# data[].attributes.headline
Стэнли Милгрэм

# data[].attributes.subject
Стэнли Милгрэм

# data[].attributes.body
Стэ́нли Ми́лгрэм — американский социальный психолог и педагог, известный своими экспериментами в области подчинения авторитету и связности социальных сетей. Входит в число наиболее влиятельных психологов XX века. На работы Милгрэма оказали влияние такие психологи, как Соломон Аш и Гордон Олпорт.

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Фонд Викимедиа

# data[].attributes.attachment_link.title
Уайт, Лесли — Википедия

# data[].attributes.attachment_link.description
В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Уайт.

# data[].attributes.headline
Филипп Зимбардо и его "Стэнфордский тюремный эксперимент"

# data[].attributes.subject
Филипп Зимбардо и его "Стэнфордский тюремный эксперимент"

# data[].attributes.attachment_link.description
Materials documenting the 1971 Stanford Prison Experiment conducted by psychology professor Philip G. Zimbardo.

# data[].attributes.attachment_link.title
Клакхон, Клайд — Википедия

# data[].attributes.attachment_link.description
Клайд К. Кла́кхон (англ. Clyde K. Kluckhohn, ˈklʌkhoʊn; 11 января 1905 года, Ле Марс, Айова — 28 июля 1960 года, рядом с Санта-Фе, Нью-Мексико) — американский социальный антрополог, исследователь культуры индейцев навахо. Большую известность получили общетеоретические исследования культурных паттернов, национального характера, ценностных систем и универсальных ценностей. Антропологию понимал как междисциплинарную науку, играющую главную роль в интеграции наук о человеке.

# data[].attributes.body
Аутохто́нность — термин, обозначающий принадлежность по происхождению данной территории; автохто́нный — местный, коренной по происхождению.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
The year was 1960, and Dr Stanley Milgram had a theory about Germans. Only 27 years old, Milgram was a rising star in social psychology. He had just finished his doctorate work at Harvard on the phenomenon of conformity and begun a prestigious professorship at Yale. For his first experiment as a full-fledged academic, he wanted to push the literature on conformity further, to make it less abstract. Ever ambitious, Milgram didn't just want a bigger challenge, he wanted to recreate the Holocaust, to quantify and study it at the microscopic level. And unfortunately, he got his wish.

Milgram's graduate dissertation on conformity followed the famed work of Solomon Asch, a professor of psychology at Swarthmore College. Asch's 1951 experiment requires a small group made up of confederates (ie, knowing actors) and one unknowing subject. They are presented with a card with a single black line, then shown another card with three black lines of varying length. The participants must pick one line out of the three that matches the single line. It's a task so easy everyone gets it right on their own, but in this experiment the unknowing subject goes last, after the confederates have all given the same wrong answer. Asch found that under these circumstances a third of subjects routinely conform by giving the incorrect response.

Milgram tweaked Asch's experiment a bit - using auditory tone lengths instead of lines - and sought an international comparison. (He wanted to use Germans, but his adviser persuaded him to use Norwegian and French populations instead.) The results would go on to be published in Scientific American, but Milgram was unsatisfied. This is how he described his thinking at the time to Richard Evans in The Making of Social Psychology (1980):

One of the criticisms that has been made of [Asch's] experiments is that they lack a surface significance, because after all, an experiment with people making judgments of lines has a manifestly trivial content. So the question I asked myself is, 'How can this be made into a more humanly significant experiment?' And it seemed to me that if, instead of having a group exerting pressure on judgments about lines, the group could somehow induce something more significant from the person, then that might be a step in giving a greater significance to the behaviour induced by the group. Could a group, I asked myself, induce a person to act with severity against another person?

Milgram made sketches of a long box with circular buttons numbered one through nine. It was an electric shock indicator, a way to quantify and measure a person's willingness to torture. This was the significant test he was looking for. No one would be actually shocked, of course, but the confederate would fake it. There was only one problem: in Asch's experiment, it was easy to get a control test without group pressure; all you had to do was give the same line test to an isolated individual. But without the group, a lone person wouldn't have any cause to shock a stranger. The control would require the experimenter to order the subject to perform.

In what he later called an 'incandescent moment', Milgram became more interested in the control than the test. He wondered how far people would go to follow his orders, and so he shifted the experiment's focus from conformity to obedience. He planned to try it on Americans in New Haven, after which he would perform the experiment in Germany to see how the two compared. But once he saw the first results, Milgram knew the German comparison wouldn't matter.

You probably already know the story: the subjects were far more obedient than they were expected to be, in both frequency and intensity. Milgram surveyed other psychologists before he ran the experiments, and his consulting group guessed about a tenth of one per cent (.125) of subjects (only sadists and psychopaths) would max out the voltage before refusing. Instead, 65 per cent of subjects hit the 450 volt button - labelled 'XXX' instead of 'lethal' in the final model - three times before Milgram cut them off. All subjects reached 300 volts, which meant they believed they had administered 20 distinct shocks. It was a successful experiment. Too successful. Cross-cultural comparisons were beside the point if most Americans were already Nazis just waiting for the right orders.

In his book Obedience to Authority (1974), Milgram published the results of his first experiment, along with the different variations he'd tried. It's an ostensibly dry text, yet a narrative seeps through the columns of results and lists of control conditions. In the context of the first experiment's unexpected results, the changed versions look like a man digging desperately for a limit. In the second test, he had the shocked confederate call out in pain and plead for mercy, clearly audible through the wall. A few more subjects stopped early, but only one person fewer went all the way. In the third test, Milgram put the victim in the same room as the shocker, but still 40 per cent got through 450 volts. Determined to find something humans wouldn't do, the fourth version of Milgram's experiment required the subject to hold down the confederate's hand on a shock plate, even as he refused to co-operate and begged to be set free. Still, 12 of 40 subjects went all the way.

Milgram kept looking for ways to isolate the reason for this failure of empathy. He tried to establish a new baseline by having the confederate complain of a heart condition and scream as if he were actually dying. After 330 volts, the confederate would make no response, as though now unconscious or dead. It didn't move the needle. 'Probably there is nothing the victim can say that will uniformly generate disobedience,' wrote Milgram. Begging for your life, it turns out, doesn't do much good. Milgram could get subjects to rebel if he inserted disobedient confederates or a second authority with conflicting orders, but he never found a vaccine. In the epilogue of Obedience to Authority, he concludes that the human willingness to obey orders is 'a fatal flaw nature has designed into us, and which in the long run gives our species only a modest chance of survival'. This had not been his hypothesis, nor was it his hope.

The spectre of Nazism and the banality of evil haunted the Milgram experiment. The capture and trial of the Nazi bureaucrat Adolf Eichmann took place at the same time as Milgram's tests; the tests concluded within days of Eichmann's execution. At the core of Milgram's tests was the scientist's desire to replicate as best he could the conditions of the gas chamber. He sought to induce the Holocaust in individual subjects so that he could measure evil at the atomic level. In an interview for 60 Minutes in 1979, Milgram told the host Morley Safer:

I would say, on the basis of having observed a thousand people in the experiment and having my own intuition shaped and informed by these experiments, that if a system of death camps were set up in the United States of the sort we had seen in Nazi Germany, one would be able to find sufficient personnel for these camps in any medium-sized American town.

It's an ugly thing to know, and no doubt a stressful thing to prove a thousand times. After controversy regarding the ethics of his experiments, Milgram was denied tenure. He had a successful career at the Graduate Center at the City University of New York, but nothing he did could eclipse the notorious experiment he had designed in his 20s. In 1984, Milgram died, after his fifth heart attack, at the age of 51.

When I first learnt about Milgram in a high-school psychology class, I asked my grandfather, a Jewish clinical psychologist of the same era, about the experiments. He shook his head, sighed, and said 'Poor Stanley'. Milgram had hoped a version of the Nazis' own racial logic could save the rest of us from being implicated in the depths of their crimes: that there might be some distinctive evil about the Germans. But once the cross-cultural comparison was quickly deemed irrelevant, why proceed with the experiments? As a society, what do we have to gain by recreating this historical trauma?

What Milgram and his assistants told the subjects was that they were doing important work to advance the cause of science. It wasn't a lie per se, but the social value of this knowledge isn't immediately clear. The conclusion that man is cruel and beastly is repeated throughout art, theology and philosophy, not to mention the historical record. Milgram half-heartedly hoped that knowledge and awareness about obedience might decrease the human propensity to follow orders, but there's no evidence that this is the case. In 2007, the Santa Clara University psychologist Jerry M Burger in collaboration with ABC News reproduced the experiment under current ethical guidelines. Nearly half a century after Milgram first performed the test, they found virtually no change in compliance, even with additional warnings and disclosures to the participants. It's one of the most famous social science experiments of all time, but awareness, like pleading, doesn't seem to do much good.

And yet, despite there being no obvious social value and some obvious individual harm, researchers keep creating new Milgram experiments. In June, a group of European researchers released a Milgram-based study that cross-referenced participants' shock scores (on a mock game show instead of a lab session) with their results from a personality survey administered months later. Though the results weren't dramatic, they found that 'nice' and 'agreeable' people were more likely to follow instructions from a game-show host telling them to torture strangers.

