# data[].attributes.headline
Проанализировав его 

# data[].attributes.body
Проанализировав его философию и его возможную реакцию на нашу действительность можно с уверенностью сказать, что мы сейчас находимся на самом тяжелом этапе человеческого развития, где человек вроде и приобрел свои права, однако стал таким объектом, которым не был за всю историю

# data[].attributes.attachment_link.title
Что бы Ницше подумал об обществе 21 века? [Academy of Ideas]

# data[].attributes.headline
Работа современного философа Жана Бодрийяра

# data[].attributes.subject
Работа современного философа Жана Бодрийяра

# data[].attributes.body
В этой работе отражено более яркое представление того как сильно наше общество прогнило. Познакомившись с работой данного философа можно с уверенностью сказать, что наша жизнь сильно отличается от возвышенной античности и стала гораздо ближе к тем самым свалкам,где скапливается весь мусором с затворок вселенной

# data[].attributes.headline
Эпоха массовой культ

# data[].attributes.body
Эпоха массовой культуры, иллюзия уникальности каждой личности, вот как выделяют нашу с вами цивилазацию

# data[].attributes.attachment_link.title
МИР НЕ ТАКИХ, КАК ВСЕ

# data[].attributes.headline
Вот человек перестал

# data[].attributes.body
Вот человек перестал выживать, перестал страдать от первичных потребностей,вроде бы эдем, перед нами все есть, все пути открыты. Тем не менее человек стал еще более несчастен, теперь ничего не может радовать мыслящего человека, тленность бытья, вот проблема современного человека

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Молодой ученый

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Философия сегодняшнего дня - это философия XXI столетия. Наш век считается продолжением стремительного научно-технического прогресса и революционных подходов во всех областях жизни, начатых еще в прошлом столетии. С момента первого полета человека в космос и до сегодняшнего дня человечество находится в непрерывном интеллектуальном, культурном, социальном и технологическом развитии. Ученые ставят многочисленные эксперименты, изобретают новые технологии, облегчающие жизнь человека. Психологи и социологи со всего мира рассматривают как преимущества, так и недостатки роста и развития человечества в техническом плане. Обильные предложения товаров и услуг на внешнем и внутреннем рынке способствовали как расширению территорий и установлению новых контактов, так и открыли человечеству новые горизонты развития его возможностей. При этом все чаще отмечаются такие негативные аспекты, как чрезмерное потребление, повышенный спрос на материальные блага и комфорт, падение спроса на духовное развитие. Морально-нравственные ориентиры изменяются, и кажется, что места философским проблемам в мире потребления и развития технологий нет [7].

Можно ли считать философию наукой, которая была актуальна лишь во времена Канта, Гегеля и других представителей классической немецкой школы философии или же она остается актуальной и сегодня? Такой вопрос стоит рассматривать с как с позиции мировоззрения современного человека, так и с позиции самого понятия философии. Данную науку классифицируют как нематериальную, и потому речь в ней идет не о роли и значении "предметного" благополучия. Слово философия переводится как "любовь к мудрости". Мудрость - это то, что приобретает человек, пройдя через определенный жизненный опыт и испытания. Мудрость не трактуется как доступная всем универсальная ценность, мудрость возможна лишь в том случае, если человек изначально стремится к ней. Для определения своего места (топоса) относительно философского процесса современности, важно учитывать характеристики дискурсивного пространства философии и уметь выражать свою позицию, точку зрения, топос мысли [2].

В различные периоды своего развития человечество стремилось к познанию и совершенствованию как своего образа жизни, так и своего внутреннего мира. Если материальные блага определялись как фундамент жизни, то духовные ценности являлись проблемой морально-нравственного развития, этики и философии. Понятие философии соотносится с понятием мировоззрения, мудрости, жизненной позиции, образа мысли. Согласно общепринятому определению, философия - одна из форм общественного сознания - наука о наиболее общих законах развития природы, общества и мышления. Во многом философия занимается проблемами и вопросами бытия человека, смыслом этого бытия, назначением, анализом и оценкой непредметных явлений и событий. Из одной эпохи в другую переходили общие понятия и постулаты философии, считающиеся образцом совершенства духа, гармонии разума и тела. Такие философские течения, как постмодерн, постмарксизм, гендерная философия, глобализм, обладают всеми чертами, которые объединяют в себе тенденции развития человечества, перемену взглядов, принципов и приоритетов своего благосостояния. Некоторые исследователи говорят даже о своеобразном "забвении присутствия", которое является синдромом современного состояния мыслящего субъекта [3]. В этом смысле многообразие философских направлений современности может только помешать поиску уникальности и идентичности человека.

Если классическая немецкая и другие философии опирались на поиски взаимосвязи сознания, бытия, потребностей, моральных принципов, то современная философия стремится разрешать проблемы "перенасытившихся" избыточным комфортом и количеством предлагаемых современным миром услуг, проблемы, связанные с новым мышлением, диаметрально противоположным мышлению предков. Кроме того, проблема философии также связана с дисбалансом и дисгармонией, вызванной у человека искусственно навязанными требованиями экономики, политики, социума. Прежние философские школы рассматривали человека в его среде обитания, воспринимая его как индивидуума, которому присущи как черты психической эволюции, так и деградации. Сегодня в духе постмодернизма говорят лишь о множестве жанров философствования, стилей мышления, способов текстопорождения [6]. Философия теперь существует не как реальная практика преобразования окружающего мира, но лишь в качестве совокупности текстов, множество которых требует упорядочения и выбора способа чтения [5].

Мир стал другим - об этом говорят все средства передачи информации, явления природы и события в жизни социума на всей планете, видоизменения которой необратимы по ряду причин. От плуга и мотыги мы перешли к компьютерной технике, телефонам, телевизорам и другим предметам, назначение которых - экономия отсутствующего времени. Экономию отсутствующего времени можно понимать как вихрь скоротечных событий, которые не дают человеку ни секунды на самосозерцание и осмысление происходящего. Таким к нам пришло XXI столетие. Современные технологии философского мышления носят ярко выраженный "гипертекстовый" характер, поскольку предполагают нелинейную, ризоматическую структуру организации знания [1]. Наступила эпоха феноменально быстрого течения времени, сумасшедших потрясений и космической скорости инновации. Сегодня человечество страдает от переизбытка информации и недостатка времени. Обилие возможностей привело к замкнутости и растерянности многих индивидуумов, что является серьезной психологической и философской проблемой нашего века.

Двадцатое столетие ознаменовалось двумя страшными Мировыми Войнами, наследство которых досталось нам сегодня. В период войны человек проявляет свои качества в полном мире, и вновь проблема самого человека становится главенствующей. Если раньше философия говорила о том, что есть человек, то сегодня философия рассуждает с позиции соотношения человека и техники. Как техника влияет на человека и человек на технику? Главным вопросом становится доминирование одного над другим. Какое доминирование актуальнее? Можно ли сказать, что философия человека-творца на сегодняшний момент превращается в философию человека-раба? Раба собственных творений? Отчасти это так, потому что, если взглянуть вокруг, можно наблюдать зависимость людей от научно-технического прогресса абсолютно в каждой сфере его деятельности.

Философские проблемы двадцать первого столетия заключаются в поиске человека и его личности в сетях Всемирной Паутины, которая опутала земной шар с целью предоставлять информацию, и при этом забирать в свои сети ежеминутно все больше людей. Так же стоит подчеркнуть, что массовое потребление товаров и услуг привели к затруднениям при ответе на вопрос: "Зачем?" Мы все же можем наблюдать некоторые аспекты философии прошлых веков - вопросы религии, самореализации, духовных исканий. Сегодня религия для многих людей остается источником умиротворения, успокоения и надежности, и актуальность свою не теряет, хотя все больше скептиков и атеистов возникает на фоне стремительно развивающейся науки, доказывающей тезисы и теоремы от противного. Философия находится в затруднительном положении, стремясь найти человека в том, в чем искала его раньше - среде обитания человека-познавателя, человека-искателя. Сегодняшняя гипертрофированная форма познания во многом наносит вред, так как понятийная сфера трактуется зачастую неверно ввиду многообразия ее определений. Это многообразие вызвано обилием доступной информации, которая не усваивается головным мозгом в полной мере, или сжимается до очень конспектированной формы [См. 7].

Требования к личности двадцать первого столетия настолько высоки, что теперь философии необходимо разрешить еще одну проблему - дисгармонию естественного стремления человека к комфортному выполнению своих изначальных природных функций (деторождение, построение семьи, охрана здоровья) и искусственных принципов успешной жизни (многочасовая работа, деньги, карьера, потребление). На фоне данного дисбаланса человек теряет ориентиры - требования к нему настолько высоки, что соответствовать им становится очень трудно. Нарушены традиции философии, заложенные еще в XIX столетии, учеными России и Европы - человека и природа как единое целое.

В двадцать первом веке философия рынка доминирует над другими философиями в силу глобального экономического развития, периодически обращающегося в кризис. Рэй Брэдбери, известный американский писатель-антиутопист, говорил о том, что все мечты заканчиваются падением доллара на бирже. Человека периодически выводят из строя понятия девальвация, рост, деноминация, кризис. Сосредоточившись на контроле финансового состояния, человек забывает о том, что духовное развитие не менее важно. Философия сталкивается лицом к лицу с деморализацией человека на фоне информационной войны, блокады, цель которых - столкновение интересов, идеологий, истребление невыгодных мировому сообществу точек зрения.

Таким образом, можно сделать вывод, что духовные и философские проблемы двадцать первого столетия на фоне развития человечества в техническом, научном и экономическом плане во многом связаны с психологическим и психическим состоянием и общим настроением мирового сообщества, завышенным требованиям к личности, сложности осуществления выбора и реализации поставленных целей на фоне информационного перегруза, избыточности товаров и услуг, направленных на человека как на потребителя и источника финансовых средств. Философия актуализируется в рамках тех прав и свобод, которые имеет человек на сегодняшний день. Задачи, которые должна поставить перед собой философия XXI столетия, могут быть заключены в поиске решении проблемы психологического дискомфорта человека, попытке обратить его вновь к природным корням, отставив на задний план классический стиль урбанистической жизни, в которой человек скрывается от собственного предназначения. Общество должно создать такие условия жизни, при которых будет соблюдаться баланс духовного и материального, и все нематериальное будет расцениваться как часть личности человека, иметь равноценное значение, поддерживаться и поощряться философскими учениями двадцать первого столетия [4].

