# data[].attributes.attachment_caption
Командная работа #7

# data[].attributes.headline
Видео-рассказ: "Цена счастья" Глава 17. "О дивный новый мир", О.Л. Хаксли

# data[].attributes.subject
Видео-рассказ: "Цена счастья" Глава 17. "О дивный новый мир", О.Л. Хаксли

# data[].attributes.body
17 глава:

Название серии

«Цена счастья» – отражает ключевую тему главы, где обсуждается выбор между стабильностью и глубинными человеческими переживаниями, такими как религия, страдание и самопожертвование. (Кристина)

Краткое содержание

В этой главе происходит философская беседа между Джоном (Дикарем) и Главноуправителем Мустапхой Мондом. Обсуждаются религия, свобода, страдание и смысл человеческого существования. Монд показывает Джону запрещенные книги, среди которых Библия, Подражание Христу и Многообразие религиозного опыта. Они обсуждают, почему религия и глубокие чувства были искоренены из общества. Джон заявляет, что хочет права страдать, стареть, болеть и испытывать страх перед смертью. В ответ Монд соглашается и позволяет ему жить вне цивилизованного мира. (Кристина)

Ключевые сцены

1. Открытие сейфа с запрещенными книгами – Монд показывает Джону старые книги, запрещенные в современном обществе. (Данил)

2. Обсуждение Бога и религии – Джон и Монд спорят о необходимости религии, вечных ценностях и изменении человека. (Кристина)

3. Философия цивилизованного общества – Монд объясняет, что в их мире нет места ни для героизма, ни для страданий, ни для религии, поскольку это мешает стабильности.

4. Выбор Джона – Дикарь заявляет, что хочет права быть несчастным. (Паша)

5. Окончательный вывод – Монд принимает его решение и разрешает ему жить по своим принципам. (Кристина)

Диалоги – ключевые реплики с цитатами

(Дикарь - Паша, Монд - Данил)

Дикарь: «Но ведь Бог не меняется.»

Монд: «Зато люди меняются.»

Дикарь: «Но если вы о Боге знаете, то почему же не говорите им? Почему не даете им этих книг?»

Монд: «По той самой причине, по которой не даем Отелло, — книги эти старые; они — о Боге, каким он представлялся столетия назад. Не о Боге нынешнем.»

Дикарь: «А какая от этого разница?»

Монд: «Громаднейшая. (…) “Религиозное чувство возмещает нам все наши утраты.” Но мы ничего не утрачиваем, и возмещать нечего; религиозность становится излишней.»

Дикарь: «Так, по-вашему, Бога нет?»

Монд: «Вполне вероятно, что он есть.»

Дикарь: «Тогда почему?..»

Монд: «Но проявляет он себя по-разному в разные эпохи. (…) Теперь проявляет себя своим отсутствием; его как бы и нет вовсе.»

Дикарь: «Я требую права быть несчастным!»

Монд: «Что ж, пожалуйста, осуществляйте эти ваши права.»

# data[].attributes.headline
Видео по Эрих Фромм.

# data[].attributes.subject
Видео по Эрих Фромм.

# data[].attributes.attachment_link.title
Командная Работа (Динамика)

# data[].attributes.attachment_caption
Командная работа #2

# data[].attributes.headline
Конспект Первой главы.  Бихевиоризм и теория среды. Эрих Фромм.

# data[].attributes.subject
Конспект Первой главы.  Бихевиоризм и теория среды. Эрих Фромм.

# data[].attributes.body
Толстова Кристина вела конспектирование 1-ой и 3-ей части.

Иваненко Павло вел конспектирование 2-ой части.

Черныхов Данил в процессе конспектирования 4-ой части.

# data[].attributes.headline
Природа войны как «глобальной ссоры»

# data[].attributes.subject
Природа войны как «глобальной ссоры»

# data[].attributes.headline
Материал для конспекта.

# data[].attributes.subject
Материал для конспекта.

# data[].attributes.attachment_caption
Командная работа #1

# data[].attributes.headline
Латеральное мышление. Эдвард Де Боно.

# data[].attributes.subject
Латеральное мышление. Эдвард Де Боно.

# data[].attributes.body
Краткий анализ и обсуждение:

Первоначальное знакомство - Эдвард де Боно, мальтийский психолог, писатель и консультант.

Эдвард де Боно предложил концепцию латерального мышления и тем он известен (т.е. подход, предполагающего отход от привычных логических схем для поиска нестандартных решений). Однако, статья на Aeon конструктивно критикует его теорию за отсутствие научной обоснованности и оригинальности, указывая, что методы де Боно опираются на анекдотические примеры и не прошли строгую проверку в научном сообществе, но и имеют ряд приемуществ в определенных областях, где эти методы могут быть использованы.

Практическое применение:

Несмотря на критику, латеральное мышление полезно в маркетинге, дизайне продуктов, управлении проектами, т.е. там, где важна креативность. Альтернативами могут служить дизайн-мышление, ТРИЗ и мозговой штурм.

Выводы:

Латеральное мышление не является научно доказанной методикой, но может стимулировать креативность. Для развития нестандартного мышления полезно использовать разнообразие подходов, генерацию идей, изучение новых методологий и создание творческой среды.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
At the very end of the 19th century, Hugo Münsterberg, a psychologist at Harvard University, warned the American public not to expect too much from his laboratory colleagues in the way of life lessons. The message fell on deaf ears. From lessons in personality types to new strategies for effective thinking, the promise implicit in the coming deluge of popular psychology - or 'yellow psychology', as its early critics preferred - was a secular version of what the Greeks called metanoia: a change of mind, a new way of looking at oneself and the world.

The market in popular psychology in postwar Britain was led by Penguin books, whose blue-spined Pelican imprint brought the insights of Sigmund Freud, Donald Winnicott, B F Skinner, R D Laing and a roll call of clinical and laboratory experts to a mass readership. Among the purveyors of new psychological knowledge, there was, however, one 'expert' who stands conspicuously apart: Edward de Bono, a Maltese physician and medical researcher who turned his back on academia to become a student of creativity.

