическому анализу. На основании тщательного изучения западноевропейской статистики самоубийств им было установлено, что ни психическое состояние человека, ни его наследственность, ни климат, ни время года и суток не являются основными факторами роста количества самоубийств. Не отвергая важности воздействия природно-климатических, физиологических и психических факторов на самоубийство, главной причиной увеличения числа самоубийств французский социолог признавал снижение степени интеграции личности в семейно-бытовых, национальных, экономических, политических и религиозных социальных общностях. По мнению Э. Дюркгейма, самоубийство совершает не человек как таковой, а личность как представитель определенной социальной общности. Им были выведены следующие социологические закономерности данного вида социальной аномии:

- число самоубийств обратно пропорционально степени интеграции тех социальных групп, в которые входит индивид;

- чем прочнее социальные связи внутри социальной группы, тем меньше процент самоубийств среди ее членов.

Исходя из характера нарушения нормальных социальных связей личности с социальной группой, Э. Дюркгейм выделил такие типы самоубийств, как "эгоистическое", "альтруистическое", "аномическое" и "фаталистическое". Эгоистическое самоубийство является следствием разрыва самим индивидом социальных связей со своим социальным окружением. К альтруистскому самоубийству приводит утрата личностью, независимо от ее желания, связи с близкими людьми или нарушение привычно сложившихся связей в социальной группе. Аномическое самоубийство, как правило, обусловлено крупными общественными потрясениями, вызывающими нарушения устоявшихся социальных связей, и невозможностью личности приспособиться к новым социальным связям. Фаталистическое самоубийство происходит из-за страха личности перед потерей признания в той социальной группе, социальные связи с которой у нее были достаточно крепкими.

Э. Дюркгейм приводит данные, согласно которым процент суицида больше среди протестантов, разведенных и вдовствующих, в период экономического кризиса. На основании этого он утверждает, что протестантская религия, малочисленные семьи, экономические кризисы и есть те социальные условия, которые способствуют утрате личностью социальных связей со своими общностями и, как следствие, увеличивают возможность самоубийства.

Э. Дюркгеймом была выявлена корреляция между количеством самоубийств и циклами экономического развития. Наибольшее количество самоубийств, с его точки зрения, приходится на периоды глубоких экономических кризисов и на периоды значительного экономического благополучия. Причину увеличения числа самоубийств в период экономического процветания французский социолог объяснял ростом стандартов потребления и изменением социальных ориентаций личности. Невозможность достижения высокого стандарта потребления вызывает у личности стресс и глубокое разочарование в жизни. При слабой интеграции личности в окружающих ее общностях такое состояние приводит к решению о самоубийстве. Уменьшить количество самоубийств, по мнению Э. Дюркгейма, возможно только тогда, когда социальные группы станут достаточно сплоченными, а личность будет чувствовать "свою солидарность с коллективным существом".

Религию Э. Дюркгейм определял как солидарную систему верований и практик, относящихся к вещам "священным, обособленным и запретным"; как систему, которая объединяет людей "в одну моральную общность, называемую церковью". Изучая этнографический материал о религиозных верованиях австралийцев, он стремился выяснить социологические закономерности формирования религиозного коллективного сознания. С его точки зрения, религия создается обществом. Каждый тип общества формирует соответствующий ему тип религии. Э. Дюркгейма интересовало, как религия выражает коллективные представления и влияет на поведение людей. Он считал, что истинная функция религии не в том, чтобы заставлять пас думать, обогащать наше познание, а в том, чтобы "побуждать нас к действию, помогать нам жить". Религия поддерживает нужное обществу социально-адекватное поведение людей, освящая социально приемлемые образцы поведения, способствуя сдерживанию индивидуально эгоистических порывов, требуя готовности пожертвовать собственными интересами во имя общих.