Литература:

1. Еникеев А. А. Гипертекст в пространстве современного социально-гуманитарного дискурса: проблема философского обоснования // Гипертекст как объект лингвистического исследования: Материалы Всероссийской научно-практической конференции с международным участием. - Самара: ПГСГА, 2010, с.43-46.

2. Еникеев А. А. Методология топологической аналитики в социально-гуманитарном дискурсе ХХ века (Исторический экскурс и постановка проблемы) // Культурная жизнь Юга России № 3(54), 2014, с.34-36.

3. Еникеев А. А. Забвение присутствия как проблема современных исследований в социально-гуманитарных науках // Модернизация гуманитарного и художественного образования: инновационные стратегии развития. Материалы Международной научно-практической конференции. Ч.1. - Краснодар: КГУКИ, 2014, с.198-203.

4. Трансгуманизм и контуры будущего человечества / А. А. Еникеев, Д. И. Шевченко // Молодой ученый: Вызовы и перспективы: сборник статей по материалам IX Международной научно-практической конференции. - № 7(9). - М., Изд. "Интернаука", 2016, с.332-336.

5. Еникеев А. А. Хрестоматия как жанр философского текста: проблема выбора чтения / А. А. Еникеев, Д. О. Баранов // Научная дискуссия: вопросы социологии, политологии, философии, истории: сборник статей по материалам XLIX Международной научно-практической конференции. - № 4(44). - М.: Изд. "Интернаука", 2016, с.62-67.

6. Многообразие жанров философского дискурса. Коллективная монография. Учебное пособие / под ред. д.ф.н., проф. Плотникова В. И. - Екатеринбург: Российское философское общество; Межвузовский центр проблем непрерывного гуманитарного образования при Уральском государственном университете им. А. М. Горького; Банк культурной информации, 2001. - 276с.

7. Философия, вера, духовность: истоки, позиция и тенденции развития: монография / под общей ред. проф. О. И. Кирикова. - Книга 15. - Воронеж: ВГПУ, 2008. - 485с.

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
духовное развитие

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
мировое сообщество

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
отсутствующее время

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
среда обитания

# data[].attributes.attachment_link.keywords[]
философия xxi столетия

# data[].attributes.attachment_link.title
Актуальные философские проблемы XXI века: открытое будущее человечества

# data[].attributes.attachment_link.description
Философия сегодняшнего дня - это философия XXI столетия. Наш век считается продолжением стремительного научно-технического прогресса и революционных подходов во всех областях жизни, начатых еще в прошлом столетии. С момента первого полета человека в космос и до сегодняшнего дня человечество находится в непрерывном интеллектуальном, культурном, социальном и технологическом развитии.

# data[].attributes.headline
Древо знаний не есть древо жизни

# data[].attributes.subject
Древо знаний не есть древо жизни

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
В ходе развития науки в последней трети XX в. были выявлены основания для создания новой научной картины мира - эволюционно-синергетической. Ее фундамент составляют принципы развития и системности. Теоретический каркас этой картины мира определяют теории самоорганизации (синергетика) и систем (системология), а также информационный подход, в рамках которого информация понимается как атрибут материи наряду с движением, пространством и временем.

Основные черты эволюционно-синергетической картины мира.

1. Р азвитие рассматривается как универсальный (осуществляющийся везде и всегда) и глобальный (охватывающий все и вся) процесс. Это находит свое выражение в развитии концепции универсального (глобального) эволюционизма.

2. Р азвитиетрактуется как самодетерминированный нелинейный процесс самоорганизации нестационарных (неустановившийся; переносной, движущийся, ходовой, передвижной, мобильный, подвижный, ходячий, переносный, эволюционирующий, перемещающийся) открытых систем. Такое понимание процессов развития исходит из синергетики.
Противоположностью линейного подхода, к, анализу социальных процессов является нелинейный, признающий развитие общественных процессов как путь взлетов и падений, кризисов и преодоления этих-кризисов, как путь колебательный, волнообразный; циклический.
3. Фундаментальная согласованность основных законов и свойств Вселенной с существованием в ней жизни и разума.
Ключевые характеристики современной философской науки.
Во-первых, принцип развития (эволюции) получил статус фундаментальной мировоззренческой и методологической константы.

Во-вторых, целостность, а следовательно, системность Метагалактики(часть Вселенной, доступная современным астрономическим методам исследований), что образует универсальность процессов развития.

Р азвитие трактуется как нелинейный, вероятностный и необратимый процесс, характеризующийся относительной непредсказуемостью результата. В силу указанных обстоятельств прогнозирование как необходимый элемент философского и научного знания в настоящее время воплощается в форме построения возможных миров, представляющих собой набор предполагаемых будущих состояний того или иного объекта.

В-третьих, современная наука становится человекоразмерной. Человеческое бытие рассматривается как эндогенная(вызванный внутренними факторами, появившийся в силу внутренних причин) форма бытия по отношению к миру в целом и к природе. Краткая формулировка антропного принципа следующая: "Мир таков, потому что существует человек".

Действительно, в известной нам области мира - нашей Вселенной - основные параметры ее существования согласованы настолько "ювелирно", что только при этом наборе фундаментальных характеристик возможно появление и развитие жизни, тем более разумной. Так что человек не есть случайное явление. Он есть результат направленного мирового процесса самоорганизации.

В свою очередь неустойчивость мира основана на неопределенности, имеющей место в микромире. Отсюда вытекает вывод о том, что неопределенность есть атрибутивная черта объективного мира.

Еще один аспект антропного принципа обнаруживает себя в процессе осмысления цивилизационного кризиса. Здесь на первый план выходит обратная сторона антропного принципа: "Существование человека во Вселенной возможно потому, что она такая, какая есть". Это означает, что есть предел способов и степени преобразования человеком окружающего его мира. Сегодня, как никогда, эти пределы буквально ощутимы. Всякая экологическая проблема и есть зримое выражение этих пределов.

В-четвертых, в современной науке стало распространенным исходящее из синергетики представление о том, что эволюционные процессы протекают в форме самоорганизации сложных систем. Синергетические исследования возникли в конце 70-х гг. XX в. в результате открытия способностей неживых систем сохранять свою упорядоченность и переходить от менее упорядоченного состояния к более упорядоченному, например при образовании турбулентных потоков. До этого такие способности приписывались только социальным и живым системам. Другими словами, так же как в обществе и живой природе, в неживом происходят процессы самоорганизации.

В-пятых, современная наука характеризуется междисциплинарностью, представляющей собой суммарную тенденцию, детерминированную первыми четырьмя характеристиками. Именно интенсификация этой характеристики в последующем развитии современной науки может стать центральным условием построения единой картины мира, в которой синтезированы научные представления о трех основных сферах универсума - неживой природе, органическом мире и обществе.

Таким образом, следует ожидать, что в философии XXI в. доминирующей станет парадигма, основу которой будут составлять универсальные законы эволюции и самоорганизации, инвариантные к любому уровню организации реальности (физической, химической, геологической, биологической, социальной и т.д.).
Актуальные философские проблемы XXI века

Проблема войны и мира

Столкновение модернистской (рационализм, урбанизация, "искусство для искусства") и традиционалистской систем ценностей

Имущественная дифференциация

Переход от индустриального к информационному обществу

Этические проблемы:

проблема авторства научных открытий, компетентности и фальсификации научных открытий. В научном сообществе принято устанавливать достаточно жесткие санкции за совершение подобных актов.

Особое значение имеет проблема одержимости ученого, когда он, интенсивно занимаясь научной деятельностью, отрывается от реального мира и превращается в подобие робота.

В сферу этики науки попадают и проблемы бытия ученых. Т. Парсонс особо отмечал необходимость адекватных взаимообменов с обществом. Ученый ответствен лишь за достоверность предлагаемых знаний, а не за последствия их практического применения. Создание атомной бомбы, а также новейших смертоносных видов вооружения, заставляет считать приоритетными и первостепенными задачи гуманитарного контроля над наукой.

Этические проблемы, проистекающие из области биологии, указывают на опасность абсолютизирования биологизаторских тенденций, в рамках которых признаются врожденными многие отрицательные черты человека - насилие, агрессия, угроза, вражда, войны, а также стремление к карьерному росту, лидерству, инстинкт власти и пр.

В области генетики проблемными оказались вопросы о влиянии различий полов на умственную деятельность, генетические и интеллектуальные различия между расами и народностями, проявления расизма и геноцида.

На стыке биологии и медицины возникли проблемы биоэтики. Некоторые из них вызваны отношением к пациенту только как к объекту исследования или медицинской практики.

Особое место занимают этические проблемы, обусловленные увеличением технизации медицины и появлением принципиально новых медицинских технологий и препаратов, которые расширяют возможности воздействия на человека. В настоящее время вырабатываются основные критерии, допускающие экспериментирование на человеке.

Проблемы науки и бизнеса, которая ведет к коммерциализации взаимодействия.

Генная инженерия.

Проблемы манипуляции над человеческой психикой, воздействия на человеческий мозг составляют особую группу проблем.

﻿

# data[].attributes.attachment_link.title
Актуальные философские проблемы XXI века

# data[].attributes.attachment_link.description
В ходе развития науки в последней трети XX в. были выявлены основания для создания новой научной картины мира - эволюционно-синергетической. Ее фундамент составляют принципы развития и системности. Теоретический каркас этой картины мира определяют теории самоорганизации (синергетика) и систем (системология), а также информационный подход, в рамках которого информация понимается как атрибут материи наряду с движением, пространством и временем.

# data[].attributes.headline
Именно благодаря дан

# data[].attributes.body
Именно благодаря данному курсу, вы сможете разобраться чуть больше с тем, как устроен мир и как вам не упасть в бездну из которой вы будете видеть лишь два красных ее глаза.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
A Free Podcast Dedicated To Sharing The Ideas That Shaped Our World!

Beginner friendly if listened to in order! For anyone interested in an educational podcast about philosophy where you don't need to be a graduate-level philosopher to understand it. In chronological order, the thinkers and ideas that forged the world we live in are broken down and explained.