He was haunted by the demon of obedience, of Eichmann and the gas chamber, and he took an active role in calling it forth

In 2005, a research team at Eindhoven University of Technology in The Netherlands produced a study that found a novel spin: they replaced the confederate/victim with a robot that participants had to train in word recognition. But with no sympathy for the bot, not one subject refused to obey. An international team of researchers had a similar idea in 2006 where they tried the experiment with a virtual confederate/victim. When faced with a life-size Sims-style cartoon figure, three of 20 participants disobeyed. The original Milgram experiment has also been repeated in a number of countries, including West Germany and South Africa. What all of these tests have shown is that, in a controlled situation, most people will obey an authority, even if that authority tells them to do something that conflicts with their morals; but why do research psychologists remain so interested in demonstrating the phenomenon?

Like the administrator in the experiment script, these researchers justify themselves with the pursuit of knowledge, but Milgram experiments seem to have a deeper motivation. In his essay 'Remembering, Repeating and Working-Through' (1914), Sigmund Freud introduced the idea of 'repetition compulsion'. From the perspective of pleasure-seeking and pain-avoidance, Freud couldn't understand why his patients would relive traumatic relationships from their past in therapy instead of trying to address them directly and move on. Gradually, Freud came to understand the urge to repeat as a way to master and control trauma, to take an active role in what had been a passive experience. The repetition that fills human lives 'gives the impression of a pursuing fate, a daemonic trait in their destiny', wrote Freud in Beyond the Pleasure Principle (1920).

Milgram was the child of two eastern-European Jews, and as an adolescent he was keenly aware that it was only historical chance that put him in New York and not a Nazi camp. His oft-cited letter to a Harvard classmate in 1958 reveals a young man beset with survivor's guilt: 'I should have been born into the German-speaking Jewish community of Prague in 1922 and died in a gas chamber some 20 years later,' Milgram wrote. 'How I came to be born in the Bronx Hospital I'll never quite understand.' He was haunted by the demon of obedience, of Eichmann and the gas chamber, and he took an active role in calling it forth from where it sits in the human psyche.

The Holocaust haunts more than just Milgram; in many ways, it's the founding trauma for social psychology. So great was its influence, that in his 1979 history of the sub-discipline, Dorwin Cartwright wrote: 'If I were required to name the one person who has had the greatest impact upon the field [of social psychology], it would have to be Adolf Hitler.'

Psychoanalysing the discipline itself helps to explain why social psychologists continue repeating the same series of experiments beyond their utility. The Jewish gestalt psychologist Kurt Lewin emigrated from Berlin to the US when Hitler came to power in 1933. Three years later, he would publish the founding equation of social psychology: B = f ( P, E), meaning that behaviour is a function of a person in their environment. Perhaps the world expert on Milgram is Thomas Blass, a Hungarian Jew born during the Second World World War and himself a survivor of the genocide. So, far from being a pure, existential study of human nature, social psychology emerges from a particular moment in history.

Milgram didn't write a hypothesis for an experiment, he made a script for a play. It's poor science, but it might be great art

In Behind the Shock Machine (2012), the Australian journalist and psychologist Gina Perry assailed the very validity of the Milgram experiments. Although she initially came to the study of Milgram with sympathy for the haunted doctor, Perry quickly found a more worthy object for her feelings: Milgram's subjects. Reviewing transcripts from the experiments in the Yale archive, she found a lot of disobedience hidden in the obedience numbers, and a number of confounding variables. For example, Milgram made sure subjects knew the payment for participation was theirs even if they walked away, but in the transcripts this seems to have triggered reciprocity with the experimenters. One subject continues only after the experimenter tells him he can't return the money. Another obedient subject remonstrates after she's finished obeying, because she quickly understands what the experiment was really about and is disgusted. In the drive for quantitative results, the procedure ignored valuable qualitative information. 'I would never be able to read Obedience to Authority again without a sense of all the material that Milgram had left out,' Perry writes, 'the stories he had edited, and the people he had depicted unfairly.'

In an unpublished paper Perry found in the archive, Milgram was quite candid with regard to his experiment's true purpose: 'Let us stop trying to kid ourselves; what we are trying to understand is obedience of the Nazi guards in the prison camps, and that any other thing we may understand about obedience is pretty much of a windfall, an accidental bonus.' Milgram didn't write a hypothesis for an experiment, he made a script for a play. It's poor science, Perry writes, but it might be great art.

To view the Milgram experiments as a work of art is to include the haunted young doctor as a character, and to question his reliability as a narrator. As an artwork, the experiments can tell us about much more than obedience to authority; they speak to memory, trauma, repetition, the foundations of post-war social thought, and the role of science in modernity. There is no experiment that can prove who we are but, in its particulars, art can speak in universals. Long after his tests are considered invalid, Milgram's story will live on.

# data[].attributes.attachment_link.title
Is it time to stop doing any more Milgram experiments? - Malcolm Harris | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
The year was 1960, and Dr Stanley Milgram had a theory about Germans. Only 27 years old, Milgram was a rising star in social psychology. He had just finished his doctorate work at Harvard on the phenomenon of conformity and begun a prestigious professorship at Yale.

# data[].attributes.body
1. Стэнли Милгрэм и теория об авторитарности немцев – В 1960 году Милгрэм, 27-летний социальный психолог, стремился глубже изучить феномен конформизма и влияние группового давления.

2. Эксперименты Соломона Аша – Основа исследований Милгрэма: эксперименты с выбором одинаковых линий, в которых подставные участники оказывали давление на испытуемого, заставляя его давать заведомо неверные ответы.

3. Модификация эксперимента – Милгрэм заменил визуальные стимулы на звуковые и пытался провести международные сравнения (сначала среди французов и норвежцев вместо немцев).

4. Переход к изучению повиновения – Милгрэм осознал, что интереснее не конформизм, а готовность испытуемых выполнять приказы, даже если они аморальны.

5. Ключевой эксперимент – Участникам приказывали якобы бить электрическим током другого человека, увеличивая напряжение.

6. Результаты эксперимента – Ожидалось, что максимум 0,125% дойдут до конца (только садисты), но 65% участников дошли до 450 вольт, а 100% – до 300 вольт.

7. Дополнительные вариации – Милгрэм модифицировал условия, добавляя мольбы о пощаде, физический контакт, симуляцию смерти, но большинство участников продолжали подчиняться приказам.

8. Выводы Милгрэма – Человеческая склонность к повиновению является «фатальным изъяном природы», что угрожает выживанию человечества.

9. Связь с нацизмом – Милгрэм пытался воспроизвести условия Холокоста, чтобы понять механизмы зла, и пришёл к выводу, что в любом американском городе можно было бы найти достаточно людей для работы в лагерях смерти.

10. Последствия для карьеры – Милгрэм подвергся критике за этические нарушения, не получил должности в Йельском университете и завершил карьеру в Городском университете Нью-Йорка. Умер в 1984 году от сердечного приступа.

# data[].attributes.headline
Командный падлет

# data[].attributes.subject
Командный падлет

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Филип Зимбардо

англ. Philip Zimbardo

Дата рождения

23 марта 1933 [1] [2]

Место рождения

Дата смерти

14 октября 2024 [3] (91 год)

Место смерти

Страна

Род деятельности

социальный психолог , преподаватель университета , автор нехудожественной литературы , психолог , сценарист , автор

Научная сфера

социальная психология и психология [4]

Место работы

Альма-матер

Учёная степень

Научный руководитель

Миллер, Нил Элгар

Известен как

автор Стэнфордского тюремного эксперимента

Награды и премии

The VIZE 97 Prize [англ.]
Премия Сагана CSSP (2002)

Автограф

Сайт

zimbardo.com (англ.)

Медиафайлы на Викискладе

Фи́лип Джордж Зимба́рдо ( англ. Philip George Zimbardo [zɪmˈbɑːrdoʊ]; 23 марта 1933, Нью-Йорк - 14 октября 2024, Сан-Франциско) - американский социальный психолог, автор знаменитого Стэнфордского тюремного эксперимента.

По происхождению - сицилиец. Вырос в Южном Бронксе ( Нью-Йорк, США), где ходил в одну школу ( Monroe High School) со Стэнли Милгрэмом.

В 1954 году получил в Бруклинском колледже степень бакалавра гуманитарных наук summa cum laude со специализациями по психологии, социологии и антропологии, а также в Йельском университете в 1955 году - степень магистра наук по психологии и в 1959 году - степень доктора философии по психологии (научный руководитель - Нил Эдгар Миллер.

В 1960-1967 годы - профессор психологии Колледжа искусств и наук Нью-Йоркского университета Нью-Йоркского университета.

В 1967-1968 годы преподавал в Колумбийском университете.

С 1968 года - профессор психологии Стэнфордского университета.