Французский социолог отмечал безграничное влияние религии на повседневную жизнь людей и их культуру, особенно на стадии архаического общества. Он считал, что религия породила мораль, искусство и науку. Э. Дюркгейм также обращал внимание на то, что изменения условий жизни людей приводят к замене одних религиозных верований и обрядов на другие. Мечтая модернизировать религию современного общества посредством соединения религии и морали, Э. Дюркгейм предложил концепцию религии без Бога. Признание значения религии в деле достижения социальной солидарности не помешало ему как педагогу и общественному деятелю в 1905 г. способствовать принятию во Франции закона об отделении церкви от государства и школы от церкви.

# data[].attributes.attachment_link.title
Социологизм Э. Дюркгейма

# data[].attributes.attachment_link.description
Эмиль Дюркгейм (1858-1917) - французский социолог, представитель классического позитивизма, активный участник институциализации социологии. На формирование социологических воззрений Э. Дюркгейма оказали влияние рационалистическая методология Р. Декарта, идеи детерминизма и законосообразности развития социальных явлений Ш. Монтескье, этическое учение И. Канта, экспериментальная психология В. Вундта, позитивизм О. Конта и структурный функционализм Г. Спенсера.

# data[].attributes.headline
Источник:  &nbs

# data[].attributes.body
Источник:

https://habr.com/ru/company/dcmiran/blog/726010/

# data[].attributes.headline
Сибур. "Цифровизация промышленности: от заводской идиллии 1950-х годов до бионических компаний будущего"

# data[].attributes.subject
Сибур. "Цифровизация промышленности: от заводской идиллии 1950-х годов до бионических компаний будущего"

# data[].attributes.body
Тезисы:
1. Применения электронных машин для автоматического управления производственными процессами приведет к значительному увеличению производительности труда
2. Электро-автоматические условия несут добро социалистическому обществу, а капиталистическому зло.
3.Будущее — за бионическими организациями. ИИ может полностью заменить человека в рутинных операциях и на опасных производствах.
4.Все, что поддается алгоритмизации и требует точного выполнения сценариев, должно автоматизироваться. Но там, где есть очень большая вариативность действий и нужно учитывать огромное количество факторов, необходимо партнерство человека и машины

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Дзен | Блогерская платформа

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Промышленность, возможно, сегодня цифровизирована больше, чем частная жизнь россиян. Роботы и дроны, озера данных и машинное обучение, интернет вещей и визуализация данных - все это внедряется, адаптируется и масштабируется в нефтегазохимии (говорим за себя и свою компанию) со второй половины прошлого десятилетия, а сегодня дает многомиллиардный экономический эффект.

Но когда на самом деле все началось?

Если разобраться, СИБУР, как технологичная нефтегазохимическая компания, автоматизирован и цифровизирован уже несколько десятилетий (что не отменяет цифровой эволюции, а, наоборот, задает высокие ожидания от внедряемых инициатив). Прошлое российских и советских заводов насыщено интересными событиями и удивительными личностями - энтузиастами, прагматиками и пассионариями. О них и том, как 70 лет автоматизировалась страна, - этот материал.

Заря автоматизации

Отсчет внедрения автоматизированных систем управления (АСУ) принято вести с 50-х годов прошлого века. Тон этому противоречивому десятилетию - освоение космоса и рост масштабов холодной войны, расцвет мирного и военного атома, рок-н-ролл и масштабный шпионаж - задавали не только прагматики, обеспечивающие превосходство своей страны, но и романтики, стремившиеся в разных отраслях выразить национальный и идеологический дух времени.

Автоматизация производств не стала исключением.

Например, Анатолий Китов, пионер кибернетики, информатики и АСУ, писал так:

Середина века ознаменовалась проблемами для советской экономики: работа хозяйствующих субъектов к тому времени осуществлялась исключительно вручную - бумага была главным носителем информации. Машиносчетные бюро измеряли экономику СССР арифмометрами, механическими счетными машинами, первой клавишной и перфорационной механической техникой. Кибернетику в середине 1950-х было принято критиковать, что не способствовало внедрению новаторских инициатив.

Что не помешало тому же Китову написать первую в стране книгу по программированию, на которую впоследствии будут так часто ссылаться, говоря о концепции АСУ.