# data[].attributes.attachment_link.description
Listen to Philosophize This! on Spotify. A Free Podcast Dedicated To Sharing The Ideas That Shaped Our World! Beginner friendly if listened to in order! For anyone interested in an educational podcast about philosophy where you don't need to be a graduate-level philosopher to understand it.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Лекции Артемия Магуна о том, как европейская философия осмысляет одну из главных ценностей мира, а также история философских афоризмов, таблица о философии Просвещения и философские песни о любви

Расшифровка

Любовь сегодня является одной из главных ценностей человеческой жизни, культуры, она в центре наших общественных проблем. Наряду с публичным успехом или, скажем, богатством, к которому мы тоже стремимся, любовь, как считается, наполняет смыслом личную жизнь человека. Любви ищут, от неудовлетворенной любви страдают, любовь подвергают испытаниям и так далее. Причем у этого феномена есть выраженный гендерный перекос. Любовь (особенно в патриархальных, традиционалистских обществах) видится как сфера самоутверждения женщин. И часто для самих женщин любовь - это такая форма самореализации, особенно там, где для них затруднены публичные каналы самоутверждения. И, соответственно, такой важнейший институт, как семья, как считается, держится на любви как на такой аффективной базе. Соответственно, поскольку она аффективная, она рождает и напряжение, ведь любовь - это непростая страсть, непростая эмоция.

Надо сказать, что современный феминизм, с одной стороны, пытается преодолеть эту привязку гендера к любви; первые волны феминизма старались минимизировать эти разговоры, перевести сферу самоутверждения женщин в публичную плоскость. Сегодня многие феминисты задумываются о том, как переосмыслить любовь, как сделать ее более свободной, как сделать роль женщины в ней более активной, но тем не менее сохранить ее как важнейшую для женщины ценность.

Это такое введение со стороны нашей повседневной жизни, со стороны социологии. Из него уже ясно, что под любовью мы понимаем не половой акт, упаси господи, или даже сожительство двух и более людей, но понимаем некий нематериальный аффективный довесок, в котором никогда нельзя быть до конца уверенным. Поэтому жизнь в любви (как в нашем обществе, так, в общем-то, и в обществах прошлого) - это всегда вопросы "Люблю ли я?", "Любят ли меня?". Здесь никогда нет уверенности.

Почему так? Согласитесь, что в этой нашей системе ценностей частной жизни, в ее сосредоточенности на вот этом ускользающем аффекте любви есть как минимум что-то странное. И это странное сделало любовь ключевым философским и теологическим понятием западной интеллектуальной истории. В принципе, почти все философы в этой истории соглашались, что любовь есть похвальное, даже обычно вполне разумное стремление к добру, симпатия к другому человеку, влечение вообще к какой-то общественной жизни. Но почему все-таки для нас так важно избирательное стремление к одному индивиду и мы это стремление называем любовью? Ну хорошо, может быть, не к одному, может быть, к нескольким. Как правило, у каждого из нас несколько таких индивидов в течение жизни, но тем не менее это чувство избирательно. В любви есть вот это индивидуальное начало, и оно тоже нуждается в некотором объяснении. Если симпатия к другим людям - это однозначно что-то хорошее, то, как мы увидим, стремление к одному человеку может быть, наоборот, разрушительным для всего остального.

Симпатия - это прекрасно, но зачем обязательно испытывать страсть? Зачем стулья ломать? И, более того, почему для этой ломки стульев выбрана прежде всего половая страсть? Почему в нашей цивилизации так проблематично и так сверхценно удовлетворение этой, конечно, очень важной, но лишь одной из физиологических наших потребностей?

Эти вопросы, я думаю, себе задавал каждый, и, чтобы на них ответить, я вас приглашаю обратиться к интеллектуальной истории, к философии и с этой точки зрения разобраться, почему же любовь стала таким центром, важным для нашей культуры.

Вообще, термин "любовь" - не единственное слово для обозначения самого феномена, о котором мы говорим. Это понятие на редкость богато всякими синонимами, которые его обозначают. Я бы сказал, тут десятки близких между собой слов, которые относятся к любви. В нашем языке - "любовь", "симпатия", "дружба", "страсть". У древних греков, с которых, в общем-то, начинается наша системная интеллектуальная история, тоже было много слов, но прежде всего они различали "эрос" и "филию". Слово "эрос" означает, как можно догадаться, прежде всего половую любовь, но как раз не обязательно избирательную. Стихия эроса охватывает, в общем-то, всех. Мы знаем о боге Дионисе и о дионисийских празднествах. Собственно, богиня эроса - это Афродита, ей тоже были посвящены различные мистические культы. Эрос был очень важен для древних греков. Но, кроме того, у них было слово "филия", которое тоже нам хорошо знакомо, но входит в разные слова типа "филология", "философия", то есть, как ни странно, связано с наукой или с хобби (например, "филателия"). Но есть, скажем, и зоофилия, то есть половой аспект снова возникает. Но по-гречески "филия" - это все-таки было что-то не такое фундаментальное, тяжелое, как эрос, это более спокойное чувство, которое связывало людей. И было еще одно слово, которое потом приобретает значимость, - это слово "агапэ", которое означает, грубо говоря, более духовное, душевное отношение к другому человеку, иногда даже поклонение вышестоящему.

Наш русский корень "люб" отсылает к похвале, к словесной формуле принятия, то есть прежде всего ты говоришь: "Я тебя люблю". Вокруг этих слов вертится, собственно, сам феномен, и в языке это очень видно. Не только в русском: в немецком тот же самый корень. И в то же время в использовании этого слова есть элемент воли. Любовь - это то, что ты выбрал. Здесь есть момент произвола, отсюда слово "любой". Любой - это тот, кого мы произвольно любим, предпочитаем, и, в принципе, могли бы любить кого-то другого. Вот этот момент выбора, избирательности - он в русском слове "любовь" есть, в отличие от некоторых других языков. Шире говоря, в нем не только похвала или поклонение богам, но и свобода, некоторая бурная стихия, которая не призвана отчитываться нам же о своих выборах, а превосходит свои случайные объекты. То есть, поскольку любовь выбирает любого, в общем-то, понятно, что любовь важнее, чем тот, кого мы выбрали. Это, как мы знаем по опыту, часто действительно так.

Любовь - это с самого начала, конечно, страсть, аффект, passio, то есть пассивное переживание. Сама ценность вообще какой-либо страсти далеко не бесспорна. И были в истории периоды рационализма, когда любая страсть ставилась под вопрос как что-то, что мешает нашему разуму и свободной воле. Это и стоицизм, например, в Древней Греции; в XVII веке - это классицизм (например, известная французская драма - Расина, Корнеля, где речь идет, в частности, об обуздании чувств). Это немецкая ситуация времен Канта или известное всем викторианство XIX века. То есть вообще довольно часто люди не только любовь, но и всю излишне сильную эмоциональную жизнь стараются минимизировать. Но это довольно сложно сделать. И при этом как раз любовь в ее очищенном, более возвышенном виде даже в эти периоды была более-менее приемлемой.

И далеко не во все периоды западная культура была столь пуританской. В начале истории философии древнегреческий философ Платон, основатель философии как дисциплины, прославился своим учением о сверхчувственных, внечувственных истинах, о бессмертной душе, о морали, которая должна быть для человека его внутренней сущностью. Поэтому в вульгарной мифологии возникло представление о некой платонической, якобы не физиологической любви. Все слышали, наверное: "платоническая любовь". Но этот термин никакого отношения к учению Платона как раз не имеет. Потому что Платон очень много в своих "Диалогах" пишет как раз о телесной любви, половой. Не говоря уж о том, что эта практика была вообще достаточно общепринятой. Школа Сократа и потом Платона была во многом построена на гомосексуальной эротике. Конечно, сама по себе эротика была недостаточна и даже мешала постижению научной истины. Однако Платон говорит, что в какой-то момент любовь, страсть все равно необходима для того, чтобы воспарить к возвышенным истинам. Так, например, в диалоге Платона "Федр" Сократ и его современник, крупный ритор Лисий, соревнуются в похвалах Эросу. И оказывается, что Эрос двояк: один конь Эроса везет нас вниз, в сферу тяжелой материальной любви, нежности к вещам, а другой поднимает ввысь, наоборот, отталкивается от материи и подпрыгивает к небесным ярким, кристальным очертаниям мира как мира форм. Но и то и другое своего рода любовь. Без страсти, без любви, говорит Платон, ты не перейдешь в сферу бесстрастного, в сферу сугубо очевидного и разумного. В этом есть такой парадокс, то, что мы бы сегодня назвали диалектикой.

В другом диалоге Платона, "Пир", героиня Диотима рассказывает целый миф о том, как людей разделили на две половинки и эти половинки (мужчина и женщина, например) стремятся вновь объединиться, отсюда - любовь. То есть любовь - это страсть к восстановлению единства, которое уже когда-то было. Это дух всеобщего единения. И за этим единением, конечно, стоит опять же не только половая любовь (половая любовь в данном случае - это символ), а единое как таковое, единство как метафизический принцип. И это так и останется в западной философии: любовь будет пониматься как страсть к единству. А единство - это один из высших метафизических принципов на протяжении всей нашей интеллектуальной истории, основной метафизический принцип научного мышления вообще. Потому что, чтобы что-то понять, нужно это прежде всего собрать воедино. При этом любовь не только собирает воедино разрозненные части, вот эти самые половинки, но она и выделяет вещь или, скажем, индивида как специфический предмет, делает из просто вещи личность. Отсюда ее избирательность. Грубо говоря, где единство, там всегда есть и одиночество, выделение, выявление. Кажется, что любовь распадается на принцип просто симпатии и на принцип избирательности, но на самом деле это две стороны феномена единства.

В чем, если обобщать, у Платона связь между страстью, аффектом, сексуальностью, сексуальным порывом и философским, научным знанием, пониманием устройства мира? Как они связаны? Притом что вроде бы как раз знание должно быть бесстрастным, должно отвлекаться от материальных движений и влечений. Связь здесь есть, и она заключается в том, что философы называют ученым словом "трансценденция". Трансценденция - это выход за пределы чего-либо. Если я сижу, допустим, в кабинете, закрываю дверь, а потом открываю и выхожу - у меня произошла локальная трансценденция кабинета. Ну, это неинтересно, поэтому так это не используется, а интереснее, когда мы трансцендируем, например, вообще нашу конечную жизнь, нашу личную, сугубо индивидуальную перспективу и выходим на что-то безличное, на что-то, что, по идее, в нашей материальной жизни не присутствует. Вот это трансценденция в сильном смысле слова.

Так вот, в истинных формах вещей, в том, как мир устроен на самом деле, есть нечто принципиально не человеческое, нечто, более того, чуждое нам как отдельным конечным существам, поэтому встреча с истиной переживается нами столь часто как страдание или страсть; по крайней мере, как страдание той нашей плотской составляющей, которая несовместима с бесконечностью. Поэтому, по Платону, мы и лезем из кожи вон, мы загоняем коней, страдаем, чтобы вырваться из стратосферы наших мелких, локальных устремлений и выпрыгнуть на этот безличный уровень. Другой вопрос - возможно ли это.

