# data[].attributes.attachment_caption
If you cry while watching movies, it is probably a sign of your emotional strength

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
You have probably found yourself weeping quietly, or even suddenly sobbing uncontrollably, while watching a movie. Common culprits include Marley and Me, The Color Purple, Schindler's List and The Lion King.

You may have tried to blubber discretely so your dry-eyed companions didn't think you were a sook (and no doubt you had a sneaky look sideways to see if they were glassy-eyed too), or you may have boldly sobbed away.

Why do we cry in movies? Is this a sign of emotional weakness (hence hiding it from your friends) or an indicator of strength - evidence of emotional intelligence?

Good movies are carefully crafted to engage us and be deeply absorbing. They transport us into the world of their characters: to see as they see, feel as they feel, and even totally identify with a character in some cases. We know movies are not real, but we are so engrossed that we emotionally react as though they are.

Some are based on true stories, and knowing this makes them even more potent. The emotional power of some movies is especially captivating: they're not called tearjerkers for nothing.

The love hormone

Neuroscientist Paul Zak has studied the effects of compelling stories, showing watching them can cause the release of oxytocin.

Oxytocin is best known for its role in childbirth and breast feeding, increasing contractions during labour and stimulating the milk ducts. It is also released in response to positive physical contact - hugging, kissing, sexual intimacy and even petting animals - as well as through positive social interactions.

Consequently, it has been called the " love hormone ".

As social animals, our survival depends on social bonding, and oxytocin is critical. It helps us to identify and attach with our essential caregivers and protective social groups.

Read more: Four health benefits of hugs - and why they feel so good

According to another neuroscientist, Robert Froemke, recent research shows oxytocin has an even broader impact and acts as a "volume dial", amplifying brain activity related to whatever a person is currently experiencing.

So, although oxytocin may be targeted biologically at ensuring strong social bonds, it also serves to enhance emotional responses.

Crying in the movies is a sign that oxytocin has been triggered by the connections you feel due to vicarious social experience. Your attention is captured and emotions elicited by the movie's story.

Oxytocin is then associated with heightened feelings of empathy and compassion, further intensifying feelings of social connectedness and you pay even further attention to the social cues of the characters in the movie. Hence the sudden emotional outpour!

Empathy is a sign of strength

Empathy is a key component of emotional intelligence.

Emotional intelligence is the ability to identify and regulate your own emotions and to understand and manage the emotions of others.

According to psychologist Daniel Goleman, empathy is one of five key emotional intelligence characteristics, along with self-awareness, self-regulation, motivation and social skills.

High emotional intelligence has been shown to be associated with effective leadership, professional success and academic achievement, as well as better social and intimate relationships. It is linked to with psychological and physical health and well-being, and greater emotional intelligence helps to deal with stress and conflict.

Crying in response to a movie reveals high empathy, social awareness and connection - all aspects of emotional intelligence. As such, it is an indicator of personal strength rather than weakness.

Sobbing openly may be a particular sign of strength, as it shows that a person is unafraid to display their emotional reaction to others.

Read more: You can't be happy all the time: how Encanto and Turning Red can help families wrestle with anger and sadness

Crying is not a sign of weakness

A reason why crying in movies has been viewed as a sign of emotional weakness is that crying, especially crying in response to the pain of others, is seen as a stereotypically female behaviour.

Add in that oxytocin, and its relationship with empathy and social bonding, is strongly associated with child-bearing, and the crying = female = weak connection is established.

But there is nothing weak about demonstrating your emotional intelligence. Emotional crying is a uniquely human behaviour. Good movies embed us in another world, eliciting powerful emotions and triggering biological processes in our brain.

Suddenly being awash in tears shows a strong empathy response. Blubber away and be proud of your emotional intelligence - and maybe search out tearjerker movies to check out the emotional response of your friends.

# data[].attributes.attachment_link.title
If you cry while watching movies, it is probably a sign of your emotional strength

# data[].attributes.attachment_link.description
You have probably found yourself weeping quietly, or even suddenly sobbing uncontrollably, while watching a movie. Common culprits include Marley and Me, The Color Purple, Schindler's List and The Lion King.

# data[].attributes.headline
Владелица этого падлета - Мадраимова Дария

# data[].attributes.subject
Владелица этого падлета - Мадраимова Дария

# data[].attributes.headline
1 абзац - «Философия: поиск понимания в Универсуме»

# data[].attributes.subject
1 абзац - «Философия: поиск понимания в Универсуме»

# data[].attributes.body
Тезис: Человек занимается философией, чтобы познать Универсум, и философия обладает драматизмом и атмосферой интеллектуального героизма, которые являются уникальными чертами философии.

В этом тезисе высказывается мысль о том, что человек занимается философией, чтобы узнать о Универсуме, и что философия имеет драматическую составляющую и атмосферу интеллектуального героизма, которые являются ее особенными качествами.

# data[].attributes.headline
2 абзац - "Границы и атрибуты объектов в физике и математике"

# data[].attributes.subject
2 абзац - "Границы и атрибуты объектов в физике и математике"

# data[].attributes.body
Тезис: На самом деле, определение contraposto представляется возможным для определения физики как знания о материи. Однако суть в том, что физика сначала очерчивает границы последнего и только потом предпринимает действия, пытаясь понять его внутреннюю структуру. Математик также дает определение числа и пространства, т.е. все науки сначала застолбляют кусочек вселенной, ограничивая проблему, которая частично перестает быть проблемой при таком ограничении. Другими словами, у физики и математики границы и основные атрибуты их объекта известны заранее, поэтому они начинают не с проблемы, а с того, что дано или принимается как должное.

# data[].attributes.headline
Заняла 2-е место в тесте по философии

# data[].attributes.subject
Заняла 2-е место в тесте по философии

# data[].attributes.headline
Заняла 4-е место в тесте

# data[].attributes.subject
Заняла 4-е место в тесте

# data[].attributes.headline
Касабек А., Касабек С. 

# data[].attributes.subject
Касабек А., Касабек С. 

# data[].attributes.headline
3 абзац - «Универсум и философия»

# data[].attributes.subject
3 абзац - «Универсум и философия»

# data[].attributes.body
Тезис этого параграфа заключается в том, что концепция Вселенной, которую философ отправляется на поиски подобно астронавту, неизвестна. Термин "вселенная" - это большое и монолитное слово, которое, подобно неопределенному широкому жесту, скорее затемняет, чем раскрывает строгую концепцию всего существующего. Задача философа состоит в том, чтобы исследовать то, что само по себе неизвестно, в то время как другие ученые исследуют известные части Вселенной. Объект исследования философа уникален, поскольку он не знает, что это такое, а знает только, что это не один из других объектов и что это цельная, самодостаточная сущность, которая ничего не оставляет вне себя.

# data[].attributes.headline
4-5 абзац - "Философия и познание Универсума"

# data[].attributes.subject
4-5 абзац - "Философия и познание Универсума"

# data[].attributes.body
Тезис: Объектом философии является то, что не может быть дано, в отличие от других наук, у которых объекты даются. Философия проблематична даже по своему предмету и объекту, и поэтому ее познание универсума имеет иное значение, чем в прочих научных дисциплинах. Однако, если познание было бы ограничено только конкретным позитивным решением проблемы, то философия не смогла бы занимать свою роль.

# data[].attributes.headline
6-7 абзац - "Философия как познание Универсума: теоретическая позиция в стремлении к абсолютному знанию"

# data[].attributes.subject
6-7 абзац - "Философия как познание Универсума: теоретическая позиция в стремлении к абсолютному знанию"

# data[].attributes.body
Тезис: Философия должна определять максимальное значение понятия, одновременно оставляя открытыми его более низкие уровни для дальнейшего познания. Философия может быть совокупностью мыслей, которые организуются в универсальную и целостную систему стремления к абсолютному знанию. Философия отличается от других наук в том, что она требует занимать теоретическую позицию при рассмотрении любой проблемы, не обязательно решая ее, но доказывая невозможность ее решения. Философия также допускает возможность, что мир сам по себе неразрешимая проблема.

# data[].attributes.headline
8-9 абзац - "Влечение к целостности мира: философский подход к неразрешимым проблемам"

# data[].attributes.subject
8-9 абзац - "Влечение к целостности мира: философский подход к неразрешимым проблемам"

# data[].attributes.headline
10 абзац - "Границы научной истины: между точностью и человеческим жизненным опытом"

# data[].attributes.subject
10 абзац - "Границы научной истины: между точностью и человеческим жизненным опытом"

# data[].attributes.headline
Критика чистого разума.

# data[].attributes.subject
Критика чистого разума.

# data[].attributes.headline
11 абзац - "Поиск первоначала: от науки к душевному пониманию мира"

# data[].attributes.subject
11 абзац - "Поиск первоначала: от науки к душевному пониманию мира"

# data[].attributes.headline
12 абзац - "Главные вопросы жизни и нельзя их ни оправдать, ни извинить"

# data[].attributes.subject
12 абзац - "Главные вопросы жизни и нельзя их ни оправдать, ни извинить"

# data[].attributes.headline
13-14 абзац - "Точность и неокончательность: история о науке и мифе"

# data[].attributes.subject
13-14 абзац - "Точность и неокончательность: история о науке и мифе"

# data[].attributes.headline
15 абзац - "Точность и истина: противоречивый путь"

# data[].attributes.subject
15 абзац - "Точность и истина: противоречивый путь"

# data[].attributes.body
16-17 абзац - "Возвращение к сути: понимание ограниченности профессиональных дисциплин и возвращение к глубинной сути человеческой жизни"
18-19 абзац - "Вертикальное чтение философских терминов: погружение в мысли"
20-21 абзац - "Универсум: Исследование всего существующего"
22 абзац - "Широкое понятие имеющегося: от существующего до невозможного"
23-26 абзац - "Поиски Универсума: Исследование проблемы философии"
27 абзац - "Ограниченность и неполнота познания в частных науках"
28-29 абзац - "Философская проблема и познавательная деятельность: рассмотрение проблемы таковой, какова она есть"
30 абзац - "Проблема – сердце науки: осознание ключевой роли в научных исследованиях"
31-32 абзац - "Практические проблемы и их решение: Охватывающая реальность и ее изменение."

# data[].attributes.body
33-35 абзац - "Теория начинается с отрицания реальности: идеяльное возвращение мира к истокам"
36 абзац - "Идея взаимодействия разума и вещи: Философская история о совпадении"
37 абзац - "Философия спокойного самодостаточного суждения"
38 абзац - "Философия: Наука без предпосылок"

# data[].attributes.headline
Мераб Константи́нович Мамардашви́ли (1930–1990) – советский философ

# data[].attributes.subject
Мераб Константи́нович Мамардашви́ли (1930–1990) – советский философ

# data[].attributes.headline
Мамардашвили, грузин

# data[].attributes.body
Мамардашвили, грузинский философ, верит в существование "настоящей философии" и философских систем. Он определяет философию как:

Один из инструментов для самоконструкции человека. Согласно Мамардашвили, человеческие существа - это сверхприродная сущность, которая не может быть сведена к известным природным силам и не может быть выражена в терминах известных природных сил. Главное в том, что люди развиваются сами по себе и не нуждаются в природе для развития. Природа - это всего лишь объект для человеческой деятельности.
Учение о бытии. Это объясняет, почему мир таков, какой он есть, почему существуют люди и почему существуют особые отношения между людьми и миром.
Учение о мышлении. Мамардашвили не видит разницы между бытием и мышлением. Поскольку люди - мыслящие существа, а бытие - это то, где мыслящие существа существуют и действуют, нет никакой разницы между бытием и существованием мыслящего человека.
Учение о тайне бытия. Главной тайной бытия, по мнению Мамардашвили, является совесть, которая не подвластна никаким природным силам и находится за пределами понимания.
Эти определения подчеркивают веру Мамардашвили в существование реальной философии и философских систем, которые затрагивают ключевые вопросы человеческого существования и сознания.

# data[].attributes.headline
Мамардашвили М.К. «Как я понимаю философию»

# data[].attributes.subject
Мамардашвили М.К. «Как я понимаю философию»

# data[].attributes.body
Мамардашвили пытается определить философию как явление сознания, которое проявляется в высказываниях, выраженных вслух. Он подчеркивает, что философия не является системой знаний, которую можно передать, а становление философского знания – это всегда внутренний акт, вспыхивающий при других действиях. Он также утверждает, что каждый человек является философом в некотором смысле, но профессиональный философ выражает и эксплицирует состояния, которые можно передать только философским языком.