К концу десятилетия началась разработка предложений по автоматизации. Китов предлагал создать национальную сеть вычислительных центров двойного назначения - военного и хозяйственного. Само собой, власти идею не поддержали: автоматизация промышленности и армии пошла параллельными путями.

Согласно проекту отдельные ЭВМ должны были появиться и в органах власти, и на предприятиях. Следующий этап - их объединение в один кластер, модернизация производства и управления. Такой всесоюзный интранет.

Шестидесятники

Планы взяли в разработку. Затем началось внедрение.

Процесс не был быстрым. Наоборот, он затягивался ввиду многих причин - от технологических до бюрократических. Впрочем, ответить на вызовы было важнее.

1960-е - это не только оттепель, но и самая настоящая информационная жара. А если точнее - информационная революция, требовавшая ускорять переработку информации настолько, насколько возможно. Потому что объемы ее выходили колоссальными.

В то же время наметились два разрыва. Первый - технологическое отставание от западной промышленности. Второй - разница между высоким уровнем механизации и автоматизации основных технологических процессов и несовершенными системами организации производства.

50 % работников предприятий числились сотрудниками сферы управления и обслуживания. Счетно-учетная работа поглощала огромное количество человеко-часов из-за технологического отставания, причем внедрение вычислительной техники могло бы высвободить 200 тысяч человек и сэкономить 1 миллиард рублей в год.

Массовое внедрение АСУ стало принципиальным вопросом.

Два десятилетия компьютеризации

ВАЗ - Волжский автомобильный завод имени 50-летия СССР.

Девять ЭВМ фирмы "Дженерал электрик", связанных с перфораторами, контрольниками, расшифровками перфокарт, репродукторами и еще 400 единицами периферийных устройств работают по 21,5 часа в сутки обрабатывая до 1 500 регистраций на единицу оборудования ежедневно.

Это - частный, если не сказать идеальный пример. Впрочем, он не единичный: к тому времени АСУ с разной степенью успешности были внедрены или внедрялись в энергетику, металлургию, целлюлозно-бумажную промышленность и промышленность строительных материалов, а также, конечно, в химическую, нефтеперерабатывающую и нефтехимическую отрасли.

Глобально к тому времени уже удалось многого достичь.

В 1969 году действующие формы документооборота удалось сократить с 1 174 до 128, к концу 1970-х - до 40. От автоматизации отдельных агрегатов получался переход к комплексной автоматизации цехов, предприятий и целых объединений.

Но процесс автоматизации был затратный, окупаемость инвестиций - пока еще низкая, и новаторство шло вразрез с плановыми показателями. Внедрение занимало до трех с половиной лет, и далеко не все предприятия на него соглашались, как и далеко не все были к нему готовы.

Однако именно тогда и произошел переворот в промышленности: до конца 1980-х в АСУ удалось интегрировать задачи автоматизированного проектирования новых изделий (САПР), технологической подготовки производства (АСПП), автоматизации испытаний готовых изделий и организационного управления предприятием.

Появляется даже первая медицинская кибернетика Союза: Китов создает АСУ "Здравоохранение".

Компьютеры, вставшие на службу промышленности, позволяли уже тогда выполнять некоторые функции, свойственные появившимся в 1990-2000-х ERP-системам - программным пакетам, реализующим планирование и оптимизацию ресурсов предприятия.

Все это - базис, на котором стоят сегодняшние достижения промышленности. Фактически СИБУР, как уже говорилось, был не только автоматизирован, но и цифровизирован несколько десятилетий назад, когда на предприятия внедрялись те самые автоматизированные системы управления технологическим процессом.

Новый рывок СИБУРа, приведший нас к технологическому лидерству, произошел во время масштабной программы цифровой трансформации в 2017-2018 годах. Традиционный IT тогда объединился с современными технологическими разработками: были внедрены инструменты Data Science и технологии индустрии 4.0, например дополненная реальность, промышленный интернет вещей, компьютерное зрение и робототехника. У заводов появились цифровые двойники, а у компании - собственное озеро данных, куда стекается информация со всех производств.