Платон рассказывает нам мифы о том, как мы действительно выпрыгиваем из болота и попадаем в другой мир, настоящий, но это все-таки мифы, аллегории какие-то. Я не уверен, что Платон действительно верил в эти сказки. Но он поставил вот такую задачу - выпрыгивание. Сейчас вроде бы мы разоблачили сферу фантазий, которая была примешана к философии, и вроде бы мы уже не думаем, что есть надмирный мир бессмертных сущностей и душ. Может быть, его действительно и нет, однако все выглядит так, как будто бы он есть, вот в чем проблема. И в этом - специфика человеческого состояния: в том, что ничего нематериального нам не надо, но в то же время материального явно недостаточно. И поэтому, собственно, по крайней мере в платонической традиции, мы испытываем любовь.

Надо сказать, что Платон вводит еще одно разделение: любовь, которая движется полнотой смысла и присутствием любимого или, например, происходит от факта встречи с любимым, то есть любовь избытка, любовь полноты, и любовь-нехватка, которая не знает, чего именно она ищет, и не может поэтому удовлетвориться чисто материальным обладанием. Последняя приобретает, как мы бы сегодня сказали, несколько истерический характер, и зачастую мы и называем любовью вот эту страсть-нехватку - немножко тщетную, суетливую, беспокойную страсть. Но любовь все-таки - это еще и другое, это и ощущение полноты, счастья, избытка, который, с другой стороны, некуда деть, то есть он тоже рождает беспокойство, но другого рода.

Итак, любовь в классической платонической версии - это, конечно, символ. Плотская любовь, половая любовь - это символ указанной трансценденции, выхода за пределы. Платон довольствуется тем, что рисует в качестве этого запредельного бытия или запредельных вещей эйдосы  Эйдосы - бестелесные формы вещей. . Принцип единого как наиболее возвышенный и недостижимый принцип. Но здесь заложена вот эта страсть к выходу за свои пределы - я бы сказал, к Другому. Ты трансцендируешь себя, выходишь за свои пределы. Куда? Ты выходишь к чему-то или кому-то другому, к инаковому. И, в отличие от Платона, дальше в нашей интеллектуальной истории ("дальше" означает, правда, "через несколько веков") именно вот эта идея и ощущение другости выходят на первый план. То есть принцип трансценденции резко усиливается, и тем самым тема любви переходит из философского, метафизического плана в план религиозный.

Забегая вперед, любовь вообще, конечно, - это центральная теологема Запада и прежде всего христианства. И любовь в христианстве - это прежде всего как раз любовь к иному, к инаковому, которым является Бог. Это достаточно понятно, собственно, в Евангелиях, это есть уже в иудаизме, из которого христианство выросло, и до сих пор мысль, которая более-менее теологически ориентирована, понимает любовь именно так. В частности, крупный литовско-еврейско-французский философ любви Эммануэль Левинас в наши дни говорил о том, что самым важным для человека этическим императивом является уважение и любовь к Другому. Причем мы любим другого как личность рядом с нами, уже эта личность - это что-то другое, чем мы, но через эту личность мы выходим и чувствуем что-то радикально другое. Грубо говоря, Бога. Это современная радикализация иудаистского подхода к божеству, но на самом деле христианство подхватило ее и соединило эту любовь как выпрыгивание к Другому с более античными мотивами любви как единения.

Дело в том, что христианство вообще является религией синтетической. Оно объединило иудаизм в ранней его версии, религию Торы, религию, развивавшуюся как минимум тысячи лет в Иудее, Израиле, и, с другой стороны, как раз античную философию, наследующую Платону. Если узко говорить, христианство - это прививка стоицизма к иудаизму. И поэтому, как я уже сказал, здесь объединяются два этих основных понимания любви, которые оба уже присутствуют у Платона. С одной стороны, любовь - это трансценденция, выход за пределы и любовь к Богу как к другому; соответственно, любовь к ближнему как образу этого самого Бога, но в то же время любовь - это принцип симпатии и объединения всех людей и вещей. Вслед за книгой Левит Евангелия призывают любить ближнего как самого себя, а апостол Павел добавляет, что все-таки Бога надо любить выше и себя, и ближнего, если вдруг кто-то в этом сомневался. Уже в иудейском Второзаконии было сказано: "Ты должен любить Бога всем сердцем, всей душой и со всей силой".

Христианство нагнетает, насыщает вот эту тему любви. Поскольку христианство развивалось первоначально в основном на греческом языке, то использовалась греческая терминология, и по-гре чески христиане выбирают именно слово "агапэ" как синоним любви. Соответственно, подчеркивается, что христианская любовь - это совсем не эротика, и половая составляющая не приветствуется, мягко говоря, в этой религии, она скорее носит с самого начала пуританский, аскетический характер.

Это варьируется, естественно, на протяжении христианской истории, но, грубо говоря, это более аскетическая религия, чем, скажем, иудаизм. Тем не менее агапэ - это все равно любовь.

Христианство - это религия любви в том смысле, что оно основано, во-первых, на нисходящей, снисходящей, можно сказать, любви Бога к тому, что он создал, и если говорить о том, что Христос - это Бог и сын Бога, то Христос - это акт любви Бога к людям. Любовь, которая в данном случае также и жалость. Христос жалеет людей, милует их, и в качестве Бога он спускается на землю. И наоборот, естественно: есть экстатическая любовь человека к Богу, особенно к Христу. Через любовь к Богу человек объединяется с другими верующими, вообще подсоединяется каким-то образом к космосу.

В Средние века сентиментальный арсенал христианства дополнился еще и культом Мадонны, Богоматери с ее сверхчувственной, но тем не менее женской красотой, с ее материнской любовью к Христу, которая становится как бы дополнением любви Бога Отца к его детям, к тварям. В Богоматери дан как бы более чувственный аспект любви, но в то же время, поскольку это любовь матери к сыну, это любовь чистая, не половая.

Тут важно, что от платоновской экстатической страсти, от любви-желания мы приходим к любви в таком нисходящем, но в то же время плотском смысле жалости и милости. Интересно, что греки саму любовь, эрос, понимали не совсем так. Они разводили жалость и любовь. Есть известная формула Достоевского о том, что у нас от жалости до любви один шаг, - это общехристианское понимание. У греков было не так: жалость связывалась ими с жанром трагедии. И Платон, и Аристотель говорят о том, что в трагическом театре описывается страсть-жалость. И Платон негодует по этому поводу, ему эта эмоция совсем не нравится, в отличие от эмоции любви, а Аристотель, напротив, считает, что жалость - это важная эстетическая страсть, которая позволяет нам очистить наши эмоции и переживать их в беспредметном, более интеллектуальном смысле.

У Аристотеля есть такой термин - "катарсис", очищение. С его точки зрения, в театре жалость очищает саму себя, мы испытываем жалость, но не к кому-то конкретно, а жалость как таковую. Возникает как бы интеллектулизированная страсть-жалость, то есть с ней происходит нечто вроде того, что происходит у Платона с любовью. Так вот, христианство объединяет эти две страсти, два аффекта, и создает любовь-жалость, которая идет, повторяю, снизу вверх, но одновременно и сверху вниз. Поскольку неясно, кто кого вообще больше жалеет: человек Бога, который умер на кресте, или Бог человека, который вообще смертен и несовершенен.

Мы упомянули Аристотеля - вернемся к хронологии, мы немножко его проскочили, перейдя от Платона сразу к христианству, поскольку христианство выросло, конечно, из платонизма. Но в Древней Греции было много всего другого. Аристотель - непосредственный наследник Платона, тоже один из самых важных и интересных философов всей нашей западной истории. Аристотель развивает мысль Платона о любви, но о любви-эросе он пишет очень мало, это ему не так интересно. Аристотель прежде всего использует слово "филия" - как я упоминал, это тоже тип любви. И до сих пор мы используем корень "фило" в значении "любовь". Но любовь-"филия" имеет и вообще в греческом языке, и у Аристотеля прежде всего гражданское значение, поэтому этот термин у Аристотеля принято переводить как "дружбу". Аристотель пишет в трактате о политике о том, что в городе, в государстве необходима дружба, необходимы сети дружеских связей, которые бы пропитывали, пронизывали общество.

Любовь в этом смысле - это всеобщая симпатия, она пронизывает, интегрирует государство за счет формирования всеобщих неформальных связей. То есть, получается, там, где Платон все-таки говорит о любви к возлюбленным (пусть даже их много), Аристотель говорит прежде всего о любви к друзьям, которых больше. Можно сказать, что дружба - это такая публичная версия любви, более ослабленная, не такая страстная. Она как раз ближе к платоновскому идеалу интеллектуальной, не материальной любви, к которой еще, правда, надо воспарить каким-то образом. Как перейти от телесной любви к дружбе - это большой вопрос. Вы, наверное, знаете шутку Чехова о том, что если женщина вам друг, то "это" уже произошло. Платон, наверное, с этим согласился бы. То есть надо пройти через чувственную стадию. Аристотель перескакивает, он говорит: это не так важно, важна публичная чистая любовь-привязанность, где мы любим человека ради него самого. Он замечает (вполне здраво), что очень часто мы дружим, в общем-то, для наших эгоистических целей, особенно если мы говорим о дружбе как социальном институте. В России сегодня дружба тоже очень популярна; наверное, без дружеских связей и сетей российское общество разрушилось бы. В этом смысле Аристотель прав. Но можно критиковать этот институт, говоря о том, что на самом деле мы просто дружим с людьми, чтобы получить от них какие-то блага, или мы заключаем с ними подсознательно контракт: вот мы сейчас с тобой выпьем, ты мне нравишься, но за это ты мне окажешь десять услуг, а я тебе потом тоже окажу какие-то другие услуги в рамках моих возможностей. Происходит как бы такой бессознательный расчет. Но именно поэтому Аристотель и говорит, что все это будет работать только при условии того, что есть искренняя, бескорыстная любовь, привязанность к человеку ради него самого, к человеку как таковому. Здесь есть избирательность: все равно мы не со всеми дружим. И Аристотелю даже приписывают такой странный парадоксальный афоризм: "О, друг, друзей не существует". То есть именно потому, что есть все время эти бессознательные расчеты, мы сомневаемся, мы делимся с другом о том, что, может быть, друзей вообще нет, но чтобы поделиться этим, нужен хотя бы один друг, чтобы поговорить. Тем не менее Аристотель считает, что каким-то образом этот институт возможен и на нем держится вообще человеческое общество, по крайней мере государство.