В ходе проведённого им Стэнфордского тюремного эксперимента 24 обычных студента колледжа были случайным образом распределены на группы "заключённых" и "надзирателей" в оборудованной в подвале факультета психологии имитации тюрьмы. Было обнаружено, что участники игры очень быстро вживаются в свои роли, надзиратели начинают испытывать садистские эмоции и намерения, а заключённые - депрессию и безнадёжность. Хотя эксперимент был запланирован на две недели, он был прекращён досрочно, через шесть дней, по этическим соображениям.

Зимбардо Ф. Застенчивость. - М.: Педагогика, 1991.

Зимбардо Ф. Застенчивость: Что это такое и как с ней справляться: Исследования проведены в сотрудничестве с П. А. Пилконисом. - СПб.: Питер: Питер-пресс, 1995.

Зимбардо Ф. Социальное влияние / [Пер. с англ. Н. Мальгина, А. Федорова]. - СПб.: Питер, 2000.

Зимбардо Ф., Андерсен С. Объяснение контроля сознания: экзотические и повседневные манипуляции сознанием // Журнал практического психолога. - 2000. - № 1-2. - С. 8-34. копия

Зимбардо Ф., Рэдл Ш. Застенчивый ребёнок: как преодолеть детскую застенчивость и предупредить её развитие / [Пер. с англ. Е. Долинской] - М.: АСТ: Астрель, 2005.

Зимбардо Ф., Бойд Дж. Парадокс времени. Новая психология времени, которая улучшит вашу жизнь / [Пер. с англ. О. Гатановой] - СПб.: Речь, 2010.

Зимбардо Ф. Эффект Люцифера. Почему хорошие люди превращаются в злодеев / Пер. с англ. А. Стативка. - М.: Альпина нон-фикшн, 2013. - 740 с. - ISBN 978-5-91671-106-6.

Филип Зимбардо, Никита Коломбе. Мужчина в отрыве: Игры, порно и потеря идентичности = Man Disconnected: How technology has sabotaged what it means to be male and what can be done. - М.: Альпина Паблишер, 2017. - 343 с. - ISBN 978-5-9614-5777-3.

# data[].attributes.attachment_link.title
Зимбардо, Филип - Википедия

# data[].attributes.attachment_link.description
Филип Зимбардо англ. Philip Zimbardo Дата рождения 23 марта 1933 [1] [2] Место рождения Дата смерти 14 октября 2024 [3] (91 год) Место смерти Страна Род деятельности социальный психолог , преподаватель университета , автор нехудожественной литературы , психолог , сценарист , автор Научная сфера социальная психология и психология [4] Место работы Альма-матер Учёная степень Научный руководитель Миллер, Нил Элгар Известен как автор Стэнфордского тюремного эксперимента Награды и премии The VIZE 97 Prize [англ.]

# data[].attributes.headline
Как власть и социальная роль меняет людей?

# data[].attributes.subject
Как власть и социальная роль меняет людей?

# data[].attributes.headline
Логика социальных наук

# data[].attributes.subject
Логика социальных наук

# data[].attributes.body
Поппер в "Логике социальных наук" утверждает, что наше знание всегда ограничено: чем больше мы узнаем, тем больше перед нами открывается новых вопросов.

Настоящая наука строится на проверке гипотез — если теория не поддается критике и опровержению, она не является научной.

Истина — это не что-то абсолютное, а то, что выдержало критику. Однако даже проверенные теории могут со временем измениться.

Объективность достигается через дискуссию: только в спорах, где сталкиваются разные точки зрения, можно приблизиться к истине.

Исследователь всегда смотрит на факты сквозь призму своих убеждений, поэтому полная нейтральность невозможна — важно осознавать свои предвзятости.

Исторические события допускают разные интерпретации, но ключевым остается их опора на факты.

В социальных науках точные прогнозы маловероятны, так как общество слишком сложное и изменчивое. Главное в науке — критическое мышление: нельзя слепо верить даже авторитетам, все идеи должны подвергаться проверке. Поппер подчеркивает, что суть науки не в накоплении знаний, а в их постоянном пересмотре и уточнении, что особенно важно для изучения общества.

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Фонд Викимедиа

# data[].attributes.attachment_link.title
Теофраст — Википедия

# data[].attributes.attachment_link.description
Теофраст, или Феофраст (др.-греч. Θεόφραστος Ἐρέσιος, лат. Theophrastus Eresius; ок. 370 до н. э., г. Эрес, остров Лесбос — между 288 до н. э. и 285 до н. э., Афины) — древнегреческий философ, естествоиспытатель, теоретик музыки.

# data[].attributes.headline
ИР - 3 неделя

# data[].attributes.subject
ИР - 3 неделя

# data[].attributes.attachment_link.title
Грубость - это не всегда отрицательное качество характера (1)

# data[].attributes.headline
Основные идеи:

# data[].attributes.body
Основные идеи:

1. Критика общества – Эразм высмеивает церковь, богословов, учёных, королей и философов за их лицемерие, жадность и глупость.

2. Роль глупости в жизни – автор показывает, что без Глупости люди не смогли бы быть счастливыми, ведь именно она делает жизнь проще, избавляя от лишних тревог.

3. Человеческие слабости – высмеиваются суеверия, алчность, гордыня и стремление к славе.

4. Философский подтекст – хотя книга написана с юмором, Эразм поднимает серьёзные вопросы о морали, истине и природе человека.

# data[].attributes.attachment_link.title
DALL·E 2025-02-15 09.34.39 - A satirical Renaissance-style painting depicting Folly as a cheerful, elegantly dressed woman with a jester’s cap, standing on a pedestal and addressi

# data[].attributes.headline
ТОП вопросов по произведению:

# data[].attributes.subject
ТОП вопросов по произведению:

# data[].attributes.body
1. Какова основная идея книги?

Главная идея – показать, что глупость играет важную роль в жизни общества. Эразм высмеивает пороки людей и лицемерие церкви, утверждая, что многие вещи, считающиеся «разумными», на самом деле основаны на глупости.

2. Почему книга называется «Похвала глупости»?

Название весьма ироничное.

Глупость хвалит сама себя , доказывая, что без нее жизнь была бы скучной и невыносимой. Эразм использует этот прием, чтобы показать, насколько глупы люди, считающие себя мудрыми.

3. Против кого направлена сатира в произведении?

Эразм критикует:

Церковь – за лицемерие и погоню за властью.

Учёных и философов – за пустые теории, оторванные от реальности.

Политиков и королей – за жадность и злоупотребление властью.

Обычных людей – за их суеверия и слепую веру во внешнюю оболочку.

4. Является ли «Похвала глупости» антирелигиозным произведением?

Нет. Эразм критикует не саму религию, а злоупотребления церковников. В финале он даже говорит, что истинная мудрость – это «безумие ради Бога», намекая на необходимость чистой веры без догм и формальностей.

5. Почему Эразм написал эту книгу?

Он написал её для своего друга, английского гуманиста Томаса Мора (в латинском названии Moriae Encomium есть игра слов – Moria значит «глупость» и напоминает фамилию Мора). Это было упражнение в сатире, но книга стала мощной критикой общества эпохи Ренессанса.

6. Как восприняли книгу современники?

Она вызвала широкий резонанс: кто-то хвалил её за смелость и остроумие, а кто-то – особенно в церковных кругах – считал её опасной. Однако Эразм избежал серьезных последствий, поскольку не переходил грань открытой ереси.

# data[].attributes.headline
Что такое культура?

# data[].attributes.subject
Что такое культура?

# data[].attributes.headline
Краткое резюме текста

# data[].attributes.subject
Краткое резюме текста

# data[].attributes.body
Этот отрывок взят из книги американского антрополога Клайда Клакхона «Зеркало для человека» (1949), в которой он исследует природу культуры и ее влияние на человеческое поведение.

В тексте представлена дискуссия между специалистами из разных областей — юристом, бизнесменом, историком, философом, экономистом, психологом и антропологами — о том, что такое культура.

Каждый из участников предлагает свое понимание этого понятия:

1. Антропологи рассматривают культуру как совокупность усвоенных и передаваемых способов поведения.

2. Историк связывает ее с философскими идеями Средневековья.

3. Бизнесмен воспринимает культуру как способность ценить искусство.

4. Экономист смешивает понятия «общество» и «культура», тогда как антропологи четко их разделяют: общество — это группа людей, а культура — их стиль жизни.

Также обсуждаются такие аспекты, как различие между культурой и цивилизацией, адаптивная роль культуры в жизни общества и ее репрессивный аспект с точки зрения психоанализа. Далее один из антропологов проводит аналогию с физикой, утверждая, что культура — это абстрактное понятие, подобно «гравитации», которое помогает объяснить закономерности человеческого поведения. В целом текст раскрывает многогранность культуры, подчеркивая, что ее нельзя свести к единому определению, так как она охватывает все сферы жизни человека.

# data[].attributes.attachment_link.title
DALL·E 2025-02-17 23.26.04 - A shattered mirror, with each fragment reflecting scenes from different cultures, traditions, and ways of life. The reflections include diverse people

# data[].attributes.headline
Определение культуры в понимании Клакхона

# data[].attributes.subject
Определение культуры в понимании Клакхона

# data[].attributes.body
В понимании Клайда Клакхона культура — это совокупность усвоенных и передаваемых способов поведения, которые формируют стиль жизни людей в обществе.