# data[].attributes.headline
Он излагает философс

# data[].attributes.body
Он излагает философскую концепцию, которая включает в себя идею границы или предела мысли. Согласно этой концепции, смысл истории или мироздания не реализуется в пространстве и времени и не является предметом, который можно найти в мире. Он существует только на границе или на пределе мысли, и наше мышление всегда гранично или на пределе.

Мамардашвили указывает на то, что в нашем обыденном мышлении мы часто делаем роковую ошибку, когда пытаемся применять эту концепцию в нашей повседневной жизни, в том числе и в социальной сфере. Тем не менее, это подход, который требует глубокого понимания и внимательного применения.

# data[].attributes.headline
Глава 1 - "Путь великого мужа: требования для душевной и духовной высоты."

# data[].attributes.subject
Глава 1 - "Путь великого мужа: требования для душевной и духовной высоты."

# data[].attributes.body
Учитель сказал: "Не беспокойся о том, что люди тебя не знают, а беспокойся о том, что ты не знаешь их. Не стремись к тому, чтобы люди служили тебе, а стремись к тому, чтобы ты служил им. Не беспокойся о том, что тебе нечего сказать, а беспокойся о том, чтобы выслушать других. Не беспокойся о своем будущем, а беспокойся о том, что ты делаешь в настоящее время."

# data[].attributes.headline
Глава 2 - "Мудрость учителя: о благородстве, учении и управлении".

# data[].attributes.subject
Глава 2 - "Мудрость учителя: о благородстве, учении и управлении".

# data[].attributes.body
В этих высказываниях отражены ценности, такие как обучение, разумность, достоинство и мудрость, которые являются центральными для конфуцианства.

Высказывание о том, что "учиться и не размышлять - напрасно терять время, размышлять и не учиться - губительно" подчеркивает важность объединения ума и учения, то есть использования разума в процессе обучения.

Высказывание о благородном человеке, который "прежде осуществляет задуманное, а потом уже говорит об этом", подчеркивает важность действия, а не слов.

# data[].attributes.headline
Глава 4 - «Там, где человечность»

# data[].attributes.subject
Глава 4 - «Там, где человечность»

# data[].attributes.body
Эти высказывания, скорее всего, являются частью древней китайской философии и отражают идеалы благородства и моральности. Они указывают на то, что важно жить честно и поступать правильно, не стремясь к власти, богатству или материальным благам. Они также утверждают, что истинный благородный человек думает о морали и законах, а не о личных интересах, и что важно жить согласно своим принципам и духовным ценностям, даже в трудных обстоятельствах.

# data[].attributes.headline
Глава 6 - "Золотая середина: Путь к благородству, мудрости и человеколюбию"

# data[].attributes.subject
Глава 6 - "Золотая середина: Путь к благородству, мудрости и человеколюбию"

# data[].attributes.body
Этот учитель подчеркивает важность баланса между естественностью и воспитанностью в жизни человека. Он говорит, что когда эти две составляющие уравновешены, человек становится благородным мужем. Он также говорит о мудрости в виде служения народу, уважения к духам и удаления от них, и о человеколюбии, которое заключается в испытании трудностей и достижении успеха. Учитель также утверждает, что принцип "золотой середины" является высшим принципом, но люди уже давно не имеют его.

# data[].attributes.headline
Глава 7 - "Мудрые пословицы учителя: источник вдохновения для следования правильному пути"

# data[].attributes.subject
Глава 7 - "Мудрые пословицы учителя: источник вдохновения для следования правильному пути"

# data[].attributes.body
Глава 8 - "Принудительное знание и искренняя вера: Мысли Учителя и Конфуция"
Глава 15 - "Мудрость учителя: о человеколюбии, благородстве и внутреннем самосовершенствовании."

# data[].attributes.headline
Конфуций. Афоризмы.

# data[].attributes.subject
Конфуций. Афоризмы.

# data[].attributes.body
Афоризмы о Боге - "Осуществление воли Бога: истинный путь к жизни"
Афоризмы о любви - "Цепь правды и добродетели: от индивидуума к миру"
Афоризмы о поведении - "Путь внутреннего совершенства: от мыслей к действиям"

# data[].attributes.headline
I. ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ИНДИЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ

# data[].attributes.subject
I. ОСНОВНЫЕ ЧЕРТЫ ИНДИЙСКОЙ ФИЛОСОФИИ

# data[].attributes.body
1. Природа философии. Философия в самом широком этимологическом смысле имеет целью исследование основных вопросов, касающихся человека, его жизни, мира и бога. Философия также направлена на поиск истины и знания о реальности. В европейской и индийской философии имеются различные подходы к этим проблемам, и с течением времени возникла необходимость специализации в определенных областях философии.
I. Глава о серьезности.
VI. Глава о мудрых.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Аристотель (384-322 гг. до н. э.) - величайший мыслитель античности, почитается до настоящего времени как создатель целого ряда наук: философии, логики, этики, эстетики, поэтики. Его "Политика", написанная на основе анализа 158 форм государственного устройства, может считаться научным подвигом, не имеющим аналогов в истории мысли.

В течение двадцати лет Аристотель был учеником Платона, а после его смерти, не будучи гражданином Афин, жил при дворе Филиппа Македонского и воспитывал его сына, Александра. Сохранилась запись, сделанная великим полководцем: "Отец дал мне жизнь, а Аристотель - то, ради чего стоило жить".

Позже в Афинах Аристотель создал собственную школу - Ликей. После смерти Александра Македонского философ подвергался судебному преследованию со стороны греков, обвинявших его в симпатиях к полководцу, и вынужден был бежать на остров Эвбея, где скончался в 322 г. до н. э.

Среди политических сочинений Аристотеля особого внимания заслуживает трактат "Политика". По Аристотелю, государство (полис) есть особого рода общение людей. Он выделил и описал несколько видов общения: семья, селение, государство. Семья - это отношение мужа и жены, отца и детей, господина и рабов. Селение - это более сложное общение нескольких семей. Эти две формы общения возникают в силу естественной необходимости, нужды. Здесь властные отношения определены естественными причинами, неравенством между сторонами отношений, поэтому они являются патриархальными, деспотическими. Государство - высший вид общения, который представляет собою общение нескольких селений, достигших самодовлеющего состояния. И именно это состояние позволяет государству поставить цель - достижение благой жизни. Власть в государстве осуществляется над равными и названа политической, поскольку политика, по Аристотелю, есть общение равных, свободных людей с целью достижения благой жизни. Именно на этой ступени общения люди достигают совершенного состояния. Следовательно, истинной природе человека соответствует именно общественная жизнь в полисе. Называя человека "политическим животным", Аристотель утверждает, что тот, кто живет вне государства, либо существо недоразвитое в нравственном отношении, либо "сверхчеловек", отнюдь, не в положительном смысле. В полисе Аристотель видел высшую форму человеческого объединения.

Особое место в работах Аристотеля занимает вопрос о стремлении государства к достижению благой жизни. Благо, по Аристотелю, заключается в счастье, которое, в свою очередь, состоит в совершенной деятельности и применении добродетели. К счастливой жизни ведет реализация принципа справедливости, который означает "равенство для равных и неравенство для неравных". Глубокая мысль философа отмечает типичную ошибку современных ему демократий и олигархий, которые "равенство в одном распространяют на все остальное, и то же происходит с неравенством".

По Аристотелю, люди не равны по природе, они различаются в добродетельности, что приводит их к злоупотреблениям и порче нравов. Именно это различие в добродетельности людей обусловливает и неизбежность различных государственных устройств. Порядок управления государством (государственное устройство) названо Аристотелем политией. Политая есть общее название государственного устройства и его особенной формы правления.

Аристотель создал свое учение о формах государственного устройства, сведя их к шести основным формам. Правильными формами правления, отвечающими принципу справедливости, он называет монархию, аристократию и политою; неправильными (отклоняющимися) - тиранию, олигархию и демократию. Различаются эта формы и по количеству правящих: власть одного, власть немногих, власть большинства, и по отношению к цели правления: общее или особенное (частное) благо.

По Аристотелю, формы правления, как правильные, так и неправильные, могут быть подвержены кризисам и изменениям, одной из основных причин которых является нравственная порча населения и самих правителей. Как и Платон, понимая значение воспитания и образования, Аристотель, тем не менее, не видит в них панацеи от социальных потрясений, так как они недоступны для большей часта населения. Как показывает и исторический опыт, трансформация форм неизбежна. Нужен поиск такой новой формы государственного устройства, которая бы, соединив элементы различных форм, создала равновесие сил и интересов целого.

Напомним, что Аристотель писал свою работу, когда полис переживал тяжелый кризис, симптомами которого была острейшая социальная борьба внутри полисов и резкое их разделение на олигархические и демократические. Эта борьба могла привести вообще к уничтожению полисной системы, самой высокой, по мнению Аристотеля, политической организации. В связи с этими событиями философ выдвигает в качестве совершенной формы правления идею создания политии как смешение двух известных форм - олигархии (правление немногих, богатых или сильных) и демократии (правление многих или большинства, т. е. демоса ¹).

Как же из двух неправильных форм правления может возникнуть "политая" - "правильная", совершенная форма? Современные исследователи Аристотеля склонны именовать ее "умеренной демократией", т. е. правлением, в котором ослаблена жажда власти со стороны народа, умерены аппетиты богатых и сильных. Однако и те и другие составляют своего рода единый, с умеренно высоким доходом, "средний класс", который является основой порядка.

Сам же Аристотель говорит об особенностях политии следующим образом: "Необходимо, чтобы в прекрасно смешанном государственном устройстве были представлены как бы оба начала вместе и ни одно из них в отдельности. Оба начала должны находить себе опору в самом государственном строе, а не вне его, чтобы не большая часть желала видеть этот строй именно таким (этого ведь, пожалуй, можно достигнуть и при наличии плохого государственного строя), но, чтобы иного строя, помимо существующего, не желала ни одна из составных частей государства вообще" .

Учение Аристотеля о политии, формах правления, идея среднего класса и его роль в общественной жизни государства - несомненное достижение античной политической науки.

В обобщенном виде аристотелевская типология государственных форм правления представлена в табл. 3.1.
Таблица 3.1
Типология форм государственного правления по Аристотелю

# data[].attributes.attachment_link.description
Аристотель (384-322 гг. до н. э.) - величайший мыслитель античности, почитается до настоящего времени как создатель целого ряда наук: философии, логики, этики, эстетики, поэтики. Его "Политика", написанная на основе анализа 158 форм государственного устройства, может считаться научным подвигом, не имеющим аналогов в истории мысли.

# data[].attributes.headline
1 абзац - «Философия науки о причинах»

# data[].attributes.subject
1 абзац - «Философия науки о причинах»

# data[].attributes.body
Этот текст говорит о науке, которая исследует первые начала и причины. Автор утверждает, что это должна быть наука о первых причинах, потому что и благо, и "то, ради чего", являются видами причин. Также отмечается, что это не искусство творения, чего выясняли первые философы. Автор приводит пример того, что люди всегда удивлялись и искали ответы на вопросы, касающиеся того, что вызывало недоумение, и затем продолжали искать ответы на вопросы, касающиеся более значительных вещей, таких как изменение положения Луны, Солнца и звезд, и происхождение Вселенной.

# data[].attributes.headline
2 абзац - «Философия причин и начал»

# data[].attributes.subject
2 абзац - «Философия причин и начал»

# data[].attributes.body
Текст обсуждает науку и ее значение. Автор утверждает, что существует только одна наука, которая является наиболее божественной, и это та, которая исследует причины и начала, а также божественные вещи. Эта наука, по мнению автора, является наилучшей из всех других наук.

# data[].attributes.headline
3 абзац - "Философия истины: исследование причины знания"

# data[].attributes.subject
3 абзац - "Философия истины: исследование причины знания"

# data[].attributes.body
Этот текст посвящен философской идее об истине и ее значении. Автор утверждает, что цель умозрительного знания – знание об истине, а цель знания, связанного с деятельностью – дело. Он также говорит, что истина может быть понята только с помощью понимания причины. Он утверждает, что вещь, которая содержит свойство, которое также присуще другим вещам, является наиболее истинной. Таким образом, автор считает, что начала вечно существующего должны быть наиболее истинными, так как они являются причиной бытия всего остального.

# data[].attributes.body
4 абзац - В целом, автор предлагает назвать науку о сущности самой главной и главенствующей наукой, которой является мудростью, а также наукой о цели и благе. Автор сравнивает философию с математикой, в которой также есть различные части, в том числе первая и вторая наука и другие последующие.
5 абзац - Этот текст обсуждает идею о том, что существует три вида учений, которые можно назвать умозрительными: математика, учение о природе, и учение о божественном. Автор утверждает, что учение о божественном является наиболее важным из всех умозрительных учений, а в целом, умозрительные учения предпочтительнее всех других учений. Текст также рассматривает вопрос о том, занимается ли первая философия общими вещами или только одним родом сущего, и предлагает идею, что если существует некоторая неподвижная сущность, то учение о ней является первым и наиболее важным учением, и что первой философией должно быть исследование существа как такового.

# data[].attributes.attachment_caption
Диоген Лаэртский: новые книги на КулЛиб

# data[].attributes.headline
Диоген Лаэртский

# data[].attributes.subject
Диоген Лаэртский

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
RSS канал автора

Диоген Лаэртский (1-я пол. 3 в. н.э.) - античный историк философии, автор сочинения О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов в 10 кн.
Структура сочинения Диогена определяется разделением всех философских школ на две цепочки "преемствований": "ионийскую" (от Анаксимандра до стоицизма, кн. II-VII) и "италийскую" (от Пифагора до Эпикура, кн. VIII-X), из этой схемы выпадают Гераклит и Ксенофан (кн. IX, гл. 1-2), которые оказываются "спорадическими" философами. Сведения, собранные Диогеном в его истории, часто и обильно перемежаются историческими анекдотами. Достаточно адекватно представлены у Диогена биографии Пифагора, Эмпедокла, Платона, Аристотеля и стоиков, в десятой книге приведены аутентичные письма и фрагменты Эпикура, что делает ее ценнейшим источником по истории эпикуреизма. Противоположный и далекий от историко-философской доброкачественности полюс сочинения Диогена составляет биография Гераклита, подложные письма досократиков, изложение философских учений Платона и Аристотеля.
В своем труде Диоген компилятивно использовал предшествующую историко-философскую литературу. К тексту его истории следует подходить не как к учебнику по античной философии, а как к античному историко-философскому источнику, своеобразно отражающему опыт и методы античной доксографической литературы.

Сочинения: О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов, пер. М.Л.Гаспарова, 2-е изд., М., 1986 (переизд. 1995).

Автор статьи: Мария Солопова
Источник: энциклопедия Кругосвет

Показывать: Сортировать по:

Показываем книги: (Автор) (все книги на одной странице)

Зарегистрируйтесь / залогиньтесь для выкачки нескольких книг одним файлом.

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
скачать книги бесплатно диоген лаэртский

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
эксклюзивная классика

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
античная литература

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
история: прочее

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
культурология

# data[].attributes.attachment_link.title
Диоген Лаэртский: новые книги на КулЛиб

# data[].attributes.attachment_link.description
RSS канал автора Диоген Лаэртский (1-я пол. 3 в. н.э.) - античный историк философии, автор сочинения О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов в 10 кн. Структура сочинения Диогена определяется разделением всех философских школ на две цепочки "преемствований": "ионийскую" (от Анаксимандра до стоицизма, кн. II-VII) и "италийскую" (от Пифагора до Эпикура, кн.

# data[].attributes.headline
1 абзац - «История ранних занятий философией у варварских народов и магов»

# data[].attributes.subject
1 абзац - «История ранних занятий философией у варварских народов и магов»

# data[].attributes.body
В тексте обсуждается история ранней философии у разных народов. Он говорит о том, что у персов были маги, у вавилонян и ассириян - халдеи, у индийцев - гимнософисты, у кельтов и галлов - друиды и семнофеи. Также упоминается, что египтяне утверждают, что Гефест был начальником философии, хранимой жрецами и пророками. Текст также указывает на длительное время, прошедшее между событиями, включая количество годов между Гефестом и Александром Македонским, и количество солнечных затмений и лунных затмений в это время. Текст также обсуждает историю магов, начиная с перса Зороастра, и доходя до сокрушения Персии Александром Македонским.

# data[].attributes.body
2-7 абзац - "Несправедливое приписывание варварам заслуг Эллинов: от Мусея и Лина к Анаксагору"
8-11 абзац - "Оспариваемый статус Орфея как первого философа варваров"
12 абзац - "Образ жизни и верования древней магии"
13-14 абзац - "История названия философии и философов в Древности"
15-17 абзац - "История философии в Античности"
18-19 абзац - "Три части философии: Физика, Этика и Диалектика"
20 абзац - "Десять школ этики: история и основатели"
21 абзац - «Скептическая школа»
22 абзац - "Эклектическая философия Потамона Александрийского"

# data[].attributes.headline
Фома Аквинский (1225-1274 гг.) – доминиканский монах

# data[].attributes.subject
Фома Аквинский (1225-1274 гг.) – доминиканский монах

# data[].attributes.headline
Люблю философствоват

# data[].attributes.body
Люблю философствовать обо всём и ни о чем;)
Получила в подарок ❤️ от Эльмиры Картамбаевны

# data[].attributes.headline
1 абзац - «Необходимость божественного откровения для спасения человека»

# data[].attributes.subject
1 абзац - «Необходимость божественного откровения для спасения человека»

# data[].attributes.body
Текст касается религиозной темы. Автор утверждает, что для спасения человека необходима некоторая наука, основанная на божественном откровении, а не только на философских дисциплинах, основанных на человеческом разуме. Он утверждает, что человек соотнесен с богом как со своей целью, но эта цель недоступна человеческому разуму. Таким образом, человеку необходимо божественное откровение, чтобы узнать свою цель и спастись.

# data[].attributes.headline
2 абзац - "Необходимость Божественного Откровения для Спасения Человека"

# data[].attributes.subject
2 абзац - "Необходимость Божественного Откровения для Спасения Человека"

# data[].attributes.body
Этот текст об отношении человеческого разума и божественного откровения к знанию о боге. Автор утверждает, что знание о боге, которое может быть получено человеческим разумом, может содержать множество заблуждений и быть доступным лишь немногим людям. Поэтому, для того чтобы люди достигли спасения, необходимо, чтобы истины о боге были преданы через божественное откровение. Автор призывает дополнить философские дисциплины, основанные на человеческом разуме, наукой, основанной на откровении.

# data[].attributes.body
3 абзац - "Отличие религиозной и философской теологии: разные способы познания предметов."
4 абзац - "Двоякая природа наук: сравнение теории музыки и священного учения"
5 абзац - "Теология"

# data[].attributes.headline
Аврелий Августин

# data[].attributes.subject
Аврелий Августин

# data[].attributes.headline
Исповедь. Книга ХШ.

# data[].attributes.subject
Исповедь. Книга ХШ.

# data[].attributes.body
XXXII - "Красоты материального и духовного мира: Благодарю Тебя, Господи!"
XXXIII - "Хвалебная песнь о творении Господа"
XXXIV - "Последовательность Создания, Падения и Спасения"
XXXV - "Молитва о покое"
XXXVI - "Слава седьмого дня"
XXXVII - "Божественный отдых"
XXXVIII - "Поиск Благой вечности: путешествие к Господу"

# data[].attributes.headline
Всё правильно!!!

# data[].attributes.subject
Всё правильно!!!

# data[].attributes.attachment_caption
How Disney took to subverting its own romantic ideals | Aeon Essays

# data[].attributes.headline
Важные пункты

# data[].attributes.subject
Важные пункты

# data[].attributes.body
1. В начале своей истории Disney часто представляла романтику как нечто идеализированное и универсальное, которое не отражало различий в культурных ценностях.

2. С течением времени мировоззрение людей изменилось, что привело к изменению культурных норм в отношении любви и отношений, и Disney начала отражать эти изменения в своих фильмах.

3. Одним из способов, которым Disney начала изменять свои романтические идеалы, было увеличение роли женщин в фильмах и перенос акцента с поиска принца на самодостаточность героинь.

4. В некоторых фильмах Disney начала изображать отношения, которые не заканчиваются браком, такие как в фильме "Зверополис", где главные герои остаются друзьями вместо того, чтобы встретиться или жениться друг на друге.

5. Другой способ, которым Disney начала нарушать свои романтические идеалы, было включение LGBTQ персонажей в фильмы, таких как гей персонаж в "Льве король" и лесбийская пара в "Дитяче кіно".

6. Фильм "Холодное сердце" показал, что Disney готова нарушать свои собственные стереотипы о романтике и героини, которые могут быть сильными и не нуждаются в спасении принцем.

7. Фильм "Золушка" также изменил свою формулу, показав героиню, которая спасает принца, а не наоборот.

8. Фильм "Красавица и чудовище" показал, что принцесса не обязательно должна быть красивой и что любовь может возникнуть между двумя людьми совершенно разных внешних данных.

9. Disney продолжает менять свои романтические идеалы в своих фильмах, чтобы оставаться актуальной для современной аудитории.

10. Однако, несмотря на эти изменения, Disney все еще сталкивается с критикой, направленной на стереотипное представление о гендерных ролях и отсутствие разнообразия в своих фильмах.

11. Для того, чтобы преодолеть эти критические замечания, Disney продолжает работать над созданием более разнообразных и многомерных персонажей, которые могут лучше отражать различные культурные и социальные реалии.

12. Disney также сталкивается с вызовом сохранения своего наследия и маркирования, даже если это означает, что компания должна изменять свои романтические идеалы и приверженность традиционным сюжетным линиям.

13. В целом, статья показывает, как крупная киностудия, такая как Disney, старается адаптироваться к изменяющейся культуре и обществу, чтобы оставаться актуальной и отражать изменения в ценностях и ожиданиях зрителей.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Love, in the world of Walt Disney films, has changed. Between Tangled (2010) and Moana (2016), the ideal of heterosexual romance has been dethroned by a new ideal: family love. The happy ending of our most-watched childhood stories is no longer a kiss. Today, Disney films end with two siblings reconciled despite their differences, as in Frozen (2013); or a mother and a daughter making amends, as in Brave (2012) and Inside Out (2015); or a child reunited with long-lost parents, as in Tangled, Finding Dory (2016) and Coco (2011). Love remains the all-important linchpin of these stories: love is supposed to bring us joy, solve our problems, and get us to our happy ending. We are told to love love, for love will always save us in the end. But over the past 10 years, we have been told to love a new kind of love.

The stories of love we find on the silver screen are not just representations of the emotions within us. They also shape our expectations of what love will be like - expectations by which we will want to abide, leading us to shoehorn our feelings into that idealised form. Just a few centuries ago, romance held a much less central position in the cultural imaginary than it does today: love was primarily a question of family allegiances and controlled reproduction. This changed with the advent of modernity, where romantic love acquired the cultural acclaim that it commands today. And if the nature of love has changed before, it can change again. Disney's depiction of love over the past decade might be a sign of what's to come. Love is central to the fabric of society, so any change in its ideal will ripple through all sorts of human relations: between workers and bosses, between states and their citizens, between the ideals of modernity and those who are branded as 'ethnic others', to name but a few.

Today, Disney no longer expects us to expect a knight in shining armour, but rather to forgive our siblings and make peace with our parents. Consider the gulf that separates Sleeping Beauty (1959) from its remake Maleficent (2014). Both are based on Charles Perrault's La Belle au bois dormant (1829), but in Maleficent the story has been updated for the times. The princess is still told that only a 'true love's kiss' will end her magic sleep. The prince's lips, however, have now lost their power. We see him kiss the princess and the music swells - and nothing happens. But when the fairy godmother then realises her mistake in cursing the princess and bends down to kiss her forehead in remorse, she wakes. The story arc is still the same as of old, but the words 'true love' now mean something new.

The tipping point was Tangled. There were intimations to be found already in Finding Nemo (2003), but it was Tangled that first showed us how dramatic the shift away from romance would end up being. The plot pits the two forms of love against each other. One thread of the story is about Rapunzel's ambiguous relation with her adoptive parent, Mother Gothel, while the other is about her romance with the swashbuckling bandit Flynn Rider. At first, it seems as if romance wins the day. Rapunzel and Rider abscond, and Gothel falls to her death, leaving Rapunzel free to find her way home to her biological parents. But in the end, the romantic relationship that is supposed to be the centre of the story falls curiously flat. Rider is just too perfect. His romance with Rapunzel is simple and light-hearted - sweet, but hardly the stuff of great passion. Rapunzel's bond with Gothel, on the other hand, is far more complex and far more interesting. The relationship is by turns abusive and nurturing, exploitative and caring, terrifying and funny, and all the more entertaining for the way it takes well-worn clichés about overprotective mothers and their teenage daughters, and turns them into the psychotic manipulations of an evil witch. With Tangled, romance might have won the battle, but it lost the war. Even if Gothel had to die in the end, she showed just how much narrative gold could be mined from family love.

It's not just the word 'love' that has changed meaning over the past 10 years of Disney. The word 'family' has done the same. Neither Mother Gothel nor the fairy godmother of Maleficent are the biological parents of the films' main characters, but they still end up taking emotional centre-stage because the actual biological parents are either cruel and psychotic, as in Maleficent, or distant and idealised, as in Tangled. Parenthood is determined by one's emotional bonds. As a result, the very question of what counts as a 'family' in Disney has become more ambiguous and more modern. In Finding Dory, an overjoyed Dory finally gets what she always wanted: a family. But that family is a rather patchwork affair, a mixture of biological, adoptive and indeterminate relations. The happily-ever-after scene includes Dory and her parents, but also Marlin, Dory's friend, surrogate brother and not-quite romantic partner, as well as Marlin's son Nemo and a coterie of various friends and their relatives. Dory hasn't only found a nuclear family. She has crafted an extended family out of bits and pieces of emotional attachment.

It is not that older Disney films lacked adoptive families - on the contrary, the majority of the classics are populated by orphans and stepmothers. But crucially, films such as Cinderella (1950) hardwired our collective conception of step-parents as Bad News. For the main characters, living with a parent to whom they are not biologically related seems just a step short of a prison sentence. Biological parenthood was the golden ideal against which our orphaned heroine's fate could be held up as an unbearable misery. By contrast, in Maleficent and Finding Dory, living with adoptive parents or self-crafted families is not a misfortune for our heroines to overcome, but a happy ending for them to achieve. The shift towards family love has also made 'family' a far more capacious concept. That is both the main advantage of this new development and, as it turns out, its most insidious threat.

A frenzied orgy of Lego bricks whirls across the screen, flashing the words: FRIENDS. ARE. FAMILY

It was only when watching The Lego Batman Movie (2017) that I realised the political implications of all this. The hero of the original Lego Movie (2014) was a seemingly unremarkable construction worker called Emmet, and its villain a billionaire CEO named Lord Business bent on world domination, a brilliant Lego-size embodiment of ruthless capitalism. For a moment, this seemed like the kind of narrative I could get behind, with class struggle reconfigured as a plastic-toy action movie, to the tune of a theme song that got stuck on our collective head for months: 'Everything is AWESOME! Everything is cool when you're part of a team!' There's a romantic side plot in the film, but it's just a side plot. The movie's most important affective community isn't the romantic couple but something much more like a labour union: workers teaming up to combat the interests of their capitalist employers. But even then, the new ideal of love was creeping in. Towards the end, it's revealed that the entire plot has been the fantasy of a child playing with his Lego bricks, and that Lord Business is actually a playtime projection of his insensitive father. And just like that, the intimations of a Disneyfied critique of capitalism collapsed into family drama. Power relations were mapped onto family relations, and lost all bite.

While the villain of The Lego Movie is a billionaire CEO, in The Lego Batman Movie a billionaire CEO is the hero. Forget workers teaming up. The drama in the new film is all about friendship and father figures and Batman's attachment issues. Of course, it all works out in the end, as Batman learns the value of community and patches together his own version of a family, with Alfred as a surrogate father and Robin as an adopted son. In the closing credits, a frenzied orgy of Lego bricks whirls across the screen, and in the eye of this neon storm flash the words: FRIENDS. ARE. FAMILY. The lyrics repeat the new dogma of love what feels like a thousand times, so as to really drive the message home: your affections belong to the family now, whatever their form. Meanwhile, Alfred, Batman and Robin scuttle across the screen holding signs that identify them as Older Father, Father and Son, respectively. Of course, none of them are biologically related, but that doesn't matter, because - remember - FRIENDS. ARE. FAMILY.

As in Finding Dory, families are what we make of them. Alfred and Batman might not actually be father and son, but that doesn't matter if all forms of positive attachment can be construed as familial. What they are, however, is employer and employee. Alfred is Batman's butler, but that hierarchy is entirely obscured by the ideal of family love. No more being 'part of a team', no more anti-capitalist Lego bricks, now it's all one big happy family, where exploitation of labour can be cast as the love that is owed by one family member to another. The concept of the family that has taken centre-stage in Disney might be more capacious than its predecessor, it might allow for much-needed alternatives to the old ideal of biological nuclear families as the only 'true' kind of family. But the new concept is also so very capacious that it can end up enfolding and eventually concealing other forms of social relations, including relations of labour and differences in power.

Why should all of this matter? Why should we care what children's films have to say about love? Disney has an answer, and it's a good one. In Frozen, princess Anna is overjoyed at the prospect of her sister's coronation. After having been confined to her castle for a decade, she finally has a chance to meet new people, and so she walks through the castle's art galleries fantasising about romance. She jumps up in front of a series of paintings that display the kind of love she yearns for, arranging her own body to match the women they portray, twisting herself into art. Unsurprisingly, in the next scene she falls in love with the first stranger she meets.

Anna's bodily mimicry tells you all you need to know about the cultural politics of emotion. Our emotional expectations are shaped by the cultural products that surround us, like the paintings in Anna's castle. They arrange our bodies and mould our attachments. Love is pure fantasy, thoroughly shaped by cultural representation and then repeated in our own behaviour. Indeed, Anna's monologue in this scene is a miniature lesson in the paradox of Western romance. She fantasises about the encounter with the dashing stranger whom she expects to meet at the gala, rehearsing it step by step in her mind: 'Then we laugh and talk all evening, which is totally bizarre - nothing like the life I've led so far!' This is romance in a nutshell. Bizarre, exceptional, unpredictable, unique every time - and also predictable from start to finish, a pattern that can always be rehearsed in advance, and that is fully shaped by the discourse of our culture. It's basically Judith Butler's theory of the heterosexual matrix delivered as fairy-tale musical montage. What's not to love?

What is really striking about the sequence is that Anna's preparations for the party are cross-cut with her sister's. Elsa is about to be crowned queen, but fears that she will accidentally reveal her hidden magical powers during the ceremony. She rehearses it by standing in front of a painting of her father's coronation, arranging her own body to match her father's, just like Anna. But unlike Anna, Elsa seems to be clearly aware of the performative nature of what lies ahead, singing to herself: 'Put on a show, make one wrong move and everyone will know.' This, then, is the nature of power in Frozen, and it turns out to be a lot like love: it's a show that has to be put on according to the dictates of cultural precedence. Love and power are flip sides of the same coin, because they are both ways in which bodies are arranged into shape by the cultural products that surround us. Like paintings. Or Disney films.

It's strange to get a lesson in the politics of emotion from Frozen, of all places, but here we are. (Teacher's tip: Frozen is a great way to tell your students about Michel Foucault.) But the film's analysis of romance and royalty is made possible only by the fact that we don't really believe in those things anymore, in this post-feudal, post-romantic, family-loving age. Having exposed romantic love as a kind of cultural mimicry rather than as an innate emotion, Frozen then goes on to extol the love that links the two sisters as magical and natural. Anna is told that the curse that afflicts her can be lifted only by an act of true love, but she is unsure: is her true love the stranger she met at the party, Hans, or another man she met later, Kristoff? In the end, it turns out to be Elsa. As in Maleficent, the true love that lifts curses is the love between family members: romance might be something we learn, but families are the stuff of magic. Just as Anna and Elsa copy and repeat the scenes of their paintings, so will millions of children copy and repeat whatever emotional ideal they find glorified in Disney. Family bliss is no less rehearsable than romance.

The family, as a space of fantasy, is better than romance at accommodating ambivalence

Only 10 years ago, the hegemony of Disney romance seemed unshakable. Looking through the list of classics - Snow White and the Seven Dwarfs (1937), Cinderella (1950), The Little Mermaid (1989), Beauty and the Beast (1991), Aladdin (1992) - one got the feeling that we were in for a neverending barrage of shining armour and white wedding gowns, climactic kisses and happily-ever-after heterosexuality. As much as The Lego Batman Movie fills me with apprehension about the new ideal, at least it's a change. So what did change?

I think the answer lies in the relation between love and complexity. Lauren Berlant, professor of English at the University of Chicago, argues in Desire/Love (2012) that our idea of 'love' denotes a kind of self-defeating desire for simplicity. When we love someone, we want to love only them and feel nothing but love for them. But our muddled desire keeps frustrating the simplicity of our attachments, throwing us back into emotional ambiguity. Love, then, is our attempt to murder that ambiguity over and over again, and regain simplicity: I love only you, and all I feel for you is love.

For Berlant, that is why love relies so heavily on fantasy. Fantasy gives us a space of imaginative freedom, where we can organise our tricky emotions however we want. We can arrange complexity to make it look simple. Love stories typically involve the same narrative sequence: an initial love interest is followed by a series of setbacks and complications, which are then overcome to yield a happy ending where all is well and good. In this space of pure fantasy, all the pain, ambivalence and complications that come from love can be placed in the middle of the story, bracketed by an exciting beginning and a happy ending that supposedly reveal the true nature of love. The ambiguity is just the stuff in the middle. In the end, love will always show its true and simple colours. Love stories tell us to hang in there: romance is fundamentally a good thing, if only you wait long enough. Anytime now.

Maybe we got tired of waiting. Maybe romantic love could no longer sustain the faith that we need in order to endure the ambivalence of everyday attachments. Family love seems to be a much better container for complexity. With the ideal of the family comes a sense of natural obligation to one's siblings and parents, an obligation that can survive whatever spats and mixed feelings life throws our way. We are perfectly used to the idea of siblings fighting or teenagers yelling at their parents while being also, deep down, extremely fond of each other. We naturally see these expressions of annoyance as surface ripples on a sea of love.

Of course, this sense of 'deep down' is an illusion. The idea that family members will always love one another is no more natural than the idea that romantic love will always save us in the end. But the family, as a space of fantasy, is better than romance at accommodating ambivalence. Complexity fits far better into its frame, so we can more easily believe that the pain that comes with family love will eventually be followed by a happy ending. Anytime now.

In Frozen, Kristoff brings Anna to his adoptive family, a tribe of stone trolls living in the forest. Anna believes that it's Hans whom she truly loves, not Kristoff, but the trolls insist otherwise. They stage an elaborate ceremony where they literally tie the knot between Kristoff and Anna, binding them in full-body bondage while singing in unison that romantic love can 'fix [you] up' and solve your problems. The trolls, it seems, haven't got the memo. Like Friedrich Nietzsche's hermit, they haven't heard in their forest that Romance is dead.

The scene is a neat solution to a practical problem that comes with the new ideal of love. Frozen was stuck right in the middle of the transition between romance and family bliss. In Moana, for example, there is no romantic love to speak of, the old ideal has been completely usurped by the new. But in the earlier films, the two ideals exist side by side. In Tangled, romantic love still holds the upper hand, while in Frozen the roles have been flipped - here, it's family love that ultimately wins the day. But both films still contain a tension between two forms of love that cannot both be 'the one true love'.

In Frozen, the solution is to ship the old ideal elsewhere, outside the borders of civilised culture and over to the trolls, who become the unlikely spokespeople for an outdated faith in marriage. The directors of Frozen attracted a measure of controversy by suggesting that the trolls were inspired by the Sami people, an ethnic group living in northern Scandinavia. The trolls are mainly shown in a positive if somewhat stereotypical light - as noble savages magically in touch with nature - and, of course, there is nothing intrinsically wrong about being made to advocate marriage. But it is telling that it is this 'ethnic other' who must bear the brunt of obsolete ideals. In celebrating a romantic kind of love that the film has earlier exposed as somehow 'fake', the trolls easily fit into the stereotype of non-white ethnicities as naturally backwards: less modern, less woke to the nature of love in our time.

In the end, the question of what we see as true love is related to the question of who can be part of that 'we'. As Frozen's cross-clipping between Elsa's and Anna's monologues reminds us, love and the state are flip sides of the same coin. Those who live in the same nation are expected to love that nation. In fact, according to the feminist writer and scholar Sara Ahmed in The Cultural Politics of Emotion (2004), nations are a product of such love: the nation comes about because, through a shared investment in its ideal, we turn our bodies in certain ways, abide by a certain set of rules, thereby creating boundaries and communities, cultures and customs. The love for the nation creates the nation; the things we are expected to like about the nation determine what the nation will be like. Or, to put it another way, without a shared emotional investment in the community, there is no community at all.

As a result, when the ideal of love changes, so does the relation between the state and its borders. It is not only that everyone in a community is expected to love that community, everyone is also expected to share a basic understanding of what it means to love - and if you don't, you can go live with the trolls. In Frozen, love draws the boundary between the nation that Elsa rules and the backward denizens of the forest outside it. Love separates those who are in the know from those who are left in the cold.
I am thoroughly indebted to Mons Bissenbakker, without whom this essay would never have been written.

# data[].attributes.attachment_link.title
How Disney took to subverting its own romantic ideals | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
Love, in the world of Walt Disney films, has changed. Between Tangled (2010) and Moana (2016), the ideal of heterosexual romance has been dethroned by a new ideal: family love. The happy ending of our most-watched childhood stories is no longer a kiss.

# data[].attributes.headline
Статья рассказывает 

# data[].attributes.body
Статья рассказывает о том, как компания Disney начала нарушать свои собственные романтические идеалы в своих фильмах, чтобы отразить изменения в культуре и соответствовать ожиданиям современной аудитории. Автор статьи, Келли Онг, исследует, как изменения в представлении о любви и отношениях, происходящие в современном обществе, отразились на сюжетах и персонажах в фильмах Disney, и как это помогло компании оставаться актуальной для нового поколения зрителей. В центре внимания статьи находятся примеры известных фильмов Disney, таких как "Холодное сердце", "Золушка" и "Красавица и чудовище".

# data[].attributes.attachment_caption
Are book collectors real readers, or just cultural snobs? | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
It is Saturday, 1 November 2014. I am book-browsing at Barnes and Noble on Fifth Avenue in New York City when my attention is caught by a collection of beautifully produced volumes. I look closer and realise that these books are part of what's called the Leatherbound Classic series. An assistant informs me that these fine specimens help to 'embellish your book collection'. Since this exchange, I am reminded time and again that, as symbols of cultural refinement, books really matter. And, though we are meant to be living in a digital age, the symbolic significance of the book continues to enjoy cultural valuation. That is why, often when I do a television interview at home or in my university office, I am asked to stand in front of my bookshelf and pretend to be reading one of the texts.

Since the invention of the cuneiform system of writing in Mesopotamia around 3500 BCE and of hieroglyphics in Egypt around 3150 BCE, the serious reader of texts has enjoyed cultural acclamation. The clay tablets on which marks and signs were inscribed were regarded as precious and sometimes sacred artefacts. The ability to decipher and interpret the symbols and signs was seen as an extraordinary accomplishment. Egyptian hieroglyphics were thought to possess magical powers and, to this day, many readers regard books as a medium for gaining a spiritual experience. Since text possesses so much symbolic significance, how people read and what they read is widely perceived as an important feature of their identity. Reading has always been a marker of character, which is why people throughout history have invested considerable cultural and emotional resources in cultivating identities as lovers of books.

In ancient Mesopotamia, where only a small group of scribes could decipher the cuneiform tablets, the interpreter of signs enjoyed tremendous prestige. It is at this point in time that we have one of the earliest hints of the symbolic power and privilege enjoyed by the reader. Through limiting access to their magical knowledge, ambitious scribes protected their cultural authority as readers jealously.

In the seventh century BCE, when the Old Testament's book of Deuteronomy was written under the sponsorship of King Josiah in Jerusalem, the high bar was set for veneration of the book. Josiah used the scrolls written by his 'deuteronomists' to solidify a covenant between the Jewish people and God - and, in an inspired act of political strategy, to legitimise his legacy and claim to the land.

In Roman times, starting in the second century BCE, books were brought down from heaven to earth, where they served as luxury goods that endowed their wealthy owners with cultural prestige. The Roman philosopher Seneca, who lived in the first century, directed his sarcasm at the fetish for grandiose display of texts, complaining that 'many people without a school education use books not as tools for study but as decorations for the dining room'. Of the flamboyant collector of scrolls, he wrote that 'you can see the complete works of orators and historians on shelves up to the ceiling, because like bathrooms, a library has become an essential ornament of a rich house'.

Seneca's hostility towards the ostentatious book collector was probably influenced by his aversion towards the public reading 'mania' that appeared to afflict the early Roman Empire. This period saw the emergence of the recitatio: public literary readings conducted by authors and poets that many wealthy citizens regarded as an opportunity for self-promotion. Seneca looked on these vulgar performances of literary conceit with contempt, and he wasn't alone. Readings by self-important and vain individuals in Rome and other parts of the Empire became a target for sarcastic humour. Many leading Roman writers and satirists, from Horace (65 BCE-8 BCE) and Petronius (27 CE-66 CE) to Persius (34-62) and Juvenal (55/60-127), directed their wit at the ostentatious display of public readings.

According to the Roman satirist Martial, not even public toilets were off-limits for intrusive public-readers. In one of his sarcastic epigrams, he wrote:

You read to me as I stand, you read to me as I sit,
You read to me as I run, you read to me as I shit.
I flee to the baths; you boom in my ear.
I head for the pool, you won't let me swim.
I hurry to dinner, you stop me in my tracks.
I arrive at the meal, your words make me gag.

The satirists who mocked the recitatio understood that a reputation for refined reading represented an important source of cultural capital. The sharp wit they directed at their targets can be seen as a form of literary policing. Petronius's ridicule of Eumolpus the 'tiresome enthusiast of poetic recitation' in his Satyrica can also be read as an example of the policing of taste. Not for nothing was Petronius described by his contemporaries as the arbiter elegantiarum - judge of elegance in the court of the Roman Emperor Nero.

After the fall of the Roman Empire in the fifth century, Europeans who possessed material wealth but lacked the elegance and sophistication of their noble social superiors created private libraries to gain a reputation for refinement. Indeed, for many, the possession of a well-stocked library was an end unto itself. Almost 1,000 years later, with the advent of the Renaissance and the rise of commerce and trade, ownership of books had expanded and the cultural distinction bestowed by reading fell to more people still. Geoffrey Chaucer in his poem The Legend of Good Women, written in the 1380s, exemplified this trend by declaring that he held books 'in reverence'.

By the 14th and 15th centuries, the pretentious, pompous reader had emerged in full force. Richard de Bury's essay Philobiblon, written in 1345 but published only in 1473, is said to be the 'earliest English treatise on the delights of literature'. But Philobiblon says very little about de Bury's actual experience of reading. He was a classical book fetishist whose real interest was collecting books rather than their study.

His biographer William de Chambre claimed that books surrounded de Bury in all of his residences and that 'so many books lay about his bed-chamber, that it was hardly possible to stand or move without treading upon them'. De Bury must have anticipated that his avaricious appetite for collecting books could become a target of criticism and sarcasm, for he explicitly defends himself from the charge of excess in the Prologue to Philobiblon, declaring that his 'ecstatic love' for books led him to abandon 'all thoughts of other earthly things'. The purpose of writing Philobiblon was to let posterity understand his intent and 'for ever stop the perverse tongues of gossipers'; he hoped that his account of his passion would 'clear the love we have had for books from the charge of excess'.

the portrait artist, seduced by the book's spiritual and intellectual properties, continued to embrace it as an essential artistic prop

But the German humanist theologian Sebastian Brant didn't get the message, at all. His satire Ship of Fools (1494) portrays 112 different types of fool. And the first one to climb aboard the ship was the Bookish Fool, who collected books and read for effect. Brant has him say:

If on this ship I'm number one
For special reasons that was done,
Yes, I'm the first one here you see
Because I like my library.
Of splendid books I own no end,
But few that I can comprehend;
I cherish books of various ages
And keep the flies from off the pages.
Where art and science be professed
I say: At home I'm happiest,
I'm never better satisfied
Than when my books are by my side.

Brant's satire became a bestseller and was swiftly translated from German into Latin, French and English. But book lovers - fools and otherwise - could not be deterred. By the 16th century, a secular idealisation of the 'love of reading' had truly taken hold. Reading came to be regarded as a medium for self-discovery and for gaining spiritual insights into the ways of the world.

The symbol of reading was, perhaps, bigger than the act of reading itself. Individuals sought to capture their devotion to books through painted portraits that depicted them deeply absorbed in reading a text. Paintings of people reading and portraits of individuals embracing a book became widespread in Renaissance art. The manuscripts of this era are 'inundated with images not just of books, but of people reading the books', as Laura Amtower writes in Engaging Words: The Culture of Reading in the Middle Ages (2000).

During the centuries to follow, the portrait artist, seduced by the book's spiritual and intellectual properties, continued to embrace it as an essential artistic prop. Paintings of the humanist poet Dante invariably depict him reading. A painting by the 16th-century artist Agnolo Bronzino - entitled Allegorical Portrait of Dante - depicts the poet holding open a very large edition of the Paradiso. The portrait is as much about the book as it is about Dante. Watching Dante's performance of reading reminds the viewer of this man's status as culturally accomplished and spiritually advanced.

With the 18th-century expansion of reading among the populace, the intelligentsia went out of its way to reinforce its superior status by emphasising the distinction between itself and lesser readers. By now, the literary critic had displaced the Roman satirist, praising accomplished readers as 'men of letters' while their moral opposites were characterised as 'unlettered'.

'To read is not a virtue; but to read well is an art, and an art that only the born reader can acquire,' the novelist Edith Wharton insisted in her essay 'The Vice of Reading' (1903). Wharton wrote that the 'mechanical reader' lacked 'innate aptitude' and the 'gift of reading', and could never acquire the art.

By the 20th century, reading had been elevated into an art form, with intellectuals drawing a line in the sand. On one side was the so-called pretend reader and on the other - the elite. Even the novelist Virginia Woolf piled in. In her essay 'The Common Reader' (1925), she described the average reader as someone 'worse educated' than a critic, an individual 'nature has not gifted' so 'generously' as his more accomplished counterpart. According to Woolf, the common reader is 'hasty, inaccurate, and superficial' and of course 'his deficiencies as a critic are too obvious to be pointed out'. The perspective stuck: readers continue to be classified and judged to this day. In The Pleasures of Reading (2011), the literary critic Alan Jacobs dared to differentiate between the vaunted readers and the lowly 'people who read'.

In fact, the act has become so prestigious that reading to a child signifies parental competence, at a minimum, and moral and cultural superiority, at best. A parent reading to a child in a public space is making a declaration to the world - and so lofty is the activity that mothers and fathers now devote considerable time and resources towards encouraging children to physically embrace the book. It is not uncommon to see a toddler perched in a child seat in a car holding and looking at a little book.

The contrast between an 18th-century woman reading a book and a teenager gazing at her smartphone illustrates the different ways we construct identity through reading

Before too long, these 21st-century toddlers might abandon the showy display of reading a book in public and adopt the habit of regularly checking their smartphones. If Seneca or Martial were around today, they would probably write sarcastic epigrams about the very public exhibition of reading text messages and in-your-face displays of texting. Digital reading, like the perusing of ancient scrolls, constitutes an important statement about who we are. Like the public readers of Martial's Rome, the avid readers of text messages and other forms of social media appear to be everywhere. Though in both cases the performers of reading are tirelessly constructing their self-image, the identity they aspire to establish is very different. Young people sitting in a bar checking their phones for texts are not making a statement about their refined literary status. They are signalling that they are connected and - most importantly - that their attention is in constant demand.

With the rise of digital technology, the performance of reading has altered. The contrast between a woman absorbed in reading a book in an 18th-century portrait and a teenager self-consciously gazing at her smartphone illustrates the different ways that individuals construct their identity through reading. Today, the sophisticated consumer of digital text competes for cultural affirmation with the reader of physical books, but which performance of reading ought to be valued most?

For those who want to announce their intellect to the world, the choice should be clear: digital texts do not serve as markers for cultural distinction. Perhaps that is why, despite the widespread usage of tablets, sales of paper books have increased recently. Unlike books, tablets do not offer a medium for demonstrating taste and refinement. That is why interior decorators use shelves of books to create an impression of elegance and refinement in the room. Businesses actively promote the appearance of sophistication by offering ready-made libraries to consumers interested in acquiring the appearance of taste. One online company, Books by the Foot, offers to 'curate a library that matches both your personality and your space', promising to provide books 'based on colour, binding, subject, size, height, and more to create a collection that looks great'. An online business that thrives on selling customised libraries indicates that, even in the digital age, the bookcase symbolises high culture.

The Bookish Fools are still with us, but fortunately many readers are not simply interested in the performance. They still lose themselves in the text and actually fall in love with the stories they read. Regardless of medium, what matters is the very human aspiration to embark on this voyage. It's not the performance, and not the optics that really matter, but the experience of the journey to the unknown.

# data[].attributes.attachment_link.title
Are book collectors real readers, or just cultural snobs? | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
It is Saturday, 1 November 2014. I am book-browsing at Barnes and Noble on Fifth Avenue in New York City when my attention is caught by a collection of beautifully produced volumes. I look closer and realise that these books are part of what's called the Leatherbound Classic series.

# data[].attributes.headline
ТОММАЗО КАМПАНЕЛЛА (1568-1639) – итальянский философ

# data[].attributes.subject
ТОММАЗО КАМПАНЕЛЛА (1568-1639) – итальянский философ

# data[].attributes.headline
ГОРОД СОЛНЦА.(СОБЕСЕДНИКИ: ГЛАВНЫЙ ГОСТИННИК ИМОРЕХОД ИЗ ГЕНУИ).

# data[].attributes.subject
ГОРОД СОЛНЦА.(СОБЕСЕДНИКИ: ГЛАВНЫЙ ГОСТИННИК ИМОРЕХОД ИЗ ГЕНУИ).

# data[].attributes.body
1. Гостинник и Мореход: Приключения на острове Тапробану

2. Город семи кругов и храм на вершине горы

3. Описание государства с верховным правителем-священником и тремя соправителями

4. Социально-утопическое государство

5. Республика Солнца

6. Община изгнанников

7. О наилучшем общественном строе и о новом острове Утопии

8. Описание бытия

9. Метафизика или Философия

10. Город Солнца (или "Идеальный город")

11. Утопия общинного блага и веры в бессмертие души

12. Обычаи и законы народа

13. Взгляд на создание мира и поклонение Солнцу

14. Космический мир как живое существо и вера в бессмертие душ

15. Сомнения в существовании иных миров, но отвержение небытия

# data[].attributes.headline
ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ ДЕЗИДЕРИЙ (псевдоним Герхарда Герхардса) (1469—1536) — ученый - гуманист, писатель, богослов эпохи Возрождения

# data[].attributes.subject
ЭРАЗМ РОТТЕРДАМСКИЙ ДЕЗИДЕРИЙ (псевдоним Герхарда Герхардса) (1469—1536) — ученый - гуманист, писатель, богослов эпохи Возрождения

# data[].attributes.headline
ПОХВАЛА ГЛУПОСТИ

# data[].attributes.subject
ПОХВАЛА ГЛУПОСТИ

# data[].attributes.body
ГЛАВА I. - О божественном присутствии и веселье богов и людей
ГЛАВА III. - Хвалы Глупости: о самолюбии и скромности
ГЛАВА VII. - Простота искренности в речи
ГЛАВА XII. - Жизнь без наслаждений лишена смысла
ГЛАВА ХШ. - Привлекательность разных возрастов в жизни человека
ГЛАВА XXI. - Важность лжи и слабостей для устойчивости общественных связей
ГЛАВА XXXIII. - Ценность иерархии ученых и наук в контексте здравого смысла
ГЛАВА XXXVII. - Благополучие дураков и участь мудреца: оценка жизни и смерти

# data[].attributes.headline
Бэкон, Френсис (Bacon, Francis) (1561-1626), барон Веруламский, виконт

# data[].attributes.subject
Бэкон, Френсис (Bacon, Francis) (1561-1626), барон Веруламский, виконт

# data[].attributes.headline
Великое восстановление наук.

# data[].attributes.subject
Великое восстановление наук.

# data[].attributes.body
1 абзац - Идолы разума
2 абзац - Идолы и их влияние на человеческий ум
3 абзац - Идолы рода человеческого
4 абзац - Идолы пещеры и метафора Платона
5 абзац - Новый Органон

# data[].attributes.headline
Новый Органон.

# data[].attributes.subject
Новый Органон.

# data[].attributes.headline
39. Четыре вида идол

# data[].attributes.body
39. Четыре вида идолов
41. Идолы рода
42. Идолы пещеры
43. Идолы площади и порождаемое ими заблуждение
44. Идолы театра
49. Разум скрепляется волей и страстью
50. Роль чувственного восприятия в заблуждениях ума
51. О необходимости изучения материи и законов действия
56. Отношение к древности и новизне в философии

# data[].attributes.headline
I. О различии между чистым и эмпирическим познанием.

# data[].attributes.subject
I. О различии между чистым и эмпирическим познанием.

# data[].attributes.body
1 абзац - Начало познания: опыт
2 абзац - Различие между опытным и априорным познанием
3 абзац - Возможность априорного познания
4 абзац - Понятие «a priori»
5 абзац -  Различие между априорными и эмпирическими знаниями

# data[].attributes.headline
II. Мы обладаем некоторыми априорными знаниями, и даже обыденный рассудок никогда не обходится без них

# data[].attributes.subject
II. Мы обладаем некоторыми априорными знаниями, и даже обыденный рассудок никогда не обходится без них

# data[].attributes.body
1 абзац - Признаки априорного знания
2 абзац - Априорные основания в нашем познании

# data[].attributes.headline
III. Для философии необходима наука, определяющая возможность, принципы и объем всех априорных знаний

# data[].attributes.subject
III. Для философии необходима наука, определяющая возможность, принципы и объем всех априорных знаний

# data[].attributes.body
1 абзац - Превышение опыта в априорном знании
2 абзац - Исследования разума и метафизика
3 абзац - Различие между априорным знанием и расширением понятий в философии Платона

# data[].attributes.headline
ЖАН-ПОЛЬ САРТР (1905–1980) - французский философ

# data[].attributes.subject
ЖАН-ПОЛЬ САРТР (1905–1980) - французский философ

# data[].attributes.headline
ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ – ЭТО ГУМАНИЗМ

# data[].attributes.subject
ЭКЗИСТЕНЦИАЛИЗМ – ЭТО ГУМАНИЗМ

# data[].attributes.body
Отстаивание экзистенциализма от упреков и заблуждений

Различия между христианскими и атеистическими экзистенциалистами

Философский атеизм

Ответственность человека и его выбор в экзистенциализме

Заброшенность и свобода в экзистенциализме

Отношение к вероятностям и возможностям в действиях

Определение человеческой ценности через поступки и реальность

Трусость как результат собственных поступков

Пределы существования и универсальность проектов

Свободный выбор и зависимость от свободы других людей

Два смысла гуманизма

Экзистенциалистский гуманизм

# data[].attributes.headline
«Искание истины»: ХХ ВЕК В ИСТОРИИ КАЗАХСКОЙ ФИЛОСОФИИ

# data[].attributes.subject
«Искание истины»: ХХ ВЕК В ИСТОРИИ КАЗАХСКОЙ ФИЛОСОФИИ

# data[].attributes.body
Развитие философии в Казахстане в XX веке

Социологические исследования и философские работы о развитии социалистического общества и национальных отношениях в Казахстане в 1970-е годы

Социальные процессы, связанные с наукой и техникой, и их влияние на общество

Основные направления философских исследований в Казахстане во второй половине XX века

Философы и естествоиспытатели: сотрудничество и методологические семинары

Исследование истории философии в Казахстане и ее важность для развития философской теории

Роль казахстанских философов в изучении истории народа и развитии национального самосознания

Национальная философия казахского народа: пограничная духовная ценность и ее роль в социокультурной модернизации

Национальное самосознание и духовность в контексте модернизации общества

Необходимость трудовых усилий и перехода к авторитаризму в политической сфере для достижения модернизации в Казахстане

Исторические причины формирования особенностей казахстанского парламентаризма

Развитие гражданского общества и государственности в Казахстане

# data[].attributes.headline
Орынбеков М.С. «Предфилософия протоказахов»: «Мировоззренческие ориентиры и первоначальные категории протоказахов и их соотношение»; «Традиционные верования Протоказахов. Поклонение Тенгри, Жер-Су, Умай». А. 

# data[].attributes.subject
Орынбеков М.С. «Предфилософия протоказахов»: «Мировоззренческие ориентиры и первоначальные категории протоказахов и их соотношение»; «Традиционные верования Протоказахов. Поклонение Тенгри, Жер-Су, Умай». А. 

# data[].attributes.headline
МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ОРИЕНТИРЫ И
ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ КАТЕГОРИИ ПРОТОКАЗАХОВ И ИХ СООТНОШЕНИЕ.


# data[].attributes.subject
МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ОРИЕНТИРЫ И
ПЕРВОНАЧАЛЬНЫЕ КАТЕГОРИИ ПРОТОКАЗАХОВ И ИХ СООТНОШЕНИЕ.


# data[].attributes.body
Процессы взаимопроникновения и ассимиляции народностей в Казахстане в период сакского и усуньского времени

Развитие скотоводства и его влияние на мировоззрение населения Казахстана

Роль философии и природы в мировоззрении и жизни народов Казахстана

Эволюция мировоззрения: от приспособления к переделке природы

От природной деятельности к деятельности по преобразованию природы: эволюция мировоззрения

Роль полукочевого скотоводства в формировании мировоззренческих ориентиров у протоказахов

Роль мифологических тем и архетипов в формировании менталитета этноса

Роль бессознательного в формировании мировоззрения и поведения человека

Роль бессознательных структур в формировании национальной психологии

Культурный контекст и национальные чувства в сознании протоказахов

# data[].attributes.headline
ТРАДИЦИОННЫЕ ВЕРОВАНИЯ ПРОТОКАЗАХОВ. ПОКЛОНЕНИЕ ТЕНГРИ, ЖЕР-СУ, УМАЙ.

# data[].attributes.subject
ТРАДИЦИОННЫЕ ВЕРОВАНИЯ ПРОТОКАЗАХОВ. ПОКЛОНЕНИЕ ТЕНГРИ, ЖЕР-СУ, УМАЙ.

# data[].attributes.body
Культ неба у древних тюрков

Мировоззрение древних казахов и роль небесных объектов в нем

Взаимосвязь Тенгри и Жер-Су в казахской мифологии

# data[].attributes.headline
Хайдеггер Мартин. 

# data[].attributes.subject
Хайдеггер Мартин. 

# data[].attributes.headline
Преодоление метафизики в кн. Бытие и время. М., Республика, 1993.

# data[].attributes.subject
Преодоление метафизики в кн. Бытие и время. М., Республика, 1993.

# data[].attributes.headline
Преодоление метафизики

# data[].attributes.subject
Преодоление метафизики

# data[].attributes.body
I. Преодоление метафизики и уход ее
II. Невозможность отделаться от метафизики
III. Закат метафизики и опустошение земли
IV. Природа человека и его метафизическое представление
VI. Незавершенность гегелевской метафизики абсолютного знания
VII. Метафизика и сплошь да рядом existentia
IX. Преодоление метафизики: исторический и философский аспекты
X.  Воля к воле и господство историографического представления

# data[].attributes.body
В статье "Are book collectors real readers or just cultural snobs?" автор рассматривает вопрос о том, являются ли коллекционеры книг настоящими читателями или просто культурными снобами. Ключевые моменты статьи:

1. Коллекционеры книг могут быть разных типов, но они обычно собирают книги, чтобы показать свою любовь к литературе или чтобы показать свой социальный статус.

2. Многие коллекционеры книг фактически не читают все книги в своей коллекции, и некоторые из них никогда не прочитают.

3. Тем не менее, коллекционерство книг может быть способом сохранить культурное наследие и сохранить редкие и ценные книги для будущих поколений.

4. Некоторые люди могут использовать свою коллекцию книг как способ измерить свою интеллектуальность или образованность.

5. Однако, читатели могут также собирать книги, и это не обязательно означает, что они являются культурными снобами. Кроме того, книги могут быть собраны и для чисто практических целей, таких как сбор информации или профессиональной работы.

6. В конечном счете, важно помнить, что люди собирают книги по разным причинам, и это не обязательно делает их настоящими читателями. Однако коллекционерство книг может быть важным способом сохранения культурного наследия и истории литературы.

# data[].attributes.body
"Если вы плачете во время просмотра фильмов, это, вероятно, признак вашей эмоциональной силы"

# data[].attributes.body
Обсудить, почему плач во время просмотра фильмов свидетельствует об эмоциональном интеллекте и силе, а не о слабости

# data[].attributes.headline
Основная идея статьи

# data[].attributes.subject
Основная идея статьи

# data[].attributes.body
Плач во время просмотра фильмов является проявлением эмпатии и эмоционального интеллекта, что свидетельствует о личной силе и способности к социальному взаимодействию

# data[].attributes.headline
Аргументация

# data[].attributes.subject
Аргументация

# data[].attributes.body
Выделение окситоцина: Просмотр фильмов может вызывать выделение окситоцина, гормона, связанного с социальными связями, эмпатией и состраданием.

Проявление эмпатии: Плач во время фильмов свидетельствует о способности человека сочувствовать другим и понимать их чувства.

Эмоциональный интеллект: Плач во время фильмов связан с высоким уровнем эмоционального интеллекта, важного для лидерства, успеха и качества межличностных отношений.

Выражение собственных чувств: Плач в присутствии других людей свидетельствует о способности быть уязвимым и открытым, что в свою очередь способствует углублению отношений и взаимопонимания.

# data[].attributes.headline
Термины, категории

# data[].attributes.subject
Термины, категории

# data[].attributes.body
1. Окситоцин - гормон, связанный с социальными связями, эмпатией и состраданием.

2. Эмоциональный интеллект - способность идентифицировать и регулировать собственные эмоции, а также понимать и управлять чувствами других.

3. Эмпатия - способность понимать и разделять чувства других людей.

# data[].attributes.body
Плач во время просмотра фильмов является показателем эмоциального интеллекта и силы, а не слабости. Это свидетельствует о способности к эмпатии и социальному взаимодействию, что является ключевым фактором для успешных межличностных отношений и психологического благополучия.

# data[].attributes.attachment_caption
Our epistemic crisis is essentially ethical and so are its solutions | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
The other day, I told a friend that Knoxville is the capital of Tennessee. Five seconds and a blur of fingers later, he said: 'No, it's Nashville.'

My statement was obviously not true. But since I sincerely believed in the accuracy of what I was saying, I was nonetheless being truthful. I was mistaken, not mendacious. This distinction between truth and truthfulness is vital, but in danger of being lost in debates over 'post-truth' politics and 'fake news'.

Most of us probably inadvertently share trivial untruths quite frequently. Nowadays, there's almost always somebody, smartphone in hand, ready to set us straight. If it really matters, we'll likely take the trouble to check our facts.

The stakes of getting it wrong are much higher for the institutions of media, academia or government. So they try hard - or at least should try hard - to get things right. My Knoxville mistake wouldn't have made it into The New York Times, unless several factcheckers and copy-editors in the editorial process were negligent.

But even honest journalists and careful scholars will sometimes get things wrong. Honest mistakes are made. Once flagged, these errors will be immediately corrected and acknowledged; there might be some hard questions asked about process failures, too. But there's a very big difference between an error and a lie - and between 'fake news' and 'false news'. A fake is always false, and was intended to be. But a falsehood is not always a fake; it could simply be a mistake.

Political partisans try to blur this critical distinction. In 2018, the then US president Donald Trump and the Republican National Committee handed out 11 'Fake News Awards' to various media outlets. But most of the news items had been noted and immediately corrected and/or retracted with full explanations. They were false statements, but they were not fake.

When it comes to public health information, the stakes are higher still. When the COVID-19 pandemic hit, we all wanted instant, accurate advice on what to do and what not to do. But the virus was, as the interim name given to it reminds us, novel. Scientists were scrambling to figure out what it was, how it spread, and how to defeat it. The honest answer to many of our most urgent questions was: 'We don't know yet.' Guidance had to be given with incomplete information. Many errors were made. Some of the early advice was wrong - it turned out that masks were even more important than handwashing, and that outside was very different to indoors, and so on. Many pieces of official advice were false, but not fake. The most important question for citizens is not whether public health advice is always right, it's whether public health officials are consistently trying to get it right - and communicating what the sociologist Zeynep Tufekci called the 'the full painful truth', honestly and clearly. Trust is built on truthfulness rather than truth.

Faced with an urgent need for information, we just want the truth. In response to the question 'Which way to the emergency room?', all that really matters is the accuracy of the response. But much of the time, it's more important that a person is speaking truthfully than that they're speaking the truth, especially when the answers are not yet clear. Most of us feel very differently towards the friend who makes an honest mistake, perhaps based on inadequate information, and the one who tells a deliberate lie. And we also know that nobody can be 100 per cent right about everything 100 per cent of the time, and forgive inadvertent errors made along the way. The same should hold for our institutions.

At the end of 2020, the former US president Barack Obama told The Atlantic:

If we do not have the capacity to distinguish what's true from what's false, then by definition the marketplace of ideas doesn't work. And by definition our democracy doesn't work. We are entering into an epistemological crisis.

I think Obama is right about the epistemological crisis. But I think it goes deeper than he suggests. The problem is not simply one of being able to discern true from false. The problem is being able to discern who is even attempting to present the truth, even if they don't always succeed. The question is not 'Where is the truth?' It is: 'Who is being truthful?'

The truth of a statement can be empirically tested: that's what factcheckers are for. Various media organisations rank claims in terms of their veracity. In the US, the Washington Post project 'The Fact Checker' gives the claims of politicians a Pinocchio score from one to four; and the Poynter Institute's PolitiFact has a six-scale Truth-o-meter that goes from 'True' to 'Pants on Fire'.

But truthfulness is harder to assess, since it requires us to know what the speaker knows - to peer into their heads. Was it a lie, or an honest mistake? One way to tell is how a person reacts to evidence that their claim is false. If they continue to repeat it regardless, they're clearly not being truthful. An honest mistake made on Monday and corrected on Tuesday becomes a lie if repeated on Wednesday.

As Bernard Williams, in his prescient final book, Truth and Truthfulness: An Essay in Genealogy (2002), wrote:

if what one believed turns out to be false, it does not follow that one ought not to have believed it. What does follow is that if one recognises the falsehood, one does not carry on having the belief ...

Truth is empirical, but truthfulness is ethical. Truth is the end product; truthfulness a vital element in its production. The epistemological crisis has been blamed on populist politicians, and on technological platforms, and on profit-seeking celebrity trolls. These are all important. But the real problem is a loss of virtue, specifically the virtue of truthfulness. The epistemic crisis is an ethical crisis; and will require ethical solutions.

Making more effort often means turning to a higher-quality news source than your Facebook feed

Our patron saint in this effort could be Nathanael, who appears in the Gospel of John, and has a good claim to be the patron saint of truthfulness. When told about Jesus, he scoffed: 'Can anything good come out of Nazareth?' But Christ, knowing he had said this, exclaimed: 'Behold, an Israelite indeed, in whom is no deceit!' Christ was clearly not applauding Nathanael for the truth of his statement, but for his willingness to speak his mind - for his truthfulness.

Williams argued that truthfulness rests on two basic virtues: accuracy and sincerity. The virtue of accuracy requires that 'you do the best you can to acquire true beliefs'. This doesn't mean that we all need to try to become world experts in absolutely everything. There is, as Williams puts it, a necessary 'epistemic division of labour'. We usually trust others to know how to ensure that our drinking water is safe or how to remove our appendix. The point is to do what we can, especially with regard to more important matters, within the limits of our knowledge and competence.

Accuracy is, Williams adds, 'the virtue that encourages people to spend more effort than they might have done in trying to find the truth, and not just to accept any belief-shaped thing that comes into their head.' My friend was demonstrating this virtue when he checked my claim about Knoxville. A person who reads the public health literature on wearing a mask or taking a vaccine, rather than simply believing what their neighbour tells them, is doing the same. Making more effort can often mean nothing more than turning to a higher-quality news source than your Facebook feed for, say, election news or Covid coverage.

Having tried to get accurate information, we should then share it fully and honestly. This is the virtue of sincerity, which demands, as Williams puts it, that 'what you say reveals what you believe'. This might sound easy. But there could be circumstances in which we're tempted to hide our beliefs, or at least some portion of them, and when it will therefore take some courage to do so. Perhaps you have come to believe that it's important for everyone in your church to wear a mask during services, but most of your fellow congregants think that mask-wearing is politically correct nonsense. When the subject comes up, it might be easier, at least from a social point of view, to remain silent. But to be sincere means to speak up. If courage is sometimes required of the speaker, trust is asked of the hearer. Williams again: 'Truthfulness is a form of trustworthiness, that which relates in a particular way to speech.'

There can, of course, be occasions when it is morally justified to be more sparing, as Edmund Burke argued. 'Falsehood and delusion are allowed in no case whatever,' he wrote in Two Letters on the Proposals for Peace with the Regicide Directory in 1796. 'But, as in the exercise of all the virtues, there is an economy of truth.'

Burke stressed that 'being economical with the truth' is justified only in special circumstances. These might include the withholding of a trivial truth in order not to cause unnecessary offence; during political or international negotiations; or in cases where withholding the truth will save lives. As a general principle, being sincere means not holding out on the listener. This is why witnesses are required to swear to tell not just the truth, but the whole truth (at least the whole truth as relevant to the question at hand).

These two virtues of truthfulness - accuracy and sincerity - are most precious among those who occupy the institutions of research, teaching and communication. As Williams notes, the authority of academics is rooted in their truthfulness in both these respects: 'they take care, and they do not lie.' The same can (or at least should) be said of journalists and judges.

The point is not to disprove one claim and prove another. It is to cast doubt over all claims

These professions lie at the heart of what the writer Jonathan Rauch describes as the 'constitution of knowledge'. This constitution operates according to certain rules, in particular, the freedom to hypothesise and the responsibility to undergo review and scrutiny. As Rauch writes:

The community that follows these rules is defined by its values and practices, not by its borders, and it is by no means limited to scholars and scientists. It also includes journalism, the courts, law enforcement and the intelligence community - all evidence-based professions that require competing hypotheses to be tested and justified. Its members hold themselves and each other accountable for their errors.

Working against this constitution are the forces of what Rauch labels 'troll epistemology'. Trolls seek not the truth, but the destruction of an enemy, ideological or personal. Trolls not only fail to display the virtues of sincerity and accuracy, they work in precisely the opposite direction, deliberately offering up distorted visions of reality, based on cherrypicked information. The 2020 US election was a masterclass in troll epistemology. Trump, his lawyers and army of supporters took tiny, isolated incidents of errors or even a few cases of genuine fraud to paint an overall picture of a 'stolen election'. Trump himself cast doubt on voting machines, citing a miscount in Antrim County, Michigan. It turned out that there had, in fact, been an error - but it was an official's mistake made when setting up tabulation equipment, quickly corrected, and nothing to do with the voting machines.

Trump and his acolytes hyped up similar stories about dead people voting, or people voting twice, or votes being 'found', of poll-watchers being barred, and so on. In each case, there might have been just a microscopic germ of truth, then wildly exaggerated, and hence all counter-evidence was systematically ignored. It might seem odd to point to several different ways in which the election was stolen, rather than actually manage to prove a single one, but that's to miss the point. The point is not to disprove one claim and prove another. It is to cast doubt over all claims, to make the idea of truth itself unstable, by, as Steve Bannon put it, 'flood[ing] the zone with shit'.

There has been a catastrophic corrosion in the virtue of truthfulness, and of course many of the populist leaders and movements of recent years must take much of the blame. But there are other forces at work, many of which helped fuel populism in the first place.

Social media platforms have acted as accelerators and amplifiers of untruths, creating frictionless environments for information, misinformation and disinformation to spread rapidly. Rather than encouraging more engagement with reliable sources, organisations such as Facebook, Twitter, YouTube and others have facilitated the creation of epistemic bubbles, filled with people who mutually confirm their existing prejudices.

Social media companies are wrestling with this dilemma, since customers want clickbait (we're only human after all), which drives revenue (so providers want this even more than customers). Right now, sincerity and accuracy seem to make for unappealing bait, and so can go unclicked. The business models of these companies rely on engagement, and the kind of content that maximises engagement is of the truth-diluting rather than truth-enhancing kind, as Tufekci and others have argued. These firms are now more aggressively flagging and downgrading false or misleading content, and policing hate speech more tightly. But the problem is structural. Should they try to make money or try to make truth? They can't do both.

The virtues of truthfulness are also under pressure in university departments, think-tanks and newsrooms, perhaps in less dramatic ways but, in the long term, equally dangerous ones. Political polarisation incentivises even good people not only to pick a side, but to start cherrypicking their data to support it.

Scholars with ideological agendas can easily present data in a way that confirms their priors, even if that form of presentation isn't the most robust - or at least, is only one of many ways in which it could be presented. Let me give a concrete example. The economic condition of the middle class in the US is an important question. So, what happened to the US median income between, say, 1979 and 2014? Well, it increased by 51 per cent. Or possibly 37 per cent, 33 per cent, 30 per cent, or 7 per cent. Or maybe it fell by 8 per cent. All of these answers are correct. It just depends on which study you read, and which methodologies the various scholars chose to use.

The world is a complex place, and the search for simplicity is very often what gets us into trouble

Say you have done as Bernard Williams urges and invested some of your own precious time on this question, only to come up with all these competing answers. Frustrating, perhaps. You might well ask: 'Well, which is it?' The point is that none of them are wrong, in the sense of being false. They are simply arrived at by different methodologies.

The danger is that Left-wing scholars adopt approaches to produce a particular result, and Right-wing scholars do the opposite, and each present their findings as 'facts'. A partisan media can then amplify one of these 'facts' to suit their priors. Before you know it, people have starkly different views on the matter, and their views are based on perfectly solid research. The point here is not that we can't know anything, it's simply that the world is a complex place, and that the search for simplicity is very often what gets us into trouble. For scholars, the most important thing is to strive to present their work in a way that's as objective as possible (accuracy), and to present a range of reasonable results wherever possible, giving the fullest possible picture (sincerity).

Scholarly truthfulness is especially important when it comes to assessments of public policy. It's all too easy to construct evaluation studies in ways that produce positive results. This is understandable. Few funders, public or philanthropic, are thrilled to learn that their billion-dollar initiative failed to achieve any of its goals. The pressure then, even when it comes to well-conducted studies, is always to highlight any positive findings and downplay the disappointing ones. Rather than evidence-based policymaking, we end up with policy-based evidence-making.

In all of these cases, there's a need both for institutional and individual responsibility. Media companies, universities, think-tanks and political parties will all have to work much harder to maintain the norms of openness, fallibility and exchange that facilitate the production and dissemination of knowledge. But we can't just abdicate responsibility to institutions. This is a question of our own personal ethics too, and of our commitment to living and acting in a truthful manner.

A liberal to his bones, Williams was highly sensitive to the dangers that had accompanied the rationalist revolution of the Enlightenment, above all any attempt to order society around a scientifically grounded 'truth' about justice or human nature. That way lies tyranny. But the great gift of Enlightenment liberalism is the individual and collective striving to learn, to know more, about ourselves, each other, and the world. 'We have something to fear from Enlightenment programmes for the advance and application of truth, but a lot to cherish in its concern for truthfulness,' he wrote.

The blame for our epistemic crisis has been laid at the door of politicians, scholars and journalists, and the organisations they inhabit. And there's plenty of blame to go around. But if Williams is right, and I think he is, then the root of our problem is ethical. The solution is for us to do better, to be better. Certainly, being truthful is a hard task. But without it, free societies cannot function. And nobody said freedom was easy.

# data[].attributes.attachment_link.title
Our epistemic crisis is essentially ethical and so are its solutions | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
The other day, I told a friend that Knoxville is the capital of Tennessee. Five seconds and a blur of fingers later, he said: 'No, it's Nashville.' My statement was obviously not true. But since I sincerely believed in the accuracy of what I was saying, I was nonetheless being truthful.

# data[].attributes.body
Ложь и честные ошибки

# data[].attributes.body
Обсудить проблему искажения истины и недостоверности знаний в современном обществе, а также предложить пути решения этой проблемы.

# data[].attributes.headline
Основная идея статьи

# data[].attributes.subject
Основная идея статьи

# data[].attributes.body
Снижение уровня искренности и точности информации в науке, политике и обществе приводит к эпистемическому кризису и угрожает функционированию свободных обществ.

# data[].attributes.headline
Аргументация

# data[].attributes.subject
Аргументация

# data[].attributes.body
1. Эпистемический кризис, характеризующийся ослаблением доверия к информации и распространением неправдивых утверждений, представляет собой проблему этического характера.

2. Отсутствие искренности и точности в представлении информации ослабляет демократию и свободное общество.

3. Соблюдение этических принципов искренности и точности способствует укреплению демократии, международных отношений и созданию более разумного и осведомленного общества.

4. Индивидуальная и коллективная ответственность за соблюдение этических принципов играет важную роль в преодолении кризиса.

# data[].attributes.headline
Термины, категории

# data[].attributes.subject
Термины, категории

# data[].attributes.body
1. Эпистемический кризис – кризис познания, связанный с распространением недостоверных знаний и информации.

2. Тролльская эпистемология – стратегия подрыва доверия к источникам информации и затруднения поиска истины.

3. Эпистемические пузыри – группы людей, подтверждающих свои существующие предубеждения друг с другом, изолированные от альтернативных точек зрения.

# data[].attributes.body
Решение проблемы эпистемического кризиса лежит в сфере этики и предполагает как институциональную, так и индивидуальную ответственность. Важно стремиться к искренности и точности в научных исследованиях, политике и обществе, чтобы поддерживать нормы открытости, признания ошибок и взаимодействия.

# data[].attributes.headline
ДИАЛЕКТИКА КАК ТЕОРИЯ И КАК МЕТОД

# data[].attributes.subject
ДИАЛЕКТИКА КАК ТЕОРИЯ И КАК МЕТОД

# data[].attributes.body
1 абзац - Диалектический метод: развитие, противоречия и целостность
2 абзац - Сравнение диалектического и метафизического методов познания
3 абзац - Теоретическая основа классического диалектического метода
4 абзац - Современная нелинейная диалектика и ее особенности

# data[].attributes.headline
15.1 АНТИЧНАЯ СУБЪЕКТИВНАЯ ДИАЛЕКТИКА

# data[].attributes.subject
15.1 АНТИЧНАЯ СУБЪЕКТИВНАЯ ДИАЛЕКТИКА

# data[].attributes.body
1 абзац - Зенон Элейский и начало диалектики
2 абзац - Апории Зенона Элейского и обоснование тезиса единства бытия
3 абзац - Зеноновские апории и проблема познания движения в современной философии
4 абзац - Столкновение реальности и логики в аргументах Зенона Элейского
5 абзац - Апория 'Стрела': движение и покой
6 абзац - Аргумент Зенона о летящей стреле и парадокс Ахилла и черепахи
7 абзац - Интерпретации и опровержения аргументации Зенона: математические, логические, физические и философские подходы
8 абзац - Связь между различными подходами к аргументации Зенона и проблемой непрерывности и дискретности движения
9 абзац - Развитие античной диалектики: переход к антропологическому перевороту и использование софистами диалектических приемов

# data[].attributes.headline
Вопросы и задания:

# data[].attributes.subject
Вопросы и задания:

# data[].attributes.body
1. Софисты преследовали пять целей:

обучение элоквенции и риторике для достижения успеха в политике и судебных процессах;

учение мудрости и нравственности;

развитие логического мышления и диалектических приемов для убеждения в споре и опровержения противника;

учение искусства вопросительного метода, чтобы выявить слабые места у противника и убедить его в своей правоте;

достижение эмоционального воздействия на слушателей для получения публичной поддержки.

Для достижения каждой из этих целей софисты использовали различные диалектические приемы. Например, для обучения элоквенции и риторике они использовали тренировку произношения, мимику, жестикуляцию и другие техники, которые могли увеличить эффективность выступлений. Для достижения цели развития логического мышления и диалектических приемов они использовали методы опровержения и доказательства, а также изучали логику и риторику. Чтобы достигнуть цели учения искусства вопросительного метода, они изучали манеру задавать вопросы и умение приводить примеры. Для достижения эмоционального воздействия на слушателей они использовали эффектные приемы, такие как переход на личности, апелляции к чувствам и другие.

2.  Примером логической ошибки, используемой софистами первого рода, может служить софизм «Река в которую нельзя дважды войти». Этот софизм основан на двусмысленности слова «река»: в одном случае это может быть физический объект, а в другом - концептуальное понятие. В данном случае софист игнорирует тот факт, что дважды можно войти не только в физическую реку, но и в концептуальную реку, например, в реку времени или истории. Таким образом, софист использует двусмысленность слова, чтобы обмануть своего оппонента и заставить его принять ложное утверждение.

# data[].attributes.headline
Аристотель «О софистических опровержениях»

# data[].attributes.subject
Аристотель «О софистических опровержениях»

# data[].attributes.body
1 абзац - Различные способы достижения видимости опровержения, ложи и несогласующихся с общепринятым суждений
2 абзац - Примеры софизмов, использованных для достижения цели опровержения
3 абзац - Примеры софизмов, использованных для достижения цели погрешности в речи
4 абзац - Примеры софизмов, использованных для достижения цели принуждения собеседника к пустословию

# data[].attributes.headline
Сократ и его «субъективная диалектика»

# data[].attributes.subject
Сократ и его «субъективная диалектика»

# data[].attributes.headline
Вопросы и задания:

# data[].attributes.subject
Вопросы и задания:

# data[].attributes.body
1. Диалектика в понимании Сократа – это метод разговора, основанный на вопросах и ответах, который направлен на поиск истины и раскрытие знаний, скрытых внутри человека. Она называется субъективной, так как фокусируется на внутреннем мире человека и его моральных ценностях.

2. Конечной целью диалектических рассуждений Сократа является раскрытие вечных нравственных понятий в душе человека и приведение его к следованию этим понятиям. Это должно привести к улучшению общества и счастью человека.

3. Ирония Сократа – это метод общения, который заключается в задавании вопросов, на которые собеседник не может дать правильный ответ, или в высказывании недопонимания, чтобы вызвать у человека сомнения в своих знаниях. Ее основное отличие от обычной иронии заключается в том, что цель иронии Сократа не в том, чтобы унизить или оскорбить собеседника, а в том, чтобы помочь ему осознать свои ошибки и недостатки.

4. Философский смысл сократовской иронии заключается в том, чтобы показать, что наши знания ограничены и что мы не можем считать себя экспертами во всех областях. Это приводит к осознанию необходимости поиска истины и знаний и к смирению перед высшим знанием.

5. Основное отличие между софистикой и «субъективной диалектикой» Сократа заключается в целях и методах. Софисты использовали диалектические приемы для достижения личных интересов, таких как победа в споре, в то время как Сократ использовал диалектику, чтобы раскрыть истину и помочь людям осознать свои недостатки и ошибки. Кроме того, софисты использовали аргументы и уловки, чтобы убедить людей в своих идеях, тогда как Сократ использовал вопросы, чтобы помочь людям самим найти ответы и истины.