Еще одно наблюдение Аристотеля связано с тем, что, хотя дружба выводится им из простого эгоизма, тем не менее есть такой феномен, как "любовь к себе", - он ее называл "филаутия". В ней самой по себе нет ничего плохого, то есть она не может подменить любовь к другому, но себя самого тоже любить необходимо. И очень часто любовь к себе и любовь к другу сочетаются, могут не конфликтовать друг с другом. Дружба (она же любовь) на самом деле может работать как социальный феномен только при условии, что есть вот это однонаправленное усилие, бескорыстный дар любви по отношению к нашему другу. Вообще, то, что у Аристотеля этот термин переводят как "дружбу", по смыслу оправданно, но именно для понимания любви он нас сбивает с толку. На самом деле Аристотель говорит о любви, а дружба - это уже наш, более поздний, более узкий термин.

Идеи Платона и Аристотеля продолжают развиваться в учении так называемых неоплатоников - это еще одна ведущая философская школа в поздней Античности. Они пересекаются и влияют на христианство, но долгое время не сливаются с христианской теологией, работают отдельно. Неоплатоники переинтерпретируют платоновскую любовь как религиозное обожание трансцендентного принципа единого. То есть там, где у Платона есть двусмысленность, символы, связанные с эротикой, неоплатоники трактуют его более решительно, более мистически. Платонизм становится у них своего рода религией. Но и они тоже не отбрасывают телесную любовь. Они выстраивают теорию об уровнях, или ипостасях, мироздания, между ними есть иерархия, и вот если единое является высшим, то телесная любовь располагается на низших уровнях мироздания. Но эти уровни - как бы ступени, по которым можно подниматься, поэтому (в полном согласии с учением самого Платона) если вы любите очень сильно, скажем, юношу или девушку, то это не противоречит, а, напротив, помогает вашей любви к единому, если вы правильно понимаете эту свою страсть как ступень. На самом деле она вводит вас в экстаз, который гораздо выше, чем желание завладеть вот этим конкретным юношей.

То есть греческие авторы осмысляют любовь все-таки как единую стихию, в отличие от многих римских авторов, тоже поздней Античности, которые призывают разделять эти смыслы любви. Например, Сенека, крупнейший римский писатель, теоретик I века нашей эры, очень много пишет о дружбе, рассказывает о том, как важна дружба для него как римского патриция, оказавшегося, в общем-то, в какой-то момент в изоляции. Он пишет письма своему другу Луцилию (они опубликованы) и рассказывает о том, как он любил этого Луцилия, учит Луцилия тому, как по-настоящему дружить. Он подчеркивает, что дружба не имеет никакого отношения к половой любви, это сугубо духовная практика, духовная связь и, как мы знаем уже от Аристотеля, она должна быть направлена на личность друга как таковую. Путать такого типа любовь-дружбу с любовью-страстью нельзя.

Расшифровка

Крупнейшим, наверное, наиболее влиятельным интеллектуалом христианства был Блаженный Августин, Аврелий Августин. Он высказался почти по всем вопросам, был действительно великим философом. И, в частности, он систематизировал и теологию любви в христианстве. Надо сказать, что Августин знал не понаслышке, что такое эротическая, плотская любовь: у него был светский период, когда у него были романы, он об этом подробно рассказывает в своей "Исповеди". Но потом он раскаялся, стал епископом, принял целибат и в своих теологических трудах уже предлагает жестко различать низменную, плотскую любовь и более необходимую любовь - к Богу. Есть еще "любовь к миру", сотворенному Богом, - у него есть формула: amor mundi. Позднее ее перенимает у него Ханна Арендт. И в этом отличие Августина от неоплатоников: неоплатоники, как мы видели, подчеркивают непрерывность различных видов любви, а у Августина тут все-таки разные уровни.

Августин пишет по-латыни и переводит греческий термин "агапэ", который мы уже знаем, еще одним очень важным термином - caritas. Caritas - это перевод слова "агапэ", и в теологических христианских текстах он переводится как "любовь". С другой стороны, если мы возьмем современный язык, языки, связанные с латынью, например английский, там есть слово care - "забота" и слово charity - "благотворительность". Казалось бы, это не совсем любовь, это слова с другими значениями, но именно они стали наследниками caritas в современном языке. И действительно, Августин понимает любовь как своеобразную заботу и благотворительность. В XX веке это понятие переживает интересное возрождение. Мартин Хайдеггер, который считается самым классическим, самым влиятельным философом XX века, в своем главном произведении "Бытие и время" строит отношение человека к миру вокруг понятия "забота". Грубо говоря, это книга про заботу. Но это просто перевод августиновского caritas - это любовь, которая нами была переинтерпретирована как "забота". Да, любовь связана с определенной озабоченностью - и вообще в жизни, и у Хайдеггера, - но тем не менее этот центральный текст философии XX века на самом деле о любви. Это не все понимают.

Но вернемся к христианству. Мы сказали о том, что, в общем-то, у всех христианских теологов и, в частности, у Августина любовь - это центральная добродетель, центральная страсть, и это продолжается в Средние века, когда, как мы понимаем, христианство является такой основной рамкой. В это время общепринято, что любовь является одной из трех самых важных человеческих добродетелей. Вырабатывается список так называемых теологических добродетелей: это вера, надежда и любовь. Знакомый нам список, очень важный также и в православной теологии, но в католической, в западной теологии Средних веков вера, надежда, любовь - это теологические добродетели. Там были еще так называемые кардинальные добродетели: справедливость, мужество, умеренность и благоразумие - это более традиционные светские добродетели греческого толка, а христианство добавляет к ним три новые теологические добродетели. А на самом деле эту троицу впервые придумал апостол Павел: в одном из своих посланий он как раз перечисляет веру, надежду и любовь вместе. Кстати, если апостол Павел говорит по-гречески об агапэ, то в Средние века, когда мы говорим на латыни "вера, надежда, любовь", мы имеем в виду caritas, никак не amor, как можно было бы сегодня подумать. Amor - это половая любовь.

Любовь была центральной не только для теологии, конечно, но и вообще для этой культуры. Мы говорили, что она является центральной для нашей сегодняшней - очень светской, материалистической - культуры, но на самом деле любовь была центральной на протяжении по крайней мере последней тысячи лет; это неубиваемая традиция на Западе. С ней трудно справиться.

В XII-XIII веках возникает очень интересный феномен: при дворах крупных феодалов появляются специфические наемные сочинители; например, в Провансе, на юге Франции, это трубадуры. Они изобретают так называемую куртуазную любовь. Что это такое? Это ритуальное восхваление знатных дам - как правило, жен феодалов. Трубадуры признаются им в любви, частично употребляя по отношению к ним язык, который обычно применялся к Богу. Иногда переходят на вполне конкретный эротический, я бы сказал, карнавально-плотский язык, достаточно неприличный по отношению к этим дамам. Причем интересно, что они, как правило, с этими дамами не вступали ни в какие реальные отношения - они просто писали им стихи, и феодалы даже особо не возражали. Ну, в то время, правда, феодалы в основном пропадали где-то там на войне, а женщины были сами по себе, но, повторяю, это был ритуал, а не реальные эротические воззвания.

Тут очень интересно, что вроде мы двигаемся от Платона к христианству постепенным одухотворением любви, вытеснением ее телесной составляющей, а в указанный период Средних веков начинается обратный ход. Безусловно, он связан опять же с неоплатонической традицией, с неоплатоническим образом мышления, с тем, что мы не можем на самом деле полностью оторвать наши замечательные духовные добродетели от эротически-телесного плана.

Трубадуры осознали (не только они, но, в частности, и они), что для поддержания в себе духовных страстей и вообще любви к Богу, к другим людям, к космосу мы не можем полностью обойтись без телесной, половой любви, по крайней мере как отсылки. Конечно, при условии, что мы не замыкаемся на собственно материальных отношениях и понимаем всю их недостаточность, но тем не менее проходим через них. Я так понимаю идею куртуазной любви. Трубадуры еще совершенно виртуозно ее поэтически подавали, это действительно выдающиеся произведения. Благодаря им, как многие считают, обретает новое дыхание ритуальная тема романтической любви, столь знакомая нам сегодня, когда ты не просто вступаешь, допустим, с юношей или девушкой в какие-то отношения, а ты этому юноше или девушке пишешь стихи, даришь цветы, вступаешь в какие-то очень сложные ритуальные игры, в которых этот человек занимает почти место божества. А учитывая, что у нас сегодня с божеством проблемы, действительно часто для многих возлюбленный - это бог. В каком-то смысле трубадуры переизобрели эту традицию. Они не были первыми, ведь допустим, в иудейской традиции есть Песнь песней  Песнь песней, или Песнь Соломона, - сборник текстов, метафорически восхваляющих возлюбленную или возлюбленного. Приписывается царю Соломону. Каноническая книга Ветхого Завета; тексты из нее используются в христианских богослужениях. . И очень важна еще исламская традиция, от которой, по-видимому, трубадуры и переняли всю эту риторику; в арабской поэзии был очень похожий феномен. Там тоже был очень распространен философский неоплатонизм, поэтому логика была та же самая. И в целом Средние века продолжали вот эту апологию любви в той или иной форме. Скажем, можно упомянуть Фому Аквинского, который классифицирует виды любви как некую последовательность: есть любовь людей друг к другу; любовь вещей друг к другу, потому что притяжение, тяготение тоже осмыслялось как любовь; дальше (следующий, более высокий уровень) - это любовь Бога к себе. И, наконец, любовь человека к Богу, которая как бы объединяет в себе вот эти первые два вида любви.

Если мы берем Ренессанс, XV-XVI века, прежде всего в Италии, то здесь снова разгорается риторика любви, причем естественно, что вспоминают уже и самого Платона, и неоплатонизм. И, я бы сказал, развивается линия куртуазной поэзии. Ключевым автором там был Марсилио Фичино. Но если мы посмотрим на знаменитую ренессансную живопись, то там мы опять видим эту же идею: изобразим красивую женщину, скажем, что это Богоматерь, изобразим ее любовь к Христу, и наша любовь (как художников, как зрителей) тоже, очевидно, возникает к этим людям - и к Мадонне, и к Христу. В искусстве тем самым смешивается и высокий идеализм, и плотская составляющая - учитывая, что это очень реалистические картины. Характерно, что, может быть, одна из самых известных картин Ренессанса и первая, которая была посвящена не теме из Библии, - это картина Боттичелли "Рождение Венеры". Многие, наверное, ее видели, она хранится в галерее Уффици во Флоренции.