Она охватывает все аспекты человеческой деятельности и жизни, включая обычаи, ценности, знания, искусство и социальные нормы.

Клакхон подчеркивает, что культура не сводится к одному определению, поскольку она многогранна и взаимодействует с различными сферами человеческой жизни.

# data[].attributes.headline
Определение культуры в моем понимании

# data[].attributes.subject
Определение культуры в моем понимании

# data[].attributes.body
В моем понимании культура – это всё, что окружает человека и наполняет его жизнь: его образ жизни, ценности, традиции, знания, предметы быта, технологии, искусство и способы взаимодействия с окружающим миром.

Да, определений действительно много, потому что культура многогранна и зависит от точки зрения – философской, антропологической, социальной или материальной.

# data[].attributes.headline
Другие определения

# data[].attributes.subject
Другие определения

# data[].attributes.body
Такие определения присуствуют в книге: А.А. Белик. Культурология. Антопологические теории культур

1. Э. Тайлор – культура рассматривается как совокупность элементов: верований, традиций, искусства, обычаев и т. д.

2. А. Крёбер и К. Клакхон – культура состоит из внутренних и внешне проявляемых норм, определяющих поведение, осваиваемое и опосредуемое при помощи символов. Она включает традиционные идеи, результаты деятельности людей и регулирует их поведение.

3. Л. Уайт – считал, что культура – это всё, что люди создают и передают с помощью символов (язык, искусство, наука), а не через биологию. Это делает её уникальной для человечества.

4. К. Уисслер – культура — это образ жизни, которому следует община или племя; совокупность верований и практик.

5. У. Самнер – культура — это совокупность приспособлений человека к его жизненным условиям.

6. Р. Бенедикт – культура — это приобретённое поведение, которое каждым поколением людей должно усваиваться заново.

7. Г. Стейн – культура — это поиски терапии в современном мире.

8. М. Херсковиц – культура — это сумма поведения и образа мышления, образующая данное общество.

9. Р. Линтон –
а) Культура — это организованные повторяющиеся реакции членов общества.
б) Культура — это сочетание приобретённого поведения и поведенческих результатов, передающихся по наследству членами общества.

10. Дж. Хонигман – культура состоит из двух типов явлений:

Социально стандартизованное поведение, мышление, чувства группы.

Материальные продукты поведения данной группы.

# data[].attributes.attachment_link.title
Культура основа человеческого существования

# data[].attributes.headline
Текст выступления пробный

# data[].attributes.subject
Текст выступления пробный

# data[].attributes.attachment_link.title
Текст выступления Л.Уайт

# data[].attributes.headline
Индивидуальное эссе

# data[].attributes.subject
Индивидуальное эссе

# data[].attributes.attachment_link.title
Культура основа человеческого существования

# data[].attributes.headline
Дополнительные источники: aeon

# data[].attributes.subject
Дополнительные источники: aeon

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
I'll admit that when I turn on the TV or radio or dig around on the internet, I am often appalled at what I find. When I hear the vapid pronouncements of influencers or the mind-numbing inanity of much of today's pop culture, my reflex is to become angry and depressed. I've dedicated my life to the humanities, to reading and patient study, to the learning of new languages and to the refining of my mother tongue in written and spoken expression, so to see the superabundance of what I interpret as mindlessness and lowest-common-denominator aesthetics in the public square feels like a personal offence.

On most days, I keep this reflex in check, however, recognising it as curmudgeonly and slightly ridiculous. The French philosopher Michel Serres had it right in his teasing title C'était mieux avant! ('Things used to be better!' 2017), which exposes the silliness of the kinds of cultural nostalgia that keep us from seeing how good we've got it. I'd prefer to maintain a balanced judgment, one that gives credit to those artists, writers and musicians today creating important, thoughtful and complex work. And, perhaps more importantly, I want to avoid falling into a logic of cultural degeneration.

What about you? Looking toward today's new writing, thinking, music and art, what do you make of contemporary culture? Do you see a thriving and innovative scene, replete with original forms and vibrant content? Or do you see something simple and stagnant, marked by dead-end ideas that either repeat the patterns of the past or offer only feeble attempts to craft a new aesthetic vision? In other words, is culture better or worse now than it used to be?

If the second description matches your judgment, you might be tempted by the notion of cultural degeneration. This powerful metaphor is a particular way of interpreting the changes typical of any culture, especially in an age of technical acceleration and the democratisation of culture-making. More people are producing culture; new kinds of people are producing widely consumed culture; and there are more tools to create and distribute these objects than ever before. The person who believes in cultural degeneration - a declinist philosophy by nature - will argue that this democratisation and other factors, such as lowered standards of education and failures of taste-inculcating institutions, have decreased the quality of what is produced. Culture used to be complex and highly developed; now it is rudimentary and bland.

I will push back against this pessimistic reading, offering a short history of cultural degeneration and highlighting the flaws of this way of judging the transformations that make a society look different tomorrow than it did yesterday.

Throughout history, humans have been tempted to imagine cultural production as something that is born, passes through stages of adolescence and maturity, moving toward senility or suffering some infirmity, and eventually dying and decaying. These are metaphors, of course, and show our incorrigible tendency to project our own life cycles - or those of plants or animals - on to inanimate and often abstract entities. A new republic is born. A movement is burgeoning. The novel is dead.

Of the many metaphors that belong to this organic family, one in particular has caught my attention in recent years: the metaphor of degeneration. This old trope has returned to politics, social critique and the analysis of cultural artefacts. In English, to call someone a degenerate has potentially both racist and classist connotations, and the insult implies the genetic or intellectual superiority of the one delivering it over the one receiving it. The language and logic of degeneration has been applied not only to people but also to the culture they produce. As I will show, the term bears within it a whole host of racial and class connotations and has been a hallmark of conservative and reactionary thought throughout the modern era.

Before revisiting this history and piecing together its implications for today, it is important to understand exactly what the term 'degeneration' means. The best explanation I've found is in the English psychiatrist Henry Maudsley's book Body and Will (1883), in which he offers this description of the word's early shift in meaning:

[Degeneration] means literally an unkinding, the undoing of a kind, and in this sense was first used to express the change of kind without regard to whether the change was to perfect or to degrade; but it is now used exclusively to denote a change from a higher to a lower kind, that is to say, from a more complex to a less complex organisation ...

The move from a more complex to a less complex form also implies a decrease in quality and, by extension, value. What degenerates becomes simpler and more crude, fallen from a higher standard and worth less than its precursors. The notion of an organic worsening has been applied readily throughout modernity, first to humankind itself and later to the cultural artefacts and ideas that humans produce.

Wherever he saw the mixing of races, Gobineau saw decadence. Hybridity equals morbidity, in his view

The term has had a particularly dark history in Europe. In the 18th and 19th centuries, it was deployed to argue that climate differences between the places where people dwelled caused some human types to degenerate from an earlier, more perfect state. As scientific racism sought more concepts for its toolbox, the notion of degeneration proved a particularly helpful one. It was used to explain why some races thrived more than others, and how some had produced great scientific and artistic works and achieved a state of technological advancement as others floundered. The producers of these theories tended to rank their own civilisation as the most sophisticated, eliding or diminishing the achievements of the other civilisations to which they compared their own.

One of the founding fathers of Aryan thought was a French aristocrat, named Joseph-Arthur de Gobineau, who argued that a race begins to degenerate the moment it mixes with other races. Hybridity equals morbidity, in his view. In his book The Inequality of the Human Races (1853-55), he writes in stark terms:

The word degenerate, when applied to a people, means (as it ought to mean) that the people has no longer the same intrinsic value as it had before, because it has no longer the same blood in its veins, continual adulterations having gradually affected the quality of that blood. In other words, though the nation bears the name given by its founders, the name no longer connotes the same race; in fact, the man of a decadent time, the degenerate man properly so called, is a different being, from the racial point of view, from the heroes of the great ages ... He, and his civilisation with him, will certainly die on the day when the primordial race-unit is so broken up and swamped by the influx of foreign elements, that its effective qualities have no longer a sufficient freedom of action.

Gobineau's hogwash is easily disproven by comparing the health and vitality of endogamic and exogamic communities, that is communities that only breed with their own versus communities that invite outsiders into their genetic pool. Wherever he saw the mixing of races, Gobineau saw decadence. For him, this problem was primarily a biological one, but in Europe throughout the 19th century, this body problem became a problem of the mind and the creative spirit.