Сегодня технологии СИБУРа - одни из самых прорывных в стране. Десятки цифровых проектов из самых разных технологических областей не только оптимизировали режимы производства - они сократили расход сырья, энергии, позволили прогнозировать цены и автоматизировать маркетинг, повысили качество продукции, улучшили клиентский сервис. А еще помогли сделать компанию проводником стратегии устойчивого развития.

Экономический эффект от цифровизации и улучшения процессов в СИБУРе только за 2021 год оценивается в 11 миллиардов рублей. Наибольший эффект принесла система ЭКОНС собственной разработки СИБУРа, а также системы улучшенного управления технологическим процессом (СУУТП) и его онлайн-оптимизации (RTO).

Впрочем, это очень глобальные показатели - продемонстрируем, что скрывается за ними, на примере системы RTO.

Такими выдались 70 лет автоматизации - от планов по построению экономики всей страны до их фактической реализации в рамках отдельных компаний.

Ключевой вопрос цифровизации сегодня, видимо, звучит так: вытеснит ли искусственный интеллект, уже активно работающий на производствах, человека? И каким будет производство будущего?

Мы ответим цитатой гендиректора СИБУР Диджитал Алисы Мельниковой:

"На мой взгляд, будущее - за бионическими организациями. ИИ может полностью заменить человека в рутинных операциях и на опасных производствах.

Все, что поддается алгоритмизации и требует точного выполнения сценариев, должно автоматизироваться. Но там, где есть очень большая вариативность действий и нужно учитывать огромное количество факторов, необходимо партнерство человека и машины. Многие решения на производстве просто нельзя принимать автоматически".

Понравилась статья? Ставьте 👍 и подписывайтесь

#СИБУР #IT #Автоматизация #Цифровизация #Заводы #СССР #История

# data[].attributes.attachment_link.title
Цифровизация промышленности: от заводской идиллии 1950-х годов до бионических компаний будущего

# data[].attributes.attachment_link.description
Промышленность, возможно, сегодня цифровизирована больше, чем частная жизнь россиян. Роботы и дроны, озера данных и машинное обучение, интернет вещей и визуализация данных - все это внедряется, адаптируется и масштабируется в нефтегазохимии (говорим за себя и свою компанию) со второй половины прошлого десятилетия, а сегодня дает многомиллиардный экономический эффект.

# data[].attributes.body
1.Изменения и понимание социального мира: социологические дискуссии.
2.Население, урбанизация и общественные движения.
3.Взаимосвязь процессов урбанизации и миграции в обществе.
4.Специфика Казахстана.
5.Особенности демографического развития.
6.Демографические изменения  и их воздействие на общество.
7.Общественные движения, протест и мышление людей.
8.Социологические подходы к изучению взаимодействия технологии и социальных изменений.
9.Возможности и ограничения новых технологий.
10.Медицинские биотехнологии в контексте человеческого развития .

Литература

1.https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A1%D0%BE%D1%86%D0%B8%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D1%8B%D0%B5_%D0%B8%D0%B7%D0%BC%D0%B5%D0%BD%D0%B5%D0%BD%D0%B8%D1%8F
2.https://www.grandars.ru/college/sociologiya/ponyatie-socialnyh-izmeneniy.html
3. Типовая учебная программа

# data[].attributes.attachment_link.title
иновационные технологии

# data[].attributes.attachment_link.title
ИНСТРУМЕНТЫ ВЛИЯНИЯ НА ВОСПРИЯТИЕ ЛЮДЕЙ

# data[].attributes.attachment_link.title
Население, урбанизация и общественные движения

# data[].attributes.headline
Интеллект карта 

# data[].attributes.subject
Интеллект карта 

# data[].attributes.attachment_link.title
Социологические подходы к изучению технологии и социальных изменений

# data[].attributes.headline
Учебное пособие

# data[].attributes.subject
Учебное пособие

# data[].attributes.body
https://www.chemistry-expo.ru/ru/ui/17169/

# data[].attributes.attachment_link.title
Биотехнология: современные достижения, перспективы, проблемы

# data[].attributes.attachment_link.description
Страница: Биотехнология: современные достижения, перспективы, проблемы | Выставка Химия | Химическая промышленность и наука | Посетите специализированную выставку!