Сандро Боттичелли. Рождение Венеры. 1482-1486 годы

Боттичелли из всех языческих богинь выбирает именно Венеру (на картине это голая девушка, очень красивая), поскольку он имеет в виду, что в язычестве, внутри более светского и секулярного дохристианского образа жизни, возникает культ любви, который предвосхищает христианство. То есть, хотя это не христианская картина, она показывает как бы порог христианства внутри язычества, поэтому изображается Венера: она одновременно несет в себе вполне плотское обаяние греческой богини и высокую духовную стихию, которая побеждает в христианстве.

Расшифровка

Начало Нового времени было некоторым откатом по отношению к Ренессансу: там страсти не особенно приветствовались, а если приветствовались, то всякие мрачные, меланхолические. Но это был довольно короткий период, и взрыв интереса к плотской любви и вообще к любви происходит в XVIII веке, в эпоху так называемого Просвещения. В культуре это особенно характерно для стиля рококо. Это время кризиса Церкви, расцвета светской, в частности придворной, жизни и морали. Заканчиваются катастрофические гражданские войны по всей Европе, и на некоторое время побеждает аристократическое, гедонистическое отношение к чувственности. Но в то же время буржуазия, которая приобретает все большее влияние, тоже разрабатывает свою характерную эмоциональность - немножко другую, но не исключающую эмоции. Если для аристократов в отношении любви в тот момент характерен так называемый либертинаж (от слова libertin - то есть либертен, человек, который играет в любовь, имеет большое количество сексуальных связей, относится к этому легко), то отношение к любви буржуазии я бы скорее охарактеризовал как сентиментализм, где любовь понимается как эмоция, она тесно связывается с жалостью, а иногда осуждается как средство эксплуатации бедных женщин богатыми мужчинами. Иногда, наоборот, превозносится, как, скажем, в "Страданиях юного Вертера" Гете, но, в отличие от аристократов, это настоящее большое чувство, страсть вполне в христианском духе.

На самом деле с обеих сторон любовь здесь выводится на первый план, она понимается как роман, как мы бы сегодня сказали. В это время, собственно, и появляется жанр романа. Что такое роман? Это значит, что любовь - это приключение (удачное или нет), это эксперимент; если ты либертен, то это твой эксперимент, если ты сентиментальная девушка, то часто это эксперимент над тобой. Но это именно некоторое событие, определяющее твою жизнь и позволяющее тебе так или иначе самоутвердиться, возвыситься над повседневной моралью.

На тот момент религиозные мотивы отходят на второй план. И лишь немецкие романтики на рубеже XVIII-XIX веков возвращаются все к той же знакомой нам ренессансной задаче - объединить телесную любовь к женщине с мистическим божественным экстазом, который этими романтиками описывается часто в весьма абстрактных терминах. Тут можно вспомнить и Шлегеля, и Шеллинга, и Гёльдерлина, и других.

Я бы отметил такого крупнейшего представителя романтизма, как Генрих фон Клейст: немецкий писатель, драматург, теоретик, он написал замечательную новеллу, которая называется "Кэтхен из Хайльбронна". Кэтхен - это бедная девушка, которая на свою беду полюбила аристократа, князя. И что происходит? Она не может даже толком объяснить, почему она влюбилась, не может объясниться - и что она делает? Она следует за этим князем повсюду, притягиваясь к нему, как будто к магниту. Любовь, которая опрокидывается здесь в прозаический мир, в мир новеллы, выглядит для самого человека как своего рода магнетизм, физическое притяжение. Вот в этом ирония и в то же время глубокая парадоксальная интуиция Клейста. Да, любовь, безусловно, важнейшая человеческая страсть, которая в пределе выводит нас к абсолюту. Но пока абсолюта у нас под рукой нет и мы не дотягиваем до него, то для нас, наоборот, вот эта высокая страсть предстает как чисто материалистический феномен. Мы обнаруживаем эту любовную трансценденцию не только как нашу сознательную, духовную увлеченность, но как физическое притяжение. Надо сказать, это довольно реалистично. Всем нам, наверное, знаком такой чисто материальный магнетизм, который мы испытываем при виде того или иного человека, когда вроде бы это очень примитивная, низменная страсть, и в то же время в ее автоматизме есть что-то, что намекает нам на высшее проявление любви, на ее непобедимость. У Клейста есть похожие рассуждения про грацию великого актера, которая больше похожа на грацию марионетки, а не артиста средней руки. И с любовью так же.

На стыке этих двух традиций - сентиментализма плюс романтизма, с одной стороны, и либертинажа (либертенства) - с другой, между буржуазной и аристократической эротикой расцветает классический роман XIX века. Темами любви занимается прежде всего именно французский роман. Такие авторы, как Бальзак, Стендаль, Флобер, Пруст, разрабатывают теорию любви. И, конечно, поскольку это роман, она разрабатывается на светском материале, как правило, без каких-то мистических экстазов.

Что такое здесь любовь? С одной стороны, это действительно какой-то позитивный феномен, это событие, встреча, которая воспламеняет человека и, собственно, создает саму привлекательность романа как интриги. Но с другой стороны, любовь во французском романе - это, как правило, тщетная страсть, потому что в ее основе - стремление полностью овладеть другим человеком, а другой человек этому сопротивляется. Здесь постоянно возникает игра между субъектом, который хочет любви и хочет любить, и объектом желания другого, мы сами становимся таким объектом и в качестве этого объекта ускользаем.

Стендаль развивает целую теорию любви - любви как кристаллизации, тоже с большой долей иронии и с весьма материалистическими отсылками и метафорами. Стендаль говорит о том, что любовь, в общем-то, возникает из самых разных чувств, из нашего общего состояния возбужденности, напряжения, из самых разных страстей, таких как желание самоутвердиться, тревоги того или иного рода. И мы как бы не можем собрать их вместе. Наше отношение к миру размыто. И вот это состояние чувственного возбуждения вдруг, в результате любовной встречи, фиксируется мгновенно на какой-то объект, на человека, в которого мы влюбляемся. Вокруг одного, может быть, случайно встреченного человека вся наша чувственная жизнь вдруг фокусируется, приобретает смысл, как вокруг какой-то песчинки образуется кристалл. И мы лучше ориентируемся в своих чувствах, понимаем, на каком мы свете. Здесь, с одной стороны, есть ирония, потому что это случайный объект, он стягивает на себя субъективные чувства, возникает такой своего рода фетишизм. А с другой стороны, Стендаль считает, что эта кристаллизация приводит к вполне позитивной артикуляции нашего чувства. Мы выигрываем оттого, что сталкиваемся с таким объектом. Любовь - это чувство, которое в этом смысле руководит нашей чувственной жизнью. Согласитесь, в целом это достаточно реалистическое и знакомое нам из повседневной жизни описание.

В XIX веке были разные взгляды на то, что эта любовь в себе несет и почему она так важна. В принципе, пессимистический взгляд гласит, что подобное внимание к любви - это отражение некой общей катастрофы. Мир вокруг нас распадается; отчуждение, расколдовывание; происходит так называемая гибель богов в нашем мире, мы теряем наши трансцендентные символы и идеалы. И в этой ситуации что мы можем сделать? Мы хватаемся за другого человека (если не за часть его тела), как за последнюю соломинку. Вот примерно такой пессимизм присутствует у знаменитого композитора и теоретика Рихарда Вагнера, позднего представителя школы романтиков, который в своей опере "Тристан и Изольда" дал знаменитую картину любви-смерти, по-немецки Liebestod. То есть это такая любовь, где ты стремишься к такому слиянию с другим человеком, в котором, в общем-то, ты и умираешь - и даже рад, если умираешь. Это любовь, которая противостоит сознанию, но в то же время в ней есть трансцендентный экстаз. Тристан и Изольда поют о том, что только в ночи и в смерти они обретут то истинное слияние, которое им обещает их экстатический восторг. Я могу процитировать эту немного странную лирику. Это дуэт:

- В мир надзвездный
рвется сердце!
Здесь мой Тристан!

- Изольда!

<...>

Оба:
О, дай нам забвенье,
дай нам покой,
страстно желанная смерть в Любви[Liebestod]!
В своих объятьях
нас храни...
Теплым дыханьем
сон непробудный
нам навей.

А в более позитивной интерпретации того же периода можно сказать, что благодаря любви субъект, который раньше вместо взаимодействий с другими людьми зачем-то молился все время Богу или, по крайней мере, чувственную свою жизнь переносил во многом в религиозную сферу, теперь, когда религия отходит на второй план, наконец-то может обратиться к другому человеку. Не к себе - время без религии отнюдь не сводится к тупому эгоизму, - но благодаря эмансипации от религии мы реализуем ценности религиозного типа в нашей повседневной жизни. То есть вместо Бога мы любим теперь другого человека и, соответственно, от "я" переживаем трансценденцию навстречу "ты", и "ты" предстает как своеобразный бог. Это такое более позитивное, оптимистическое объяснение, почему любовь стала так важна. Примерно в то же время, что и Вагнер, ее выдвинул Людвиг Фейербах, немецкий философ XIX века (Вагнер находился под его влиянием). То есть он как раз считал, что "я - ты" - это отношение, которое вполне заменяет отношения с Христом. И так или иначе оба согласны в том, что любовь к другому человеку, к мужчине или женщине, идет на смену любви к Христу.

Расшифровка

Переходим в XX век в нашем очень беглом изложении. Вы понимаете, что я не претендую здесь на полноту. Здесь узловую роль в понимании любви сыграл, конечно, психоанализ. Школа, которая сначала была, в общем-то, школой преимущественно медицинской, терапевтической, но потом выросла до целого философского направления. Зигмунд Фрейд, который создал эту школу, поначалу был очень материалистически настроен и сводил любовь, по сути дела, к физиологическому половому импульсу. Не видя любви, он видит энергию либидо, полового желания. Хотя, кстати, там тот же корень, что и в слове "любовь", - Liebe. Фундаментально это то же самое, но вот эта энергия (он ее понимает материально) якобы подавляется обществом, поэтому возникают неприятные напряженные аффективные комплексы, в результате чего наше влечение переходит на того или иного субъекта или даже на объект.