The weird science of theorists of degeneration such as Bénédict Augustin Morel, Cesare Lombroso and Max Nordau, among others, could seem laughable to us today were it not for the endurance of their ideas in the collective consciousness, even among those who've never read their books. Of the three, the physician and social critic Nordau's book Degeneration ( Entartung in German, 1892) strikes me as the strangest. In it, Nordau unleashes his wrath on a variety of artists, musicians and painters whose work he claims is the product of pollution, noise and urban chaos, which trigger exhaustion, general hysteria, depravity and sexual dysfunction. He takes on Wagner, Tolstoy, Verlaine, Rossetti, Zola, the Symbolists, the Pre-Raphaelites and the Decadents, to name just a few. He tries to convince his reader that the reason the Impressionists' paintings are so bad is that they suffer from a condition called 'nystagmus', or a trembling of the eyeball, which explains their frenetic brush strokes and stippled canvases. Page after page, he uses medical justifications to explain why the art he doesn't like exists.

In his framework, it is not the working class that suffers from the degenerative forces that shaped art, music and letters of his day. It is, rather, the bourgeois culture-brokers who've been most touched by this collective malady. He poses the question: 'Is it possible to accelerate the recovery of the cultivated classes from the present derangement of their nervous system? I seriously believe it to be so, and for that reason alone I undertook this work.' Nordau believed that modernity had brought with it a collective nervous illness that was ruining culture, and he thought that his diagnosis and therapeutic suggestions could somehow cure this disease of which bad art was a symptom.

Nazi ideology took up where Nordau left off. This legacy is perhaps most famously illustrated by the National Socialists' Entartete Kunst ('degenerate art') show, which opened in Munich in 1937. The exhibition showcased art produced by the 'degenerate' populations the Nazis were bent on annihilating. Displaying roughly 650 works that today would fall under the rubric of modernist or avant-garde, the organisers of the show ridiculed these pieces produced by Jews, communists or simply non-Germans with derisive captions that implied the supremacy of 'pure' German art. According to its catalogue, the exhibition sought to show the 'diverse symptoms of degeneracy', which included poor craftsmanship, blasphemy, artistic anarchy, a Marxist/Bolshevist propagandistic tendency, moral deficiency, the dismissal of racial consciousness, and the celebration of 'the idiot, the cretin and the paralytic'. It is clear that Nazis used the theory of degeneration as a tool to prove that inferior races can produce only inferior art.

The Enlightenment was for the surrealists a kind of devolution, an impoverishment of the true human essence

It is important to note that simultaneous to these lamentations of cultural degeneration, there were always voices loudly celebrating the very aesthetic qualities despised by the declinists. All of the artists represented in the Entartete Kunst show - including Max Ernst, Paul Klee, Otto Dix and Emil Nolde - are obvious examples. Take as another the many movements throughout the 19th and 20th centuries that celebrated primitivism, which took inspiration from Indigenous and tribal cultures across the world whose aesthetic genius had not yet been ruined by development, according to proponents of such art.

The surrealists, for example, believed that 'primitive' peoples, children, and those who did not fit neatly into a European logocentric framework possessed a kind of visionary superiority, capable of expressing through 'elementary' forms the complexity of the subconscious. The naive lines of a child's drawing or the simple forms found in petroglyphs, folk art and tribal masks somehow tapped an essential and primordial element of the human mind in ways that academic art and 'advanced' forms produced by trained artists never could. In his Surrealism Manifesto (1924), the French poet André Breton defined surrealism this way:

SURREALISM, n. Psychic automatism in its pure state, by which one proposes to express - verbally, by means of the written word, or in any other manner - the actual functioning of thought. Dictated by thought, in the absence of any control exercised by reason, exempt from any aesthetic or moral concern.

The legacy of the Enlightenment, which tried to advance humanity through rationality, represented for the surrealists a kind of devolution, an impoverishment of the true human essence. In their view, good culture is simple, primordial and still connected to the originary forms of human consciousness. The more complex and advanced a society becomes, the more its people fall victim to an alienation from their own psychical structures. This is why surrealism privileges 'psychic automatism in its pure state' over the 'advanced' machinations of controlled and logical thinking.

Let's skip ahead to today. As a scholar of contemporary French literature and thought, I've noticed the conspicuous appearance of the language of degeneration in many realist novels written in the past two decades that describe the (moribund) state of French society and of Western civilisation. In these narratives, not only is the West in a state of irreversible degeneration, so is reality itself. I call this phenomenon 'degenerative realism', and the more research I conducted, the more I realised that this kind of thinking is by no means limited to the field of literature, but extends to contemporary French political discourse, particularly among Right-wing politicians and pundits.

A good example from France's intelligentsia is Richard Millet, a writer of fiction and inflammatory pamphlets that catalogue the many forms of what he sees as the country's cultural degeneration: the loss of taste and historical memory, the oppressive rise of antiracism and feminism, the appalling decline in quality of French literature, the weakening of Christianity, and an impoverishment of the French language. In his view, things are just getting worse and worse all the time. How should one respond to such a cynical outlook, one that seems to be quite widely shared in our age of discontent?

On days when I feel discouraged by the kinds of cultural objects I encounter, I try to remember a few things. First, pop culture is not all culture. Upon deeper reflection, I realise that while media companies reward narcissism, shallowness, empty spectacle, hyperbole and brainlessness by giving disproportionate exposure to things that generate easy attention, there is another coexisting world, one in which thoughtful, intricate and uplifting things are being created at an unprecedented pace. Indeed, there is a surplus of extraordinary objects that illustrate and celebrate the full range of human ingenuity. Excellent culture - things that would have blown the minds of our ancestors - still exists all around us, but has simply become harder to find. The analogue and digital worlds are glutted with cultural artefacts - many of them produced more and more frequently by amateurs and hobbyists - and we have far more to wade through to find what suits our tastes and feels like some form of aesthetic progress according to our individual standards. The kinds of art, music and literature that combine technical prowess, originality, and manifest what we sometimes call genius are not necessarily rewarded by or featured in the context of fast gratification and clickbait. There is beauty, intelligence and artistry out there; we might just have to dig a little deeper to find it.

Second, those cultural artefacts that strike me at first as too basic, derivative or uninteresting surely contain a simple truth worth acknowledging: sometimes the human brain needs something soft to chew on, especially in difficult times. There is something comforting and therapeutic about the loop of a no-frills beat, the repetition of age-old platitudes, familiar plotlines, and modest shapes and colours in configurations we recognise. Those who produce these types of cultural objects are participating in the very human activity of giving significance a form that might comfort or please the beholder. Must every piece be a masterpiece? Hardly. It is best to surround oneself with cultural objects of varying complexity and purpose. Sometimes, we need objects that challenge us. Other times, we need objects that just let us coast.

The whole world has become a borderland where things are now possible that weren't before

Finally, it is possible for a person to be democratically minded while still having standards that separate the excellent from the mediocre. There is something quite antidemocratic about flattening all differences between cultural objects, disregarding the extra work and exceptional talent of some of the world's most creative citizens, who bring pleasure and beauty to those who know how to see it. All people's tastes should be accommodated, even the demanding ones. In a real democracy, one can like or dislike freely, as an individual possessing a complex set of identities and affinities. One is free to be a snob or to like everything undiscerningly.

Let's return to the original question motivating this essay: can culture degenerate? As I pointed out in the beginning, degeneration is a metaphor, so in this respect, culture cannot literally degenerate. But if we translate the sentiment expressed through this figurative language into something more literal - can culture become worse? - several new questions arise. How confidently can we speak of culture as one uniform thing? As I type, there are millions of microphenomena being produced that could count as culture. Is it plausible that they would all simultaneously find themselves in a state of degradation compared with their earlier counterparts? No. At any given moment, across this vast spinning orb on which we live, artists, writers and thinkers are producing rudimentary objects and complex ones, artefacts that take no particular skill or thought to make and others that require specialised knowledge and years of training, reflection and preparation. For each taste, there are objects and ideas to accommodate it. They are hiding in plain sight.

One could argue that globalisation has created the conditions for a richer, more expansive kind of culture-making. The more that cultures mix, the more that genres and genders get reconfigured and identities get complicated, then the more exciting the results of this combinatoric process can be. I disagree with Gobineau's assessment that hybridity equals morbidity. On the contrary, hybridity equals creativity. We know that borderlands are the richest regions culturally because they put two cultures in productive contact, allowing for the seepage of ideas and forms from one side of the frontier to the other. The whole world has become a borderland where things are now possible that weren't before. These conditions can only result in the proliferation of all kinds of cultural objects for all kinds of tastes, from the plainest to the most exacting.

To argue that culture is degenerating might prove only one thing, namely that you haven't taken the time to look for the many (re)generative objects that are waiting there to be found, or that you don't quite know how to find meaning in the ones that displease you. We have a choice: either to judge the world as embittered critics who find little beauty in new things or to feel a tingle of elation at the seemingly infinite cultural improvisations that humans keep spinning out like silk. The latter seems far more appealing to me.

# data[].attributes.attachment_link.title
The idea of cultural degeneration has an unsavoury pedigree | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
I'll admit that when I turn on the TV or radio or dig around on the internet, I am often appalled at what I find. When I hear the vapid pronouncements of influencers or the mind-numbing inanity of much of today's pop culture, my reflex is to become angry and depressed.