Eschewing experiment, ignoring all existing studies and scholarship, de Bono's reputation as a thinker and proponent of lateral thinking is founded on nifty puzzles, a storehouse of anecdotes, an abundance of imperial generalities, no end of clunking analogies and neologisms, and a toolkit that was by no means as novel as his publishers or readers might have assumed. Beginning with his bestseller The Use of Lateral Thinking (1967), de Bono's quixotic brand of psychology takes aim at traditional logic, identifying it as the enemy of insight and invention:

By far the greatest amount of scientific effort is directed towards the logical enlargement of some accepted hole ... Yet great new ideas and great scientific advances have often come about through people ignoring the hole ... This hole-hopping is rare because the process of education ... is designed to make people appreciate the holes that have been dug by them ... Many great discoverers like Faraday had no formal education at all, and others like Darwin or Clerk Maxwell had insufficient to curb their originality.

To demonstrate the limitations of orthodox hole-digging, de Bono proposed this dilemma. A London merchant owes a large sum to a moneylender, and is in danger of being imprisoned for his debts. The moneylender, who has designs on the merchant's daughter, suggests a bet. He will take two pebbles from his garden path, one black and one white, and place them in an empty money-bag. The young woman will pick out one of the pebbles. Black: she'll become the moneylender's wife, and the debt will be cancelled. White: she'll stay with her father, and the debt will still be cancelled. Reluctantly, father and daughter accept the bet. However, as they stand in the moneylender's garden, the young woman notices that the two pebbles that he picks up, placing them quickly in the money-bag, are both black. What should the young woman do? How can she think her way out of her predicament?

According to de Bono, logic demands that she either refuses to take a pebble, or take the black pebble and sacrifice herself. What this situation requires, he maintains, is the wide beam of lateral thinking, which will shift attention from the pebble that is selected to the one left behind. Through lateral thinking, the woman will discover that she has a counter-ruse at hand. Pick a pebble from the bag, fumble and drop it on the path, and while cursing her clumsiness, declare 'Never mind - if you look into the bag, you will be able to tell which pebble I took.'

The Use of Lateral Thinking is a short book with a long reach. Providing no more than a few slight examples of how lateral thinking might work in practice - largely on the perception of shape and function in geometric forms - it proposed four vague principles for problem-solving and creativity: the recognition of dominant polarising ideas; the search for different ways of looking at things; a relaxation of the rigid control of vertical thinking; and the use of chance.

Lateral thinking was not, de Bono conceded, 'a magic formula' to be learned and used at will. 'No textbook could be compiled to teach lateral thinking,' declared the future author of Lateral Thinking: A Textbook of Creativity (1970), as well as The Five-Day Course in Thinking (1968), Practical Thinking (1971) and Teach Yourself to Think (1995). For now, the would-be lateral thinker would have to make do with a few suggestive leads. Try using visual images as your 'material of thought'. Think by analogy. Adopt a random position. Unthinkingly select an object to stimulate association.

For readers who were wondering what science lateral thinking was based upon, de Bono's book The Mechanism of Mind (1969) left the matter unresolved. Nerve networks in the brain, he declared - omitting to mention any neurological research or cognitive studies - permitted information to organise itself into sequences or patterns that were usually asymmetric, like rain channelled into streams and rivers. As efficient as this self-organising system was at setting up patterns, the asymmetry caused thinkers to proceed only along the main channels:

The purpose of the brain is to establish and use routine patterns. That is why creativity is not a natural process in the brain. In fact, it goes against the natural process of following patterns.

This was, at best, a very elementary guide to the psychology of schemata - its main insights doused in water analogies rather than the language of mental software.

Lateral thinking left academics from all disciplines nonplussed. For philosophers, formal logic didn't equate to the actual processes in which a thinker is engaged when reasoning: it was a means of testing the validity of conclusions already reached. Historians of science questioned why de Bono invested so much in the genius 'eureka' moment, when invention and paradigm shifts were more commonly the work of communal endeavour and disputation. Intellectual historians wondered how Greek philosophy had stymied lateral thinking (the alphabet and literacy had, surely, played an altogether more vital role in the cognitive retooling of the modern mind), and reminded de Bono that the Ancient Greeks had many 'irrational' byways for pursuing insight and inspiration.

Psychologists had more questions than most. Lateral thinking clearly overplayed the importance of the creative breakthrough at the expense of trial and error, feedback and reflection, not to mention unconscious incubation. Moreover, evidence from Gestalt and cognitive psychology, pointed to multiple types of insight and intuition: problems that required a quick solution, such as the pebble dilemma, deployed a variety of mental shortcuts or heuristics, dependent on context and motivation.

Though de Bono's attack on Western logic and traditional pedagogy chimed with the countercultural zeitgeist, lateral thinking was destined to find its most starry-eyed acolytes in a world that the New Age had quietly passed by: business management, where de Bono soon acquired a reputation as a consultant and lecturer. Doing the rounds of Shell, IBM and DuPont, he seized his moment, unleashing a stream of books and courses that were as notable for their unabashed upselling as their signature bombast and newly minted terms. 'Operacy': the skill of thinking leading to action. 'Fractionation': taking an existing idea and breaking it into parts to be rearranged to spark new ones. 'Random-input method': selecting a random word or object and applying it to the problem at hand. 'PO': a provocation used to move thinking forward. The neologisms kept on coming, lending a shiny gloss to every new iteration of lateral thinking.

From the boardrooms of Fortune 500 companies to schools and government ministries, few concepts in popular psychology travelled as far and wide as lateral thinking. Garnering in excess of 20 million readers across almost 40 countries, a BBC TV series, hundreds of paid-up and certified 'Master Thinkers', a network of educational and business champions, de Bono had, by the 1980s, become a peculiar type of public intellectual: one who refused to engage with critics and detractors. Criticism was, according to the father of lateral thinking and founder of the Cognitive Research Trust, a vestige of the adversarial and 'intrinsically fascist' Socratic method. 'The vertical thinker is more interested in seeing on what basis he can pull things apart,' he maintained, 'the lateral thinker is more interested in seeing on what basis he can put things together.'

The lateral thinking movement was equally silent when it came to questions about the provenance of its theory and methods. In every one of his books, de Bono approached the field of creativity and problem-solving as a virtual scientific terra incognita: no philosopher or serious thinker had apparently thought to consider the mental processes, conscious or unconscious, that were the wellspring of left-field thinking and heterodox ideas; no experimental work had been undertaken on cold cognition, bounded rationality and the heuristic shortcuts that decision-making relies on. In the same way that Freud had feigned ignorance of Arthur Schopenhauer and Friedrich Nietzsche, fostering the impression that he was the true 'conquistador' of the unconscious, de Bono places himself in a class of one. An outsider scientist in search of a 'more creative way of using the mind', the only meta thinker to have escaped the 2,000-year stranglehold of Greek philosophy, de Bono could find no shoulders to stand on.

Behind this pioneer fiction there was, of course, a long history of research into creativity, a rich treasury of thought and experiment that had almost certainly provided lateral thinking with most of its magpie principles and pre-owned methods. In his lecture 'Great Men and their Environment' (1880), William James observed that the 'highest order of minds' had a knack for straying from the 'beaten track of habitual suggestion', and entering into a state of mind characterised by

the most abrupt cross-cuts and transitions from one idea to another, the most rarefied abstractions and discriminations, the most unheard-of combinations of elements, the subtlest associations of analogy; in a word, we seem suddenly introduced into a seething caldron of ideas, where everything is fizzing and bobbing about in a state of bewildering activity, where partnerships can be joined or loosened in an instant, treadmill routine is unknown, and the unexpected seems the only law.

Known to some Enlightenment philosophes as 'negative imagination', this mercurially creative sensibility remained in the shadow of pathology and degeneration for much of the 19th century, and it fell to a new wave of French psychologists to push for its study and rehabilitation. In 1900, Théodule-Armand Ribot proposed that all forms of the 'constructive imagination', including the mystic and the utopian, were grounded in our 'needs, appetites, tendencies and desires'. His contemporary Henri Bergson went further, positing an élan vital, a creative impulse as the motor of evolution itself.

Meanwhile, the mathematician and polymath Henri Poincaré dug deep into the 'sudden illuminations' that punctuated his research. The unbidden insights that had propelled him to make discoveries across various fields were, Poincaré insisted, evidence of complex work being undertaken subliminally, over days and weeks, as he busied himself with unrelated issues. For Poincaré, the role of the unconscious in the creative process was far more significant than psychologists realised: 'it is not purely automatic; it is capable of discernment; it has tact, delicacy; it knows how to choose, to divine.'

Insight and breakthrough needed the irruption of 'productive thinking', the ability to look at a situation or problem from a new perspective

It was the Gestalt school of psychology that took research into creativity and problem-solving from armchair to laboratory. Building on Wolfgang Köhler's groundbreaking experimental work on food-gathering problems with apes, psychologists such as Max Wertheimer and Karl Duncker - US-based exiles from Nazi Germany - homed in on the mental blocks that typically impeded the solution to thought problems. In other words, insight was studied by way of blindness.

The so-called Einstellung effect (from the German for 'attitude' or 'setting') - discovered by Wertheimers's Brooklyn-born collaborator Abraham Luchins - was one of the Gestalt school's best-studied phenomena. In his paper 'Mechanization in Problem Solving' (1942), Luchins reported on an experiment in which volunteers were asked to do simple arithmetic by visualising water jugs of varying capacity. Luchins found that all his volunteers made fairly easy work of the problem when primed in a simple three-step solution. Yet having employed the method successfully on repeated tasks, he then presented them with an altogether simpler problem, and this is when things got interesting. When given a water task that required only two steps, a significant number came unstuck, suggesting that the task was impossible. Further studies by experimental psychologists have confirmed the same effect: the familiar features of a problem seem to obscure the best solution.

The Einstellung effect, sometimes known as entrenchment or the mental-set effect, was the close cousin to another form of mental block identified by Duncker's candle experiment. His volunteers were presented with a candle, a stack of matches and a box of thumbtacks, and asked to figure out a way of mounting the candle to the wall so that the wax would not drip on the floor when lit. The solution to the task - to take the tacks out and use them to fix the box onto the wall - eluded many subjects due to what Duncker termed 'functional fixedness', the tendency for an object's established purpose to obscure makeshift applications. When subjects were presented with the empty tack box with tacks to its side, Duncker found they were twice as likely to arrive at the mounted solution.

Anticipating de Bono's assertion that it 'may be more useful to study stupidity in order to understand intelligence', Gestalt psychology also identified the very notion of lateral thinking in all but name. In Productive Thinking (1945), Wertheimer noted that logical-analytical thinking, or reproductive thinking, was hostage to repetition, habit and intellectual precedent. Insight and breakthrough, in science and everyday life, needed the irruption of 'productive thinking', the ability to look at a situation or problem from a new perspective. For example, in his own research with young schoolchildren asked to calculate the area of a parallelogram, Wertheimer observed one young girl excitedly ask for a pair of scissors. She then cut off a triangle from one end, and moved it around to the other side, turning the parallelogram into a rectangle. This was productive thinking at work. Intractable problems invariably required a change of vision.

While the Gestaltists had mapped the territory on which lateral thinking set out its proprietary wares, the concept of productive thinking was not its only mid-century analogue. In 1950, the psychologist J P Guilford, a pioneer in the field of psychometric testing, used his presidential address to the American Psychological Association to inform colleagues of a cohort of creative subjects that had demonstrated what he soon called 'divergent thinking'. Unrelated to any current measure of intelligence, divergent thinking had, Guilford suggested, four principal characteristics: the ability to produce a great number of ideas or problem solutions in a short period of time; to simultaneously propose a variety of approaches to a specific problem; to produce original ideas; and to organise the details of an idea in one's head and carry it out.

Creativity research in the US had by this time shifted its attention from the individual to the group. How could commercial and industrial problems be best approached collectively in the workplace? What procedures and protocols might be applied to stimulate group innovation? The central figure in this emerging field was Alex Osborn, a partner in the BBDO advertising agency (the inspiration for the TV series Mad Men) and the originator of the concept of brainstorming. A former journalist, Osborn coined the term in 1938, after leading team meetings in which problems and issues were approached 'in commando fashion, with each stormer attacking the same objective'.

In his book Your Creative Power (1948), Osborn laid out the basic tenets of brainstorming, the most important of which was that no idea should be discouraged or judged. The objective of brainstorming, best practised in meetings of between five and 10 people, was to simply generate as many ideas or suggestions around one specific issue as possible. Osborn warned:

When you're through, your sheet of paper may be so full of ridiculous nonsense that you'll be disgusted. Never mind. You're loosening up your fettered imagination - making your mind deliver.

The supplementary techniques that Osborn offered to assist in brainstorming might sound familiar. They include randomly selecting a word and applying it, however obliquely, to the problem at hand, and bringing ideas together to form novel constructions.

The list of lateral thinking's apparent borrowings doesn't end here. As other commentators have pointed out, de Bono's emphasis on jokes and puns as examples of the lateral thinking process seems to have been lifted straight from the pages of Arthur Koestler's The Act of Creation (1964). Published three years before The Use of Lateral Thinking, Koestler's sweeping synthesis of Gestalt, cognitive psychology, ethology, literary theory and the history of science proposed that the hidden codes that automate our perceptions, judgments and behaviour could be countermanded through bisociative thinking, a hallmark of aesthetic insight, intellectual breakthrough and humour. De Bono clearly agreed: his concept of the 'insight switchover', the punchline moment of lateral insight, was no more than a rebranding of the act of bisociation.

The lateral thinking movement still opts to festoon itself in anecdotes, hearsay and testimonials

To be charitable to de Bono, one might suggest that his selective amnesia has been a side-effect of his working methods. Not fond of researching any subject too deeply, most of his books seem to have been dictated over a couple of days, partly from notes, allowing ideas that might have been picked up along the way to alchemically emerge under his imprimatur (his books have no references or bibliography).

This freewheeling attitude has also extended to the question of evidencing the putative effects of lateral thinking in the classroom and workplace. Rather than accumulate independent empirical evidence of its efficacy, the lateral thinking movement still opts to festoon itself in anecdotes, hearsay and testimonials. 'Research tends to be so artificial,' de Bono told David Gonzáles in The Art of Solving Problems (2001), parrying the question of data and measurability. '[Besides,] nobody has been able to prove that literature, history or mathematics classes have prepared people for society.'

In The Routledge Companion to Creativity (2008), the Maltese philosopher Sandra Dingli commends de Bono for having 'raised awareness of the benefits to be derived from deliberate efforts for instigating creative thinking'. The criticism levelled at lateral thinking for its failure to accumulate an evidential base should not, she suggests, 'detract in any way from the practical positive effects that are regularly reported as a result of the efficient use of de Bono's lateral thinking tools'.

This is a generous yardstick: one that helped brainstorming to prosper to the point that, by the 1950s, it was employed in planning and research in eight out of 10 of the largest companies in the US. But when brainstorming was subject to its first empirical study, at Yale University in 1958, groups were found to work far less effectively than individuals on a series of creative puzzles. In the 60 or so independent studies that have since been conducted, the evidence has stacked up firmly against the febrile claims made by Osborn and others. Brainstorming, like lateral thinking, neglects to harness the productive spark of debate, friction and constructive conflict - elements that Koestler also came to believe he had overlooked in The Act of Creation.

Pseudosciences feed on a diet of uncorroborated facts and wild speculation, and lateral thinking lacks neither. Consider the much-touted claim that the concept of horizontal drilling for oil - first attempted in US oil fields during the Depression - came to de Bono in a meeting he chaired at the London offices of Shell in 1970. Think for a moment about his suggestion that 'in a democracy, if your party lost the election, you should pay 10 per cent less tax than the other party'. And what of the idea that de Bono once gifted the UK Foreign Office for brokering peace in the Middle East: shipments of Marmite, to counter aggression caused by low levels of zinc in a region that favours unleavened bread. In their wilful oddity, de Bono's lateral speculations could be adverts for G K Chesterton's maxim 'There are no rules of architecture for a castle in the clouds.'

Almost a century ago, the acerbic American journalist H L Mencken observed that psychology was becoming lost in a fog of its own making. 'The one way to make a splash in psychology is to come out with a new and revolutionary theory.' Given that the lateral thinking movement has had almost 50 years to put its evidential house in order, to test whether its mental tricks are any more effective than, say, a short nap or concentrated effort, it's surely time to put it back in the box and file it under what Mencken would have baldly called flim-flam.

# data[].attributes.attachment_link.title
Lateral thinking is classic pseudoscience, derivative and untested - Antonio Melechi | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
At the very end of the 19th century, Hugo Münsterberg, a psychologist at Harvard University, warned the American public not to expect too much from his laboratory colleagues in the way of life lessons. The message fell on deaf ears.

# data[].attributes.attachment_caption
Командный квест

# data[].attributes.headline
Командный квест: "Технологии эффективного межличностного общения как основа модернизации общественного сознания"

# data[].attributes.subject
Командный квест: "Технологии эффективного межличностного общения как основа модернизации общественного сознания"

# data[].attributes.body
"Конфликтология"

# data[].attributes.attachment_link.title
Кремовый и Розовый Пастельный Градиент Разнообразие Мастер-класс Вебинар Программная презентация

# data[].attributes.attachment_link.description
Amazingly Simple Graphic Design Software - Canva

# data[].attributes.headline
Задачки для других команд

# data[].attributes.subject
Задачки для других команд

# data[].attributes.body
1. Кофемашина

Сценарий: На работе есть кофемашина, но кто-то постоянно забывает покупать кофе. Анна возмущена, что снова нет кофе, а Иван считает, что это не его обязанность.

Позиции сторон:

Анна: «Почему я всегда должна об этом думать?»

Иван: «Я не обязан следить за запасами, все пьют, пусть все и покупают!»

Компромисс:❓️

2. Семейный конфликт

Сценарий: Вика просит мужа Сашу вынести мусор, но он говорит, что устал после работы. Вика злится, потому что она тоже работает и делает много по дому.

Позиции сторон:

Вика: «Почему я должна всё делать?»

Саша: «Я устал, вынесу позже.»

Компромисс:❓️

3. Шумные сосед

Сценарий: Алекс работает по утрам, но соседи громко слушают музыку поздним вечером. Он хочет пожаловаться, но боится испортить отношения.

Позиции сторон:

Алекс: «Я не могу отдыхать из-за шума, сейчас уже 8 вечера.»

Соседи: «Мы отдыхаем после работы, время не позднее.»

Компромисс:❓️

4. Опоздание коллеги

Сценарий: Катя и Дима работают в паре, но Дима постоянно опаздывает. Катя злится, потому что из-за него они не успевают завершить задачи вовремя.

Позиции сторон:

Катя: «Ты подводишь меня!»

Дима: «Пробки, что я могу поделать?»

Компромисс:❓️

5. Смартфон за ужином

Сценарий: На семейном ужине Петя постоянно сидит в телефоне, чем раздражает родителей.

Позиции сторон:

Родители: «Мы хотим нормально поужинать и пообщаться!»

Петя: «Но мне неинтересно общаться на политические темы, которые мы подымаем за столом»

Компромисс:❓️

6. Спор из-за выбора фильма

Сценарий: Друзья пришли в кино, но не могут решить, какой фильм смотреть. Лена хочет комедию, а Олег — боевик.

Позиции сторон:

Лена: «Я не люблю боевики!»

Олег: «А мне скучно смотреть комедии!»

Компромисс:❓️

7. Медленный официант

Сценарий: В ресторане официант долго не несёт заказ, и Антон уже раздражён.

Позиции сторон:

Антон: «Почему так долго? Мы уже 40 минут ждём!»

Официант: «На кухне задержки, я ничего не могу сделать.»

Компромисс:❓️

8. Разные вкусы в музыке в машине

Сценарий: Марина и Саша едут в машине. Марина включает поп-музыку, но Саша любит рок и раздражается.

Позиции сторон:

Марина: «Мне нравится это!»

Саша: «Это ужасно! Давай включим рок!»

Компромисс:❓️

# data[].attributes.attachment_caption
Материалы для Командной работы #6

# data[].attributes.headline
Материалы для Командной работы #6: "Тени завтрашнего дня. Человек и культура. Затемненный мир" Йохан Хейзинга. По разделу "Тени завтрашнего дня".

# data[].attributes.subject
Материалы для Командной работы #6: "Тени завтрашнего дня. Человек и культура. Затемненный мир" Йохан Хейзинга. По разделу "Тени завтрашнего дня".

# data[].attributes.body
Материалы готовили:

Злоупотребление наукой - Толстова Кристина

Культ Жизни - Иваненко Павло

Отказ от идеала познания - Черныхов Данил

# data[].attributes.attachment_link.title
Материалы для КР6

# data[].attributes.headline
Интеллект - карта: "Тени завтрашнего дня"

# data[].attributes.subject
Интеллект - карта: "Тени завтрашнего дня"

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
a shiny, new browser.

MindMeister uses the latest technology to ensure a fast and intuitive user experience. Please upgrade your browser to take full advantage of our app. Here a three of our users' favorites:

# data[].attributes.attachment_link.description
MindMeister uses the latest technology to ensure a fast and intuitive user experience. Please upgrade your browser to take full advantage of our app. Here a three of our users' favorites:

# data[].attributes.attachment_caption
Командная работа #6

# data[].attributes.headline
Видео-рассказ: "Тени завтрашнего дня (Злоупотребление наукой, Культ жизни и Отказ от идеала познания)"

# data[].attributes.subject
Видео-рассказ: "Тени завтрашнего дня (Злоупотребление наукой, Культ жизни и Отказ от идеала познания)"

# data[].attributes.attachment_link.title
Тени завтрашнего дня (Злоупотребление наукой, отказ от идеала познания)

# data[].attributes.headline
Квест: «Наука, знание и культура»"

# data[].attributes.subject
Квест: «Наука, знание и культура»"

# data[].attributes.body
Квест составленный в виде теста.

# data[].attributes.attachment_link.title
Тест: «Наука, знание и культура»

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.body
1. Война как побочный эффект «мирного успеха»: благополучие и рост амбиций сообществ порождают фрустрацию от объективных ограничений, выливающуюся в организованную агрессию.

2. Война как фаза социального конфликта: это «организованное обоюдное массовое насилие», требующее институциональной координации, солидарности и легитимизации силы.

3. Универсальные мотивы: во всех войнах доминируют три «блага» — власть, ресурсы и престиж, отражающие борьбу за ограниченные ценности и потребность в статусе.

4. Мультифакторная динамика: одновременный рост геополитических, геоэкономических и социополитических дисбалансов усиливает внутреннюю агрессию и подрывает международную толерантность, что ведёт к военной эскалации.

# data[].attributes.attachment_caption
Командная работа #9 (часть 2)

# data[].attributes.headline
ИК: "Теория глобализации". Ритцер.

# data[].attributes.subject
ИК: "Теория глобализации". Ритцер.

# data[].attributes.headline
Материалы к проекту

# data[].attributes.subject
Материалы к проекту

# data[].attributes.attachment_link.title
Влияние культурных кризисов на психологическую адаптацию личности

# data[].attributes.attachment_caption
 Командная работа #8

# data[].attributes.headline
Материалы: "Девять тезисов о будущем социологии". Энтони Гидденс.  6 группа.

# data[].attributes.subject
Материалы: "Девять тезисов о будущем социологии". Энтони Гидденс.  6 группа.

# data[].attributes.headline
Коммунизм - Основные тезисы.

# data[].attributes.subject
Коммунизм - Основные тезисы.

# data[].attributes.headline
Научно-популярный источник

# data[].attributes.subject
Научно-популярный источник

# data[].attributes.body
1. Война как масштабная дуэль: принуждение противника к своей воле через силу отражает социально-психологическую динамику противостояния и эскалации агрессии.

2. Триединность конфликта: сочетание примитивного насилия (страсть), случайностей (опасность, шанс) и разумной политики (государственные цели) образует основу любой войны.

3. Трение и неопределённость: усталость, стресс, риск и случайность осложняют даже простейшие операции, создавая постоянное давление на участников.

4. Нетринитарные войны: рост негосударственных акторов и сетевых сообществ смещает фокус с физического поражения на подрыв воли через культурно-идентичные связи (четвёртое поколение войны).

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
1. Introduction

We need to discuss what war is, whether there are certain fundamentals of war that do not change through time and circumstances-namely the nature of war-or whether war has been changing. Our understanding of war's nature inherently influences how we approach the conduct of war, how we develop military strategy, doctrine and concepts, and train and equip combat forces.[1] Every state has a policy goal, and it has to have an understanding about war and the conduct of war to ensure its security. Yet, policy should not ask the armed forces to engage in actions or activities which are not consistent with their capabilities or with the true nature of war.[2] While war-or the threat of war-has always been one of the most powerful influences that has shaped the course of international relations, there have been relatively fewer studies about war and warfare in the international relations domain. Considering the current lack of knowledge about war and security matters,[3] at the risk of adopting flawed concepts, it becomes important to understand the fundamental themes about war, policy and strategy before discussing and evaluating any emerging concept. This article aims to present the fundamental knowledge about the nature of war and strategy. While the initial sections about war, policy and the nature of war will be mainly based on Clausewitz's work, the following sections will be based on modern interpretations of strategy, grand strategy and strategic theory.

2. War and Policy

Clausewitz states, "war is not merely an act of policy but a true political instrument, a continuation of political intercourse, carried on with other means."[4] This sentence may be the most quoted passage of Clausewitz's work which represents "the primacy of policy" and is usually regarded as his core message. There are numerous other passages where he has emphasized the primacy of policy such as: "the political object is the goal, war is the means of reaching it, and means can never be considered in isolation from their purpose," or "war should never be thought of as something autonomous but always as an instrument of policy" and "policy, then, will permeate all military operations and have a continuous influence on them."[5]

However, the primacy of the policy should not be understood as political determinism. While "political purpose remains the supreme consideration," it is "not a tyrant. It must adapt itself to its chosen means." Policy permeates all military operations; however, it does "as far as their violent nature will admit." Clausewitz' statement "war has its own grammar, but not its own logic,"[6] can be understood as the summary of the relationship between war and policy. War has its own restrictions as grammar does on speech, but this does not change the fact that it is merely a political instrument.

The scale of the political objective determines the scope of the military aim. However, another factor which determines the military aim is the enemy's response. In the very beginning of On War, Clausewitz begins by going straight to the heart of the matter and states:

War is nothing but a duel on a larger scale. Countless duels go to make up war, but a picture of it as a whole can be formed by imagining a pair of wrestlers. Each tries through physical force to compel the other to do his will; his immediate aim is to throw his opponent in order to make him incapable of further resistance. War is thus an act of force to compel our enemy to do our will.[7]

The enemy's role is at the centre as it captures the essence of war, simply because war is a bilateral use of violence rather than a unilateral use; violence met by violence. The fact that "war is a duel" has a number of impacts on the entire theory of war. For instance, the military objective of the war may vary depending on the type of war. In an unlimited war, as in the Second World War, a military objective might be rendering the enemy totally defenceless while in a limited war a military objective can be coercing the enemy to affect his will.

Once the interaction begins, both sides start a series of activities to make a judgement about enemy's character, their institutions, and general situation, and this can only made by using the laws of probability in the real world.[8] Because of the imperfect knowledge of the situation, and usually unreliable intelligence, any given situation requires that probabilities be calculated in light of the circumstances. This is why, "no other human activity [other than war] is so continuously or universally bound up with chance." Through the element of chance, guesswork and luck come to play a great part in war.[9] Chance, together with danger and courage, from the very start requires the interplay of probabilities and possibilities. As Clausewitz noted, "so-called mathematical factors never find a firm basis in military calculations. In the whole range of human activities, war most closely resembles a game of cards."[10] [emphasis added]

All of these may sound banal, but it is crucial to know that history is replete with cases where actors underestimated the strength of their opponents, worse, they did not even take their opponents into consideration before they embarked on their military operation. The US's "War against Global Terrorism" may represent a good example of an actor who does not pay attention to their enemy and the dire consequences. Clausewitz's idea that escalation was not determined by the laws of necessity, but by the laws of probability, was also truly a revolutionary one in the military theory of Clausewitz's day.[11]

3. The Nature versus Character of War

According to Clausewitz, war has two natures: objective and subjective. The objective nature of war represents those qualities common to all warfare in all periods."[12] On War is a quest for objective knowledge, namely, the universal and eternal nature of war. On the contrary, the subjective nature of war corresponds to the actual, dynamically changeable, highly variable detail of historical warfare, as it is valid only for a specific time and place. Military forces, their doctrines, and the weapons that are used in each war are examples of this subjective nature. In today's language, the objective nature of war is called "the nature of war" while the subjective nature of war is called "the character of war."[13]

So, what is the nature of war? What are the common features of all warfare in all periods? If we are to follow Clausewitz, all wars are driven by unstable relations among three forces: "passion and enmity," "chance and creativity" and "policy reason." He wrote:

War is more than a true chameleon that slightly adapts its characteristics to the given case. As a total phenomenon its dominant tendencies always make war a paradoxical trinity-composed of primordial violence, hatred, and enmity, which are to be regarded as a blind natural force; of the play of chance and probability within which the creative spirit is free to roam; and of its element of subordination, as an instrument of policy, which makes it subject to reason alone.[14] [emphasis added]

According to Clausewitz, these three tendencies are present in every war and yet vary in their relationship to one another. He maintains, "Our task therefore is to develop a theory that maintains a balance between these three tendencies, like an object suspended between three magnets." The weight of each tendency depends on the context of each war. More importantly, the remarkable trinity demonstrates that war's nature is inseparable from the historical and socio-political contexts in which that war arises, so therefore, war cannot be examined in isolation as a thing-in-itself.[15]

He attributes objective (unchanging) tendencies to subjective ones (ever-changing): namely, he attributes passion and enmity to the "people," chance and probability to "the commander and army," and political reason to the "government." However, this should not be understood as a rigid, inflexible, and mutually exclusive relationship, as he does not equate them exactly. "The government" in this case stands for any ruling body; any "agglomeration of loosely associated forces;" the military represents any warring body in any era, while the "populace" suggests the population/citizenry of any society or culture in any period of history.[16] For example, policy may be the responsibility of the government, but in the modern world it is likely to be influenced by a public opinion that could prove volatile. Additionally, policy can be influenced by those military commanders who are shaping strategy, in a process of dialogue with politicians.

Danger, physical exertion, uncertainty and chance are four elements comprise the "climate of war" that is common to all wars.[17] They can also be grouped into a single concept of general friction, which is one of the unique concepts invented by Clausewitz. Friction can be described as "the factors that distinguish real war from war on paper." Clausewitz states "Everything in war is very simple, but the simplest thing is difficult. The difficulties accumulate and produce a kind of friction that is inconceivable unless one has experienced war." In theory, everything may seem reasonable and flawless, however in practice; every individual has the potential to cause problems. Danger and physical exertion can aggravate any problems to such an extent that they must be ranked among its principal causes.[18]

In summary, the nature of war rests on the fundamental cause-effect relationships involving the forces of purpose, chance, and hostility. These principal elements, though always present, were constantly in flux, both influencing and influenced by one another. The interaction of these forces occurs in an atmosphere of war where danger, physical extortion, chance, uncertainty and friction reigns. All wars, whether major or limited, are instrument for political goals. Before moving on to the strategy, which is mainly about the essentials of achieving those political goals, following section will discuss recent alternative.

4. Alternative Approaches to Clausewitzian War

The trinity constitutes the heart of Clausewitz's theory, but it has been the most targeted by other academics and experts as well. Following the end of the Cold War, certain scholars claimed that Clausewitz's trinitarian war is the product of his own time and is now obsolete. His world picture, which is premised upon governments, armies and nations, is outdated. According to Martin Van Creveld, we now live in a post-Clausewitzian era wherein war is no longer conducted solely by governments with armies on behalf of their societies. Instead, the state as understood by Clausewitz is in decline and contemporary warfare is instead being waged by non-state actors often for non-political purposes.[19] According to Van Creveld, if low intensity conflict is indeed the wave of the future, then strategy in its classical sense will disappear.[20] John Keegan objected to Clausewitz's famous dictum, and at the beginning of his seminal book " A History of Warfare" penned that: "war is not the continuation of politics by other means." Instead, according to Keegan, the conduct of war was "culturally determined," and the sort of war which Clausewitz was describing belonged to a short period of history and to a limited part of the globe.[21] For Mary Kaldor, like for Martin van Creveld, new wars were "irregular," being fought for economic as well as political purposes. These wars were usually waged by warlords not only for policy but also for economic reasons, which is why armed conflict is sustained by the warlords.[22] All three authors believe that the current notion of the state is not the same as what Clausewitz described in his own era and wars are being fought between states and non-state actors as opposed to the state-on-state wars of Clausewitz's time. Thus, in the words of van Creveld, future wars will be "non-trinitarian."

Furthermore, the proponents of fourth generation warfare (4GW) also based their concept on the notion of "non-trinitarian" war and presumed that future wars will increasingly be waged outside the nation-state framework.[23] According to this concept, "war has entered a new generation. It is not the high-technology war but rather an evolved form of insurgency which uses all available networks to convince the enemy's political decision-makers. 4GW does not attempt to win by defeating the enemy's military forces. Instead, combining guerrilla tactics or civil disobedience with the soft networks of social, cultural and economic ties, disinformation campaigns and innovative political activity, it directly attacks the will of enemy decision-makers. Therefore, decisive Napoleonic battles and wide-ranging high-speed manoeuvre campaigns are irrelevant to 4GW."[24]

Clausewitzian scholars have argued that the notion of non-trinitarian war is simply the result of a misinterpretation of Clausewitz's trinity. The proponents of non-trinitarian war identify the "people, army, and government" as being the primary trinity, while according to Clausewitzian scholars, they are merely representations of the actual tendencies of "passion, reason and the play of chance." These forces or tendencies are universal, and we find them at play in every war, even including in the war on terror, which van Creveld refers to as "non-trinitarian." [25] To reduce Clausewitz's trinity to an allegedly obsolete social paradigm of "people, army and government" in an attempt to marginalize Clausewitzian theory is not valid nor is it useful.[26] According to this understanding, even organizations that are motivated by religion today, such as Hezbollah, Taliban or ISIL, organize themselves around certain policy goals and strategies that are developed to achieve those policy goals, and they frequently use religion as a tool. In other words, the impact of religion on their activities is indisputable; however, this does not negate the fact that they develop policies and strategies to achieve their purposes.

5. Strategic Theory, Strategy and Grand Strategy

Strategy is one word that is so widely used but hardly understood. While it was borne out of politics, it has become popular in other fields as well, including economics and management. The term has acquired such universality that it has been robbed of meaning.[27] Policy and strategy, despite their vital importance to the security of any nation, are not well understood and these two terms are widely conflated by officials, even by those in key governmental positions.[28] Clausewitz provides a brilliant and very concise, albeit narrow, definition: "strategy is the use of the engagements for the purpose of the war."[29] Sir Basil Liddell Hart defined strategy as: "the art of distributing and applying military means to fulfil the ends of policy."[30] Contemporary strategic theorist Colin S. Gray defines strategy as "the direction and use made of force and the threat of force for the purposes of policy as decided by politics." [31] For Wylie, strategy is "a plan of action designed in order to achieve some end: a purpose together with a system of measures for its accomplishment."[32] Beatrice Heuser makes a similar definition with an emphasis on the enemy's will: "Strategy is a comprehensive way to try to pursue political ends, including the threat or actual use of force, in a dialectic of wills."[33] It is obvious that strategy is closely related to the conduct of war. This is why, not surprisingly the terms "strategy" and "art or conduct of war" have been nearly synonymous at times.[34] Although there are other definitions worth being discussed here, to keep it short, strategy can be summarized as the use of ways and means to achieve the desired ends, and functions as a link between policy and the military. What is common in all definitions is its function of instrumentality.

When it comes to grand strategy, it is defined as the direction of many or all of the assets of a security community, including its military instrument, for the purposes of policy goals. In a sense, it can be considered as a synonym for "statecraft."[35] Grand strategy identifies and articulates how a political actor's security objectives will be achieved using a combination of instruments of power-including military, diplomatic, and economic instruments.[36] Posen describes it as "a political-military, means-end chain, a state's theory about how it can best 'cause' security for itself."[37] Gaddis defines grand strategy as "the calculated relationship of means to large ends."[38] As one can easily discern, while strategy is more related to the conduct of military tools, grand strategy comprises all national power tools. This is why strategy is frequently called "military strategy" instead of merely strategy, supposedly to separate it from grand strategy. Echevarria notes that military strategy refers to the "concern of the general" while grand strategy can be thought of as the "concern of the head of state" of which the general's business is but one aspect.[39] Ideally, a military strategy should be formulated within the parameters established by a grand strategy because a security community cannot design and execute a strictly military-based strategy. Every military activity-whether it is a total war or a limited conflict-has political‐diplomatic, social‐cultural, and economic, inter alia, aspects to the war.[40]

As for strategic theory, it amounts to an entire framework of concepts and principles regarding strategy and grand strategy. Strategic theory postulates that all wars in history share certain characteristics in common. It is a system of interlocking concepts and principles pertaining to strategy and grand strategy, which postulates that a system of attributes common to all wars exists and that war belongs to a larger body of human relations and actions known as politics.[41] It provides guidance on how to manage the complexities of using force to achieve policy ends[42] and comprises thoughts about making effective strategy.[43] Since it is not linked to a particular historical context, strategic theory allows the strategist to extricate himself from situational bias.[44] For these reasons, it may serve as a "basis of valuation" in understanding the validity and soundness of emerging concepts. However, one should be cautious because strategic theory is too comprehensive to grasp all at once as it deals with intricate phenomena such as war, policy and strategy. As Frans P.B. Osinga noted, "it is a strange animal indeed," which deviates from "proper" scientific theory. It rather belongs to the domain of social science, in which parsimony is only occasionally appropriate.[45]

As mentioned above, in theory, military strategy cannot be rendered alone. It should be nested in a broader framework, where other dimensions such as the diplomatic, economic and social dimensions are taken into consideration. However, in practice, there might be cases where military strategy drives grand strategy and operates independently. For instance, as in the case of Napoleon or Hitler, this occurs when military and grand strategy is embodied in the same person. At other times, grand strategy might be dominant and prevents military strategy from being carried out effectively.[46] This is reminiscent of General Wesley Clark's-Supreme Allied Commander of NATO during the Kosovo War- eye-catching story about when he first heard about the US decision to go to war against Iraq. General Clark explains how he learned of the decision from one of his ex-colleagues who used to work in the US Department of Defence and illustrates how the US military was isolated from the decision-making process when the US government ultimately made the decision to go to war against Iraq.[47]

Before proceeding further, it is important to note that strategy, and hence strategic theory, is an attempt to explain what has already been practiced throughout history. It is a depiction of the universal and eternal features of strategy-making. Strategy, as a term we would understand today, was first utilized in the 1770s,[48] however, as Gray noted, the basic logic of strategy can be found in all places and periods of human history, regardless of which term was used by distinct societies or cultures. Strategy is unavoidable because humans, the common denominator between the past and the future, always need security and it is in their nature to behave politically and strategically against potential dangers.[49] The human need for security requires political activity, and that activity generates the need for strategy. The interdependencies of security, politics, and strategy render strategic theory both necessary and possible.[50] As Johnson noted, despite enormous advances in technology, it seems clear that decisions will still be made some humans and strategic planners will continue to make decisions on perennial problems such as how one may convert operational success into a strategic advantage. The fundamentals in the conduct of war are unchanged.[51]

Military strategy is usually expressed by the magic formula proposed by the retired U.S. Army Colonel Arthur Lykke. It consists of three simple aspects; policy ends, strategic ways, and military means (EWM), where policy end denotes the goals we aspire to achieve, strategic ways correspond to the alternative courses of action to follow, and military means are the resources that we could employ. Ends, Ways and Means logic can be used at all levels of decision-making, from the tactical level all the way up to grand strategy.[52] Built on the Clausewitzian definition of strategy, Lykke's formula is an excellent construct to explain the essence of strategy in a concise manner. However, it is also a mechanistic explanation which is far from reflecting the true nature of strategy where complexity, dynamism, uncertainty and chaos reign.[53] It is not that we should not use the construct, but we should know that there is much more to strategy than this formula.

The strategic level where strategy is developed and directed corresponds to one level of war. For this reason, it is more helpful to examine strategy in relation to other "levels of war," namely the political, operational and tactical levels, for a deeper grasp of its function and its meaning.

5.1 Levels of War and Strategy

There are four levels of war adopted by most armies: namely policy, strategy, operations and tactics. Traditionally, the construct has been discerned as three levels, but a fourth level was added with the introduction of the operational level in the 1980s. In theory, politics produces policy. Strategy connects policy with military assets, which means that strategy determines military forces and their tasks that can lead to the achievement of the desired aims of policy. The operational and tactical levels execute those concrete tasks decided by the strategy (Figure 2-1). The levels are different in nature and they answer different questions. Policy answers to the question of "why and what," while strategy seeks an answer for "how," and tactics do so.

The main challenge in strategy is to convert military power into political effect. "A good strategy" is expected to be one in which all three components are tuned, that is, the means are sufficient to accomplish the ends through the designated ways.[54] It is extremely difficult because there is no natural harmony between levels[55] and it requires an exceptional talent to determine which actions match which policy ends. This is what strategy does-it fills the gap between political goals and military activity and ensures all levels function properly. Despite the huge advances in technology, there is no scientific method to determine how much military power-or other instruments-is/are enough or when this balance has been achieved. It is more of an art than a science,[56] and success largely depends on strategic sense and judgement.[57] Strategy is highly difficult to execute because warfare is inherently complex. It is "a function of interconnected variables"[58] whose weights differ in each context. Apart from its sheer complexity, 'the friction' and the presence of an 'independent enemy' are two leading factors that contribute to this difficulty.

Figure 2‑1 Levels of War and Strategy

Gray employs a bridge metaphor to explain the instrumentality function of the strategy. A bridge must operate in both ways; therefore, the strategist needs not just to translate policy intentions into operations but also to adjust policy in light of operations.[59] This is done through negotiation; the strategies are developed in an ongoing process of negotiation among potential stakeholders, through a civilian-military partnership. Usually it consists of a committee-driven process, but it is always led by the characters of key leaders and strategic inspiration is usually a product of a single person, not a committee. However, this person, no matter what if they are a genius, needs a staff and confident subordinate commanders to translate their ideas into actionable plans.[60]

It is important to discern that the strategy is not simply the application of force itself. The forces of all levels are designed to achieve strategic effect, but strategy can only be practiced tactically. All strategy has to be done via tactics, and all tactical effort has some strategic effect.[61] Significant strategic impact results from the cumulative effect of numerous tactical events while sometimes a small tactical unit can cause more significant consequences than major forces.[62] A special forces team, a tactical level unit, performing behind enemy lines can play a more significant role strategically than a division or corps, an operational level unit, carrying out a conventional front attack. Therefore, the strategic meaning of action is not contained in the behaviour itself, but instead by the context in which it occurs.[63] While the action itself is tactical-or operational-by definition, it is only strategic in ultimate meaning for the entire conflict. Strategy is all about the consequences of tactical behaviours.

Despite their differences, all levels constitute a unity. If one level is absent, or not functioning well, it jeopardises the entire project. When political guidance is weak or missing, the strategists cannot be sure of the end-state to which they should lead their tactical enablers. If a strategy is weak or absent despite the existence of adequate political guidance, tactical forces might prosecute an unjust war, however they are excellent in their fighting capabilities as there is not necessarily a "bridge" converting political goals to actions. If there is no competent tactical ability, political and strategic endeavour becomes worthless, so they do not exist.