Фрейд описывает эмоциональную жизнь человека как своего рода неврозы, то есть нервные напряжения, связанные с конфликтом влечений. Например, он выделяет истерию - ненасытимое желание, связанное с постоянным сомнением в другом; навязчивый невроз, или обсессию, когда, наоборот, объект постоянно с нами и мы даже иногда хотели бы от него отстроиться, но не можем. По сути дела, то, что мы называем любовью, Фрейд старается описать при помощи этих двух терминов. Кроме того, он выделяет полуневроз, которым является сублимация, сублимация полового влечения. Если твое половое влечение не удовлетворено, ты начинаешь писать стихи, раздумывать о смысле бытия - то есть это как бы такой перевернутый Платон. Если у Платона ты должен подавить свое половое влечение и перейти к созерцанию сути бытия, то у Фрейда это происходит с неудачниками, с теми, у кого так или иначе не получилось. Общество репрессировало их половое влечение, и тогда они успешно занимаются сутью бытия. Это издевательская, немножко карнавальная модель, но что-то в ней есть, как и в версии Платона. Фрейд понимает любовь как своеобразную сублимацию. Когда люди начинают говорить о любви, то, вероятно, это значит, что они не удовлетворены телесной, материальной составляющей и хотят поэтому сублимировать свои чувства.

Но шире говоря, конечно, весь Фрейд - о любви, поскольку он старается объяснить почти всю эмоциональную жизнь человека именно через либидо, то есть материально понятую любовь. Наряду с влечениями к "я", с любовью к себе, любовь к другому является двигателем всей жизни человека. И это не любовь к какому-то одному человеку, как в традиционной романтической любви: по Фрейду, человек вступает в слабое или сильное половое отношение почти со всеми, кто его окружает, начиная с отца и матери.

Отдельно Фрейд развивает интересное учение о влюбленности, по-немецки - Verliebtheit. Собственно, у него это не то же самое, что любовь, Liebe, но для нас эта влюбленность ближе как раз к тому, что мы называем любовью. Так вот, влюбленность - это очень сильное чувство, которое объединяет, во-первых, поклонение авторитету, связанному с идентификацией "я" и другого человека (то есть мы не столько любим, сколько проецируем себя) и, второе, - привязанность к внешнему объекту, к тому другому, к тому, что не мы, то есть традиционное либидо. Вот когда эти две самые сильные человеческие страсти соединяются на одном человеке, то есть один и тот же человек является для нас авторитетом и объектом, которого можно потрогать, которым можно завладеть, - вот это, считает Фрейд, в каком-то смысле ужас, потому что страсть здесь почти неостановима. Этим он объясняет, например, тоталитарные культы разного рода и феномен вождя. А шире говоря, он ухватывает здесь нечто важное для любви в целом: это и полурелигиозное восхищение другим человеком как личностью, и параллельно - странное желание его или ее потрогать, объективировать. Настоящая любовь там, где нелегко соединяются оба эти регистра.

Как я уже сказал, на самом деле теория Фрейда, вопреки самому Фрейду, посвящена именно любовной жизни современного человека в ее прозаическом понимании. Можно сказать, романной жизни. Конечно, Фрейда не было бы без французского романа. Современный французский философ Ален Бадью называет психоанализ современной теорией любви. У него есть термин "родовая процедура", то есть процедура порождения истины в данной конкретной ситуации. То есть у тебя есть ситуация, ты пытаешься вывести наружу ее потенциал, понять, о чем она, сконструировать в ней что-то новое, какие-то новые возможности. Если эта ситуация у тебя бытовая, личная, то есть мы не говорим о политической революции, а именно о родовой процедуре любви. Любовь - это способ бытования истины, и психоанализ, по Бадью, - это как раз та традиция, которая была направлена на выявление этой истины.

Дальше в рамках психоанализа было в свое время очень много рассуждений как раз о любви. Яркие интерпретации любви в психоанализе предложили Эрих Фромм и Герберт Маркузе, оба - члены так называемой Франкфуртской школы. У Фромма возникает моральная интерпретация любви: он говорит, что любовь - это здоровое чувство, хороший выход из всевозможных неврозов, которые у тебя могут быть, это функция, которая позволяет нам быть сосредоточенным не на объектах того или иного рода, не на владении, а на собственном существовании и существовании другого. То есть любящий - это тот, кто вступает в экзистенциальное, полноценное общение с другим индивидом как личностью и самоотверженно дарит себя ему. А если этого всего не получается, то начинаются неврозы по Фрейду.

То есть Фромм, грубо говоря, ставит Фрейда на голову и возвращается к более традиционной модели романтической любви или даже дружбы, а либидо уже не играет центральной роли - точнее, оно понимается как синоним настоящей любви. Вроде бы это более здравая модель - а с другой стороны, она очень банальна и моралистична. Что же происходит, собственно, с нашими иррациональными влечениями - здесь непонятно.

Герберт Маркузе в чем-то здесь близок, но он идет другим путем. Он считает как раз половую любовь, эрос, совокупностью некоторых конструктивных, утвердительных желаний и страстей, которые у нас есть. Но, кроме того, у нас есть, естественно, и очень много негативного: вражда, ненависть, тревога, -которое в основном связано с тем, что общество (репрессивное, авторитарное) давит в нас конструктивные импульсы. То есть если поменять общество, если снять это давление, то предназначение человека - это любовь в смысле эроса. Любить надо, естественно, не одного человека, а многих. Присутствует некоторая рассеянная эротика, рассеянная сексуальность, которая дает выход в человеке именно тому, что нужно. Поэтому, скажем, революция 1968 года и всеобщая эмансипация сексуальности, произошедшая в 1970-80-е годы, а сейчас вроде бы заканчивающаяся на наших глазах, шла как раз под влиянием идей Маркузе. А они, в свою очередь, встраивались им в психоаналитическую традицию.

Самый известный теоретик психоанализа - это французский философ Жак Лакан. Он тоже писал довольно много про любовь и, как и упомянутые авторы, трактовал ее гораздо более экзистенциально, одухотворенно, чем сам Фрейд. Любовь у Лакана - это не просто секс, не просто диалог "я - ты", а это, как он выражается, "дар того, чего у тебя нет, тому, кто этого не хочет". Такой парадокс. То есть это половое отношение, но оно осложнено тем, что Лакан называет "символической кастрацией", тем, что наше половое влечение и вообще жизнь наших влечений с самого начала отмечены некоторой нехваткой, некоторой фрустрацией.

В результате этого ты не можешь спокойно вступить в гармоничные отношения с другим человеком, но тебе нужно мыслить себя как объект и пытаться завладеть другим тоже как объектом. И вот эта игра "субъект - объект", неизбежная объективация друг друга и в то же время попытка принести себя в качестве объекта в дар, делает любовь похвальной, но достаточно бесперспективной и трагической практикой. По Лакану, мы обречены на взаимонепонимание в любовных отношениях, но тем не менее они возможны и они выражают наше в каком-то смысле даже предназначение. Заметьте, что опять же здесь у Лакана есть преемственность по отношению к французской традиции, к французскому роману, достаточно скептическому в отношении любви.

В XX веке любовь становится культовым предметом для масс, но, конечно, постоянно подвергается и философской рефлексии. Помимо фрейдистской традиции, много пишут о любви в современной французской метафизически ориентированной философии. В частности, в феноменологии. Феноменология - это такая философская традиция XX-XXI веков, которая пытается на основе опыта, в том числе эмоционального, перестроить наше представление о реальности - о реальности жизни, о нашем жизненном мире.

В частности, Морис Мерло-Понти, крупнейший французский феноменолог, создал теорию, которая очень много дает для понимания половой любви. Такая любовь представляет собой, говорит Мерло-Понти, хиазм, перекрест - от буквы Х, которая образует переплетение. Здесь наше тело как бы наизнанку выворачивается в отношении с другим человеком - и буквально, и в переносном смысле, и мы, как на ленте Мебиуса, встречаемся с другим человеком внутри самих себя. Любящие - это те, кто таким образом переплетается. Уже непонятно, где кончается моя кожа и начинается твоя, где я тебя буквально проглатываю, - и так далее, по мере сил. И тем самым, собственно, человек, каждый из этих любящих, подключается к чему-то вне себя, происходит та самая желанная трансценденция. Потому что иначе мы были бы замкнутыми монадами, которые вообще не имели бы никакого контакта с внешним миром.

Еще один современный французский автор-феноменолог, который пишет о любви, - это Жан-Люк Марион, тоже очень знаменитый философ. Он написал книгу "Эротический феномен". Марион считает, что любовный опыт сродни религиозному. У него есть термин "насыщенный феномен", то есть феномен, который настолько богат всевозможными видами опыта, эмоциями, переживаниями, что ему невозможно поставить в соответствие внешний конкретный внешний объект. Вот мы сейчас наблюдаем, допустим, Елену Петровну, мы очень любим Елену Петровну, и когда мы видим Елену Петровну - нас охватывает такое сильное чувство, что мы прямо не можем. То есть любовь, то, что мы ощущаем при виде Елены Петровны, больше этой Елены Петровны, оно не может быть сведено к наблюдению вот этой конкретной личности Елены Петровны. В этом феномене встает вопрос о самом бытии. Это чем-то похоже на стендалевскую кристаллизацию, но наоборот. Поэтому любовь, действительно, - это важнейший в нашей жизни феномен, абсолютно необходимый для бытия человека. Почему? Потому что через этот феномен происходит прежде всего удостоверение человека в значимости собственного бытия - и заодно бытия вообще. Он находит другого человека, который дает ему словесное признание, и весь комплекс переживаний, связанный с этим словесным признанием, и образует любовь. Он, повторяю, не сводится к взаимоотношениям с данным конкретным индивидом. Это такая развернутая и сложная теория, но суть ее достаточно понятная и, я бы сказал, местами тривиальная.