# data[].attributes.attachment_link.title
Размышления о культуре
и культурологии:
культурология в контексте современного
гуманитарного знания
(Статья 3)

# data[].attributes.attachment_link.description
Аннотация. Публикация продолжает серию статей известного российского философа культуры, анализирующего сущность культуры и перспективы развития наук о культуре, акцентируя внимание на «дисциплинарном» дублировании и важности понимания предметного поля культурологии. Автор раскрывает свое понимание специфики антропологии, отмечает различия антропологического и философского подходов к проблемам культуры, отмечая, что философу культуры приходится решать для себя вопрос о границе между культурой, которую он считает своей, и чужими для него культурами. Культурология же, объединяющая все виды знания о культуре, ответила на запрос времени, усилив «культурологический бум». Его осмысление поможет понять, по мнению автора, как из многоголосья культурологических подходов начинает складываться культурология как научное направление.

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
КиберЛенинка

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Широнин Никита Валерьевич

# data[].attributes.attachment_link.title
Влияние конфуцианства на жизнь китайского общества

# data[].attributes.attachment_link.description
СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ НАУКИ

# data[].attributes.headline
Командное эссе

# data[].attributes.subject
Командное эссе

# data[].attributes.attachment_link.title
командное эссе мспз (1)

# data[].attributes.headline
ГЛАВА 6: НАУКА НА ГРАНИ МЫСЛИТЕЛЬНЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

# data[].attributes.subject
ГЛАВА 6: НАУКА НА ГРАНИ МЫСЛИТЕЛЬНЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

# data[].attributes.body
Главные тезисы с опорой на цитаты:

1. Наука сочетает прогресс и кризис одновременно

«Ибо здесь мы находим соединившимися очевидный и постоянный прогресс, и тем не менее явственное состояние кризиса…»

Хотя наука неуклонно развивается, она сталкивается с кризисом понимания и осознания новых знаний.

2. Постоянное развитие науки как неизбежный процесс

«Для естественных наук — прогресс более чем примечательный, прежде всего благодаря непосредственному приложению каждого вновь приобретенного знания к технике.»

Каждое новое знание в науке находит практическое применение, особенно в естественных науках.

3. Ожидания конца научного прогресса в XIX веке оказались ошибочными

«Около 1890 г. царила уверенность, что прогресс науки вот-вот достигнет своего конечного пункта.»

В XIX веке считали, что наука почти полностью выстроена, но XX век доказал обратное.

4. Современная наука быстро устаревает и меняет язык

«Каждый, кто обратит внимание на нынешнюю терминологию по своей специальности, тотчас же убедится, что слова и понятия, с которыми он изо дня в день имеет дело, еще сорок лет тому назад вовсе не существовали.»

Научные понятия и терминология меняются настолько быстро, что даже специалисты прошлого века не смогли бы их понять.

5. Наука движется поступательно, в отличие от искусства

«Взятая как пример, наука предстает перед нами поэтому чрезвычайно важной областью культуры, где прогресс, по крайней мере до теперешнего момента, бесспорен…»

В отличие от искусства, где возможно возвращение к прошлому, наука движется только вперед.

6. Рост знаний не привел к целостной картине мира

«Сумма всех наук в нас еще не стала культурой.»

Несмотря на прогресс, научное знание пока не сложилось в единую, гармоничную картину мира.

7. Основания мышления становятся всё более шаткими

«Старые истины должны быть отброшены; общие понятия, которые находились в повседневном употреблении и казались нам ключами к познанию, к замку уже не подходят.»

Традиционные концепции (эволюция, причинность, законы природы) подвергаются сомнению.

8. Современные научные открытия подрывают традиционную логику

«Феномены, которые физика описывает точными формулами, находятся настолько вне нашей жизненной сферы… что обе эти науки, по сути, уже давно выявили недостаточность нашего старого и, казалось бы, проверенного логического инструментария.»

Современная физика и математика выходят за рамки привычной логики, что создает трудности в осмыслении новых знаний.

9. Ограничения измерительных инструментов мешают полному пониманию реальности

«При наблюдении сверхмалых величин погрешности, вносимые измерительными приборами, слишком велики, чтобы можно было всё еще говорить об объективности измерений.»

На квантовом уровне привычные методы познания теряют свою эффективность.

10. Логика Аристотеля больше не соответствует научному познанию

«Рассудок в его прежнем обличии, то есть привязанный к аристотелевой логике, не может больше идти в ногу с наукой.»

Современная наука требует новых логических систем, так как классическая логика уже не справляется с анализом реальности.

Хёйзинга подчеркивает парадокс: чем больше наука узнает, тем менее понятным становится мир.

Вместо ясности и гармонии научное познание приводит к кризису мышления, в котором старые представления рушатся, а новые оказываются еще более сложными. Человеческий разум больше не поспевает за развитием науки, и конечная цель этого движения остается неизвестной.

# data[].attributes.headline
ГЛАВА 7: ВСЕОБЩИЙ УПАДОК СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ

# data[].attributes.subject
ГЛАВА 7: ВСЕОБЩИЙ УПАДОК СПОСОБНОСТИ СУЖДЕНИЯ

# data[].attributes.body
Тезисы с опорой на цитаты:

1. Кризис мышления и упадок способности суждения

«Общее состояние того, что может быть охарактеризовано как людское мышление, это не только состояние кризиса, но состояние кризиса, чреватого разложением и опасностью.»

Хёйзинга утверждает, что современное общество переживает серьезный кризис мышления, который грозит не только стагнацией, но и деградацией культуры. Этот кризис связан с тем, что люди теряют способность самостоятельно анализировать и оценивать события. Они все чаще полагаются на чужие суждения, массовые мнения и простые лозунги, которые подменяют сложные размышления. Автор предупреждает, что если эта тенденция сохранится, общество окажется в опасности: без критического мышления невозможно развитие, а без развития культура и цивилизация обречены на упадок.

2. Разоблачение иллюзий прогресса

«Кто еще всерьез верит, что переход триумфа науки в еще более прекрасный триумф техники может спасти культуру! Или что искоренение безграмотности положит конец невежеству!»

Автор ставит под сомнение распространенное убеждение, что развитие науки и техники автоматически ведет к прогрессу общества и культуры. Он указывает, что хотя человечество достигло больших успехов в технологии и образовании, это не сделало людей более осознанными и нравственными. Простая ликвидация безграмотности не означает, что человек станет менее невежественным, так как важно не только уметь читать, но и понимать прочитанное, осмысливать информацию. Хёйзинга предупреждает, что механический прогресс без духовного роста не спасет культуру, а, возможно, даже ускорит ее разложение.

3. Парадокс знания и мудрости

«Ошибка вышеприведенного силлогизма: „самопознание есть мудрость — мир познал себя больше, чем раньше, — следовательно, мир стал более мудрым“ — лежит в двойной двусмысленности понятий.»

Здесь автор вскрывает логическую ошибку, которую часто допускают при оценке прогресса. Знание и мудрость – не одно и то же. Современный мир действительно располагает куда большим объемом информации, чем раньше, но это не означает, что люди стали более мудрыми. Напротив, избыток информации, не подкрепленный глубокими размышлениями, может привести к поверхностному пониманию действительности. Хёйзинга подчеркивает, что накопление знаний не всегда ведет к их осмыслению, и именно это становится одной из главных проблем современного общества.

4. Снижение самостоятельности мышления

«Средний человек ощущает себя всё менее зависимым от собственного мышления и собственных действий.»

В этой мысли Хёйзинга выражает тревогу по поводу того, что люди все реже стремятся самостоятельно принимать решения и анализировать ситуацию. Они становятся зависимыми от внешних источников информации, слепо доверяют мнению авторитетов или медиа, вместо того чтобы вырабатывать собственное суждение. Это ведет к потере индивидуальности, снижению критического восприятия и, как следствие, к управляемости масс. В условиях такой пассивности людям проще навязать определенные взгляды и манипулировать их поведением.

5. Утрата ценности ограниченного знания

«Крестьянин, шкипер или ремесленник былых времен обретал в совокупности своих практических знаний духовную целостность, с которой соизмерял и жизнь, и окружающий мир.»

Автор сравнивает традиционный и современный подход к знаниям. В прошлом человек, даже обладая ограниченным кругозором, имел четкое понимание своего места в мире, так как его знания были целостными и практически применимыми. Крестьянин знал, как ухаживать за землей, ремесленник – как создавать вещи, а моряк – как ориентироваться в море. Эти знания помогали человеку осмысленно взаимодействовать с окружающей средой. В современном мире, напротив, знания стали разрозненными и абстрактными: человек знает много, но редко понимает, как использовать эти знания в реальной жизни.

6. Опасность поверхностного и навязанного знания

«Знания, одновременно разнообразные и поверхностные, духовный горизонт, чересчур широкий для критически невооруженного глаза, неизбежно приведут к ослаблению способности критического суждения.»

Хёйзинга предостерегает от распространенной проблемы современного общества – избытка информации без глубины ее осмысления. Люди потребляют огромное количество данных, но редко подвергают их анализу. В результате формируется иллюзия всезнания, тогда как на самом деле понимание остается поверхностным. Без способности критически оценивать полученную информацию человек становится уязвимым к манипуляциям, пропаганде и ложным идеям.