# data[].attributes.headline
Актуальность

# data[].attributes.subject
Актуальность

# data[].attributes.body
https://drive.google.com/file/d/12DQJaXUtp54LlKQuK_kiAS-wZuQpnmma/view?usp=drivesdk

# data[].attributes.headline
Социальный фактор – 

# data[].attributes.body
Социальный фактор – это процесс или явление, которое впоследствии станет причиной возникновения изменений в социальной среде и способно влиять на разнообразные сферы деятельности.

# data[].attributes.body
источник: https://cyberleninka.ru/article/n/biotehnologii-v-meditsine-i-sovremennyy-sotsium-bioeticheskiy-aspekt?ysclid=lg2kr2eqk0437277685

# data[].attributes.headline
Как современные технологии помогают медицине

# data[].attributes.subject
Как современные технологии помогают медицине

# data[].attributes.body
1. Биотехнологии — это использование живых организмов, их отдельных составляющих или продуктов их жизнедеятельности для производства продуктов и решения технических задач.

2.За последние 20 лет в секторе произошли важные для пациентов изменения: появились генно-инженерные, клеточные, тканевые, иммунобиологические и цифровые технологии.

3.Биомедики занимаются разработкой новых лекарственных средств, выделением и культивацией стволовых клеток для клеточной терапии и восстановления поврежденных тканей и даже органов, изучением процессов старения и злокачественной трансформации клеток.

4.Биотехнологи подумали о всех видах болезней и внедряют свои технологии в самую дорогостоящую отрасль нашей деятельности

# data[].attributes.attachment_link.title
Биотехнологии в медицине и современный социум: биоэтический аспект

# data[].attributes.headline
Интеллект карта

# data[].attributes.subject
Интеллект карта

# data[].attributes.attachment_caption
Проблемы национальной идентичности в наше время и в будущем. 

# data[].attributes.headline
Одна подтема из плана

# data[].attributes.subject
Одна подтема из плана

# data[].attributes.body
https://drive.google.com/file/d/13LF7Fq_ww6XjdhNEjDxs1uAA9ye7dLP7/view?usp=drivesdk

# data[].attributes.headline
Рецензия на падлет А

# data[].attributes.body
Рецензия на падлет Альжана Амира

# data[].attributes.attachment_link.title
Взаимное рецензирование

# data[].attributes.headline
Первоисточник

# data[].attributes.subject
Первоисточник

# data[].attributes.body
https://drive.google.com/file/d/13MDNoAwgBoKUQn0fpOwOe0SEKJPf5maq/view?usp=drivesdk

# data[].attributes.body
https://drive.google.com/file/d/13IlX_gP_mKIoI-DPjLmRbxXxo5fvoJV4/view?usp=drivesdk

# data[].attributes.headline
Исследовательские  вопросы

# data[].attributes.subject
Исследовательские  вопросы

# data[].attributes.body
1. Какую роль играют социальные изменения для общества?
2. Как происходят социальные изменения и какие у них основные составляющие ?
3. Что заставляет общество двигаться вперед?
4. На какие сферы влияют вопросы социального изменения?

# data[].attributes.headline
Цель группов

# data[].attributes.body
Цель группового проекта - понять природу социальных изменений и то, как они влияют на социальную жизнь.

# data[].attributes.headline
Актуальность нашей т

# data[].attributes.body
Актуальность нашей темы в том, что социальные изменения происходят всегда и везде, они охватывают весь мир. Параллельно они нуждаются в более глубоком исследовании и понимании. По этой причине вопросы про общественные изменения никогда не устареют, они будут современны и актуальны.