Я уже упоминал нашего современника, французского философа Алена Бадью - вот он уже не феноменолог. Даже затрудняюсь сказать, в какой он парадигме работает. В каком-то смысле он экзистенциалист, наверное. Он известен прежде всего своей политической теорией, теорией политического события, но он тоже написал небольшую книгу о любви, в которой любовь рассматривается (немножко вопреки Платону) как сущностное раздвоение бытия. То есть не то что это не единство, но это не полное объединение, это создание двоицы, раздвоенного бытия. И, соответственно, такая любовь растет из события встречи. Вот ты встретился, случайно или не совсем, с другим человеком, с той же самой Еленой Петровной, и у тебя появился двуединый субъект. Допустим, если ты Николай Иванович и тебе нравится Елена Петровна, то получается - Николай-Иванович-и-Елена-Петровна, как "Иван-да-марья" - это теперь какое-то время нераздельное такое двуединство, слияние. Вспомним вагнеровских Тристана и Изольду. Но вся суть здесь в том, что они образуют двойной, не сводимый к одному объект. Ну а про встречу - мы видим, что здесь продолжается все та же традиция XIX века, традиция романа, где любовь - это результат какого-то случайного хаоса переплетений, интриг судьбы, приключений и так далее. Но здесь этому приключению придается какая-то романтическая сверхценность. И Бадью считает, что созданный в результате любви такой двойственный объект не может сам по себе существовать, без твоего постоянного вовлечения. Здесь любовь становится еще и субъективным отношением. Ты должен быть верным событию любви, ты должен быть верным этой двоице, ты должен постоянно доказывать и поддерживать любовь, иначе она пропадает. То есть тут немножко тоже как с религией. Можно сказать, что Бог, конечно, есть, но если ты не молишься Богу, то его и нет. Так же и здесь. Любовь - это не медицинский факт, не психоаналитическая "высокая болезнь", а некоторое событие, которое нуждается в постоянном подтверждении и утверждении.

Если сейчас подводить итог, то, во-первых, любовь продолжает быть сверхценным явлением современной философии. В этом смысле Платон и христианство продолжаются. Не все, конечно, авторы пишут о любви, но все время от времени упоминают о ней с крайним пиететом. Если они ее и критикуют, то это во имя какой-нибудь высшей, бестелесной, но все равно любви. Из исключений мне известна разве что Ханна Арендт (не случайно женщина) - она выражает порой беспокойство по поводу того, что так много говорят о любви и тем самым отвлекают людей от публичной сферы, от сферы поступков, политических решений и выводят людей в интимность, которая характерна для любви, в их совместное одиночество. Но даже Арендт в конечном счете любви не противостоит: как я уже говорил, она пропагандирует "любовь к миру" в духе Августина.

Таким образом, что можно сказать в целом? Любовь - это очень древний миф и это действительно древняя сила взаимного влечения предметов, которая доходит до просто физической силы, всемирного тяготения, и эта сила придает инстинктивному поведению человека некий дополнительный сверхимпульс, какой-то избыток. Она заставляет человека обращать особое внимание на людей, животных, вещи, которыми человек наслаждается. Он их не может полностью объективировать, есть что-то еще, и вот это еще - это любовь. Но при этом подлинная любовь все-таки включает еще и любовь к самому себе или к самой себе, то есть любовь к процессу собственного бытия.

Мне вслед за Аристотелем кажется, что на самом деле любовь, которая была бы полным самопожертвованием и растворением в другом, - эта любовь тоже не аутентичная. В любви должна быть любовь к любви, то есть к самому процессу, в котором ты встречаешься с другим человеком, к себе, который любит. Иначе любовь не сможет воспроизводиться. Но, конечно, любовь не работает сама по себе: как мы уже видели, здесь необходимы постоянные субъективные усилия. И здесь неизбежно постоянное вопрошание, постоянная неопределенность, постоянные сомнения. Но только на этих условиях нам с вами вообще дана способность к какому-либо отношению.

Дальше. Важный феномен - любовь все-таки не единственная земная страсть. Есть же и другие аффекты. Есть еще как минимум ненависть, то есть полярная любви страсть. Что с ней происходит? Она априори подчинена любви, как, в общем-то, почти все философы считают, она вторична? Не знаю. Ненависть, сила расторжения, отторжения довольно фундаментальна. И, возможно, сила и пафос романтической любви обусловлены именно тем, что ей попутно, помимо позитивного отношения и симпатии, надо еще преодолевать неизбежную ненависть или страх, которые мы испытываем при виде чужого человека. А если это еще и человек другого пола, гендера или, не дай бог, другого возраста, другой национальности, то эта ненависть или страх неизбежно возрастают. Чтобы перебить ненависть, мы и говорим, что любовь - это задача, это сила, это постоянная тревога и усилия. Почему? Ну, видимо, потому, что, если она не придет на это место в отношении с другим человеком, туда очень легко может прийти ненависть. Ненависть тоже ведь может быть избирательной, это не обязательно ненависть вообще ко всему миру.

Более того, даже если не брать ненависть как отрицательное чувство отторжения, сама любовь с ее навязыванием дара, как мы упоминали, с ее желанием слиться в смерти, вообще с определенной навязчивостью, которую мы тоже упоминали, - она для вас позитивна, а для другого человека или для общества она может выступать как раз как очень даже негативный феномен, то, что называется сегодня "харассмент". То есть вроде как это не ненависть, не жестокая какая-то практика, не мучение другого человека, но сам факт того, что вы лезете к нему со своей любовью, может быть расценен как акт ненависти. Поэтому, учитывая этот взаимообмен, диалектику любви и ненависти, в том числе то, что любовь сама, с другой точки зрения, может быть рассматриваема как ненависть, здесь создается, вообще говоря, очень взрывоопасный клубок.

То есть либо ненависть и любовь могут иногда объединиться и ненависть будет подпитывать любовь, и тогда мы имеем какую-то всесжигающую мощную страсть, либо, наоборот, все позитивные силы любви на самом деле подключаются к всепобеждающей ненависти. Например, сегодня в американском обществе ненависть к Дональду Трампу, по-моему, приобретает именно такой масштаб.

С XIX по XXI век культивация любви крутится вокруг половой любви двух индивидов. Их объединение в семью само по себе непрочно, поэтому оно требует постоянной аффективной подпитки. Конечно, это сила любви, это секуляризация христианской любви к Христу или к Мадонне - это все верно, но то, что каждый вообще должен кого-то любить, - это, можно сказать, результат принципа трансценденции и любви к иному, того, что мы должны выйти наружу. Но то, что мы требуем любви взамен, и то, что мы любим избранного индивида, выбираем его или ее, - это некоторое смещенное удвоение нашего собственного нарциссизма, переплетение любви к "я" и любви к другому, переплетение, я бы сказал, единства с одиночеством как высшего принципа. То есть принцип объединения всех и принцип единого как одного конкретного человека. Выбор моего возлюбленного - это возвращение на другом материале ко мне же, к вопросу о моей собственной случайной и удивительной экзистенции. Иначе мы бы просто симпатизировали всем, любили всех, вступали бы в половые отношения со всеми, не стоял бы вопрос выбора этой конкретной личности. Поэтому, если немножко иронично формулировать, романтическая любовь современности - это некоторое компромиссное образование между человеколюбием и нарциссизмом.

Но остается, как мы видели, еще дружба. Она, как и в Древней Греции, является у нас неформальным цементом общества. Дружба создает риск прагматического использования любимого, мы об этом тоже говорили, но, с другой стороны, в ней меньше обременительной навязчивости, поэтому, может быть, она и является альтернативой вот такой сверхсильной страсти, которой является любовь. Далее, если даже дружба может показаться нам слишком избирательной и утилитарной, то остаются как минимум жизнелюбие и человеколюбие, то, что раньше называли словом "филантропия". Общество вряд ли мыслимо без некоторой фоновой симпатии, без этой аристотелевской "филии", объединяющей людей.

Можно обсуждать, насколько необходима и насколько неизбежна любовь к одному индивиду, любовь, которая нарушает нашу социальную ткань и ставит под вопрос нашу собственную личность, или предпочтительнее тоже упоминавшиеся мной публичные и более слабые формы любви, такие как дружба. Возможно, необходимо и то и другое. Но понятно, что любовь (как, по крайней мере, мы ее понимаем уже 2,5 тысячи лет) превышает свои предметы. За любовью к Елене Петровне или Николаю Ивановичу, за любовью к родителям, детям и так далее стоит что-то более фундаментальное, некоторая структура нашего существования, нашего отношения к миру. Я бы сказал, что нам надо всегда помнить и задумываться о любви как таковой. Не любви к чему-то, а любви, можно сказать, ни к чему. Можно сказать, что любовь нам ценна как минимум просто как имя. Не случайно в русском языке есть имя Любовь - не во всех языках, вообще говоря, такое имя собственное есть. Это что-то говорит о русской культуре. И есть такая замечательная песенка:

Либе, либе, аморе, аморе,
Либо, либо, любовь.

Вот она очень точно, мне кажется, отражает многообразие этого феномена и в то же время его зацикленность на вопросе о нем самом, на любви как таковой, вне какого-либо дополнительного смысла.

# data[].attributes.attachment_link.title
Главные философские вопросы. Сезон 1: Что такое любовь?

# data[].attributes.attachment_link.description
Лекции Артемия Магуна о том, как европейская философия осмысляет одну из главных ценностей мира, а также история философских афоризмов, таблица о философии Просвещения и философские песни о любви Любовь сегодня является одной из главных ценностей человеческой жизни, куль­туры, она в центре наших общественных проблем.

# data[].attributes.headline
Данная тема особенно актуальна в рассмотрении конкретно нашей темы

# data[].attributes.subject
Данная тема особенно актуальна в рассмотрении конкретно нашей темы

# data[].attributes.body
Человеку выращенного культурой потребления всегда будет мало, как бы много он не получал, никогда в жизни он не сможет насладиться всем, поэтому конкретный путь к счастью Артур Шопенгауэр, как и все остальные буддисты, выделяет путь через отшельничество,путь через отрешение от мирских благ и принятие своей природной сущности

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Как потребление превращалось из личного дела в глобальную проблему общества изобилия, что об этом думали философы и есть ли предел нашим желаниям

Курс подготовлен совместно с Audi e-tron

# data[].attributes.attachment_link.title
Главные философские вопросы. Сезон 7: Почему нам так много нужно?

# data[].attributes.attachment_link.description
Как потребление превращалось из личного дела в глобальную проблему общества изобилия, что об этом думали философы и есть ли предел нашим желаниям Курс подготовлен совместно с Audi e-tron

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
КиберЛенинка

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Ильин Алексей Николаевич

# data[].attributes.attachment_link.title
Общество потребления и его сущностные особенности

# data[].attributes.attachment_link.description
В статье раскрывается социальная сущность потребительства. Потребление рассматривается не как покупательская способность населения, а как основанный на статусном символизме и аддиктивном желании образ жизни. Автор доказывает, что утвердившаяся в России потребительская этика является не показателем в…

# data[].attributes.headline
Подводя итоги, хочется лишь показать, как наш образ жизни отражается на природе, на нашем втором доме 

# data[].attributes.subject
Подводя итоги, хочется лишь показать, как наш образ жизни отражается на природе, на нашем втором доме 

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Российский экологический оператор

# data[].attributes.attachment_link.title
Общество потребления: сколько отходов мы производим? | Урок 1. Средние классы