7. Доминирование массовой культуры и ее негативные последствия

«Средний современный человек испытывает сильнейший натиск дешевой массовой продукции.»

Хёйзинга отмечает, что массовая культура заполняет жизнь современного человека, но вместо обогащения его внутреннего мира она его опустошает. Музыка, кино, литература, рассчитанные на массового потребителя, становятся все более примитивными и коммерческими. Человек привыкает к развлекательному контенту, который не требует размышлений, и в результате утрачивает способность воспринимать более сложные и глубокие идеи. Это ведет к общей интеллектуальной и духовной деградации общества.

8. Пассивное потребление развлечений вместо активного участия

«Для современной культуры всё это в подавляющей степени сводится к одному и тому же: приглашают исполнителей, чтобы они пели, танцевали, играли.»

Ранее культура была живым процессом: люди сами создавали искусство, пели, танцевали, участвовали в народных обрядах. Сегодня культура превратилась в сферу пассивного потребления: человек уже не создает, а просто наблюдает. Он идет на концерт, смотрит фильм, читает книгу, но при этом остается лишь зрителем. Это приводит к снижению творческого потенциала общества, так как люди перестают быть активными участниками культурного процесса и привыкают к роли потребителей, а не создателей.

Хёйзинга подчеркивает, что современное общество переживает серьезный кризис мышления, вызванный поверхностным восприятием знаний, господством массовой культуры и пассивностью людей в интеллектуальной жизни. Он призывает вернуть осмысленное отношение к знаниям, критическое мышление и активное участие в культурном процессе. Только так человечество сможет преодолеть опасность разложения и сохранить духовную глубину своей цивилизации.

# data[].attributes.headline
ГЛАВА 8: СНИЖЕНИЕ ПОТРЕБНОСТИ В КРИТИКЕ

# data[].attributes.subject
ГЛАВА 8: СНИЖЕНИЕ ПОТРЕБНОСТИ В КРИТИКЕ

# data[].attributes.body
Тезисы с опорой на цитаты:

1. Наука утратила свою роль критерия достоверного знания и путеводной нити жизни

Цитата:

«…теперь она гораздо менее способна заставить считаться с собой как с оплотом и критерием достоверного знания и оставаться путеводной нитью жизни.»

Раньше наука воспринималась как высший источник истины, основа мировоззрения и прогресса человечества. Сегодня же ее роль изменилась: она больше не воспринимается как абсолютный авторитет. Люди уже не полагаются на научное знание как на главный ориентир в жизни. Это связано с утратой доверия к науке, с тем, что многие открытия понятны лишь узкому кругу специалистов, а также с развитием альтернативных источников знаний, включая субъективные восприятия, интуицию и массовую культуру.

2. Изменение баланса трех функций науки: познание, воспитание, применение

Цитата:

«Этих функций издавна было три: приобретение и умножение знаний, воспитание общества в культурном отношении и создание возможностей применения и обуздания сил.»

Ранее наука выполняла три равноважные функции:

1. Исследование и накопление знаний

2. Воспитание и просвещение общества

3. Прикладное применение знаний

В XVII-XVIII веках эти функции были сбалансированы. Познание и воспитание шли рука об руку, а прикладная наука отставала. Научные открытия были важны не только для технологии, но и для формирования мировоззрения. Например, достижения Ньютона или Галилея не просто расширяли технические возможности, но и изменяли представления людей о мире.

Однако сегодня баланс сместился: научное знание и его техническое применение значительно превзошли культурно-воспитательную функцию. В современном мире наука больше не формирует мировоззрение широких масс, а ее открытия слишком сложны для восприятия большинства людей.

3. Современное соотношение функций науки – 2:16:16

Цитата:

«Если выразить то же соотношение для нашего времени, то оно выглядело бы, вероятно, как 2:16:16.»

Сегодня наука ориентирована в основном на два направления: исследование и техническое применение. Культурно-воспитательная функция ослабла, и знания больше не передаются обществу в той же мере, как раньше.

Это можно видеть на примере университетского образования: даже самые талантливые преподаватели не могут донести до студентов всего объема научных знаний, который постоянно растет. В результате ученые общаются друг с другом на уровне сложных концепций, а массовая культура все дальше уходит от научного мировоззрения.

4. Ограниченная роль науки в формировании взглядов на жизнь

Цитата:

«Современный человек усваивает себе взгляд на жизнь не из науки, если не брать совсем уж редкие случаи.»

Наука перестала быть главной основой мировоззрения. Современные люди все реже ориентируются на нее при поиске смыслов жизни, моральных ориентиров или философских концепций. Вместо этого они обращаются к личному опыту, эмоциям, религии или массовой культуре.

Этот феномен частично объясняется тем, что наука не дает прямых ответов на вопросы о смысле жизни или этике, а также тем, что научные знания стали слишком сложными для понимания большинства людей.

5. Ослабление рационального мышления в обществе

Цитата:

«Сказывается упадок интеллектуальной составляющей в нашем сознании. Потребность размышлять о разумно постигаемых вещах… явно ослабевает.»

Автор отмечает, что люди стали меньше полагаться на логику и критическое мышление. Вместо рационального анализа они все чаще основывают свои взгляды на эмоциях и предубеждениях.

Примером этого могут быть современные социальные движения, которые часто строятся не на логических аргументах, а на эмоциях и лозунгах. Люди склонны выбирать удобные им объяснения, даже если они противоречат фактам.

6. Распространение иррациональности и отказ от логики

Цитата:

«Чувство, без критических возражений со стороны разума, и даже сознательно противопоставляемое ему, неминуемо вмешивается в вынесение суждения.»

Суждения людей все чаще строятся на чувствах, а не на критическом анализе. Это приводит к тому, что интуиция и эмоции подменяют рациональное мышление.

Например, в политике и общественной жизни решения часто принимаются на основе популизма и эмоций, а не логического анализа. В результате возникают явления, такие как антинаучные движения (например, отрицание климатических изменений или вакцинации).

7. Непонимание границ науки и иррациональная реакция на нее

Цитата:

«Было время, когда она выдвигала слишком непомерные притязания на господство над миром.»

Ранее наука заявляла о своей способности объяснить и контролировать все аспекты жизни. Однако оказалось, что у науки есть ограничения. В ответ на это общество разочаровалось в ней и начало искать альтернативные объяснения, часто иррациональные.

Сегодня можно наблюдать это явление в росте популярности конспирологических теорий, псевдонаучных учений и мистицизма. Люди стали отвергать науку, полагая, что она не оправдала их ожиданий.

8. Опасность смешения науки и идеологии (пример расовых теорий)

Цитата:

«Предположение, что духовные особенности могут быть выведены непосредственно из антропологической определенности, ни в коем случае не может быть полностью правильным.»

Автор критикует расовые теории, утверждая, что они смешивают биологические характеристики с культурными явлениями. Это показывает опасность попыток науки оправдывать идеологические взгляды.

Подобные ошибки уже приводили к трагическим последствиям в истории (например, нацистская расовая политика). Наука должна оставаться объективной и критически относиться к своим выводам, чтобы избежать таких ошибок в будущем.

Основная мысль Хёйзинги заключается в том, что наука больше не выполняет свою культурно-воспитательную функцию и теряет влияние на мировоззрение общества. Вместо рационального мышления в современном мире распространяются эмоции, иррациональность и упрощенные суждения. Важно восстановить баланс между знаниями, культурой и логическим анализом, чтобы избежать дальнейшего интеллектуального упадка.

# data[].attributes.headline
ГЛАВА 9:  ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ НАУКОЙ

# data[].attributes.subject
ГЛАВА 9:  ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ НАУКОЙ

# data[].attributes.body
Главные тезисы с опорой на цитаты:

1. Квазинаука и истинная наука как инструменты власти

«В случае расовой теории нам приходилось иметь дело с квазинаукой, которая протискивается на место подлинной науки, чтобы служить желанию властвовать.»

Автор подчеркивает, что расовые теории были псевдонаучными и использовались как средство для оправдания господства.

Однако настоящая наука, в отличие от квазинауки, является гораздо более мощным инструментом, так как может разрабатывать средства власти и доминирования.

2. Опасность неконтролируемого научного прогресса

«Наука, не обуздываемая неким высоким принципом, без сопротивления передает свои тайны гигантски разросшейся и движимой коммерцией технике…»

Развитие науки само по себе не несет нравственного смысла, если не руководствуется этическими принципами.

Коммерция и технологический прогресс используют научные достижения без учета последствий, создавая как полезные изобретения, так и разрушительные инструменты.

3. Общество требует от науки не только созидания, но и разрушения

«Общество требует от опирающейся на научные достижения техники также создания средств разрушения.»

Наука применяется не только для улучшения жизни (жилья, медицины, транспорта), но и для создания оружия.

Военное применение науки оправдывается защитой государства, борьбой с угрозами и поддержанием правопорядка.

4. Переход от власти над природой к насилию над ней

«Но понятие власти над природой, которое мы считаем существенным для культуры, здесь, собственно говоря, уже не подходит. Это уже не власть, а насилие над природой, потенциальное ее истребление.»

Научные достижения, например, методы контроля рождаемости, изначально могут быть направлены на благо общества.

Однако в долгосрочной перспективе они могут привести к непредсказуемым социальным последствиям, включая демографический кризис и уничтожение народов.

Наука, переступающая границы естественных процессов, превращается в средство разрушения.

5. Опасность неконтролируемого ограничения рождаемости

«Нет недостатка в голосах, предсказывающих быстро прогрессирующее уничтожение народонаселения, а с ним и культуры.»

Если контроль рождаемости приобретет массовый характер, это может привести к вымиранию народов.

Это ставит под вопрос саму необходимость сохранения культуры, если некому будет ее наследовать.

Наука, даже если она облегчает контроль над рождаемостью, не может считаться однозначно благом для человечества.

6. Производство оружия массового уничтожения как крайняя форма злоупотребления наукой

«Еще более критическим должно быть суждение об употреблении науки и злоупотреблении ею, когда дело касается производства прямых средств уничтожения человеческой жизни и истребления всего окружающего в гигантских размерах.»

Автор признает необходимость военной службы и защиты родины, но осуждает развитие оружия массового уничтожения.

Война показала, что научные достижения неизбежно ведут к созданию новых способов убийства.

Однако бактериологическая война, по его мнению, представляет собой особую угрозу.

7. Бактериологическая война как предел морального падения

«Если дело дойдет до того, что люди, с помощью науки, станут уничтожать друг друга тем, чего все прежние культуры… страшились как вмешательства Богов, Судьбы, Демонов или Природы, то это будет такой сатанинской насмешкой над устоями нашего мира, что виновному человечеству тогда лучше бы сгинуть в своем бесчестии.»

Научные разработки в сфере бактериологического оружия переходят границы, которые человечество никогда раньше не осмеливалось пересекать.

Использование болезнетворных бактерий для ведения войны ставит под сомнение саму возможность дальнейшего существования цивилизации.

Это приведет к такому моральному падению человечества, что его существование может потерять всякий смысл.

Йохан Хёйзинга предупреждает, что наука, используемая без нравственного контроля, превращается в инструмент уничтожения.

Ее прогресс не обязательно ведет к улучшению жизни, а часто служит власти, войне и разрушению.

Особенно опасными он считает демографические эксперименты и бактериологическую войну, которые могут привести к гибели человечества.

# data[].attributes.headline
ГЛАВА 10: ОТКАЗ ОТ ИДЕАЛА ПОЗНАНИЯ

# data[].attributes.subject
ГЛАВА 10: ОТКАЗ ОТ ИДЕАЛА ПОЗНАНИЯ

# data[].attributes.body
Тезисы с опорой на цитаты:

1. Кризис культуры: конфликт между знанием и жизнью

Цитата:
"Мы не желаем, чтобы опробованное знание возводили на престол как судию наших деяний. Наша цель не думать и знать, но жить и делать!"

Люди все меньше стремятся к познанию, предпочитая действие. Вместо того чтобы искать истину и анализировать реальность, они просто хотят жить и действовать. Это создает конфликт между знанием и существованием, который давно обсуждается философами.

2. Мир непознаваем: идеи философов о границах разума

"Действительность, которой мы живем, остается по существу непознаваемой, непостижимой средствами разума, совершенно отличной от мышления."

Философы давно спорят о том, что человеческий разум не способен полностью познать мир. Например, Кьеркегор разделял жизнь и мышление, а Ницше утверждал, что вместо поиска истины люди движимы волей к власти.

3. Понятие истины изменилось: теперь истина – это то, что полезно

Цитата:
"Истиной является то, что обладает существенной ценностью для людей, которые признают эту истину."

Раньше истина считалась чем-то абсолютным, но теперь люди воспринимают ее как относительное понятие. Если что-то работает и полезно в данный момент, это считается правдой. Такое мышление ведет к снижению ценности научного знания.

4. Разрушение традиционных ценностей ведет к упадку культуры

Цитата:
"Так анти-ноэтические силы столетия мало-помалу образовывали мощный поток, вскоре ставший угрожать дамбам духовной культуры."

Скептическое отношение к истине и знанию привело к кризису культуры. Философы вроде Макса Вебера и Освальда Шпенглера говорили о том, что мышление стало зависеть от окружающей среды и исторического контекста. В итоге это ослабило традиционные культурные и духовные устои.

5. Современная культура отвергает не только разум, но и саму идею познания

Цитата:
"Культура, желающая сегодня задавать тон, отказывается не только от разума, но и от интеллигибельного вообще, и именно ради неразумного, ради влечений и инстинктов."

В отличие от прошлых эпох, где даже мистики стремились к познанию, современная культура делает ставку на чувства, инстинкты и волю, а не на разум и истину. Это новое явление в истории, которое может привести к закату культуры.

6. Философия подчиняется жизни, а не управляет ею

Цитата:
"Философия плясала под дудку жизни."

Раньше философия пыталась направлять общество, но теперь она всего лишь отражает его желания и настроения. В результате философские идеи больше не формируют культуру, а лишь следуют за ней.

7. Современный антиинтеллектуализм – уникальное явление

Цитата:
"Систематизированный философский и практический антиинтеллектуализм, который мы переживаем в настоящее время, поистине кажется чем-то новым в истории человеческой культуры."

В разные времена были периоды, когда интуиция и вера становились важнее разума. Но даже в такие моменты люди все равно стремились к истине. Современное же общество впервые в истории полностью отказывается от интеллектуального поиска, что представляет собой серьезную угрозу для культуры.

Основная мысль главы заключается в том, что современная культура все больше отвергает поиск истины и интеллектуальный анализ, заменяя их практическим действием, эмоциями и инстинктами. Это приводит к кризису знаний, ослаблению духовных основ и возможному культурному упадку.

# data[].attributes.headline
Тезисы по теме: Казахская культура в контексте традиционных цивилизаций Азии

# data[].attributes.subject
Тезисы по теме: Казахская культура в контексте традиционных цивилизаций Азии

# data[].attributes.body
Казахская культура в диалоге с цивилизациями

Казахская культура формировалась под влиянием различных цивилизационных традиций, включая номадическую, исламскую, российскую, центральноазиатскую и восточноазиатскую культуры (с. 156).

Такое взаимодействие породило уникальную модель культурного развития, гармонично объединяющую элементы традиционности и модернизации (с. 156).

Ислам и его влияние на тюркскую культуру

Ислам сыграл ключевую роль в культурном и философском становлении тюрков в IX–XII веках (с. 157).

Во времена колонизации ислам выполнял функцию защиты этнической идентичности, препятствуя процессам ассимиляции (с. 157).

Сочетание традиций и инноваций в казахской культуре

Её самобытность выражается в сочетании кочевого и оседлого укладов жизни (с. 157).

Несмотря на восприимчивость к изменениям, культура сохраняет крепкую связь с историческими корнями и мировоззренческими ценностями (с. 157).

Этические ценности казахского общества

Казахская мораль строится на уважении, коллективизме и особом значении слова (с. 159).

Ценностями являются почитание старших, забота о младших, гостеприимство и ответственность за свои поступки (с. 159).

Кочевой уклад способствовал развитию индивидуальности в рамках общинного сознания, что выразилось в таких социальных ролях, как акын, батыр, би и жырау (с. 159).

Казахстан как культурный мост в Евразии

Казахстан занимает стратегическое положение между исламской, православной, китайской и западной цивилизациями, что придаёт его культуре особую уникальность (с. 161).

В истории Евразии существовали три великих объединения – Тюркский каганат, Монгольская империя и Российская империя, и Казахстан неизменно оставался частью этих процессов (с. 161).

Современные вызовы казахской культуре

В эпоху глобализации и постсоветского периода Казахстан стремится найти равновесие между сохранением национальной идентичности и влиянием западных модернизационных моделей (с. 164).

Национальная идеология пока не сформирована полностью, что создаёт угрозу для культурной целостности страны (с. 164).

# data[].attributes.headline
Конспект: ГЛАВА 11. ВОЙНА И ВОЕННЫЕ СИЛЫ

# data[].attributes.subject
Конспект: ГЛАВА 11. ВОЙНА И ВОЕННЫЕ СИЛЫ

# data[].attributes.body
Гидденс Э. Социология

# data[].attributes.attachment_link.title
Конспект ГЛАВА 11

# data[].attributes.attachment_link.title
Конспект Ритцер

# data[].attributes.attachment_link.title
конспект Гидденс

# data[].attributes.headline
Различные определения политологии

# data[].attributes.subject
Различные определения политологии

# data[].attributes.attachment_link.title
Различные определения политологии

# data[].attributes.headline
Подходы к изучению политики

# data[].attributes.subject
Подходы к изучению политики

# data[].attributes.attachment_link.title
Подходы к изучению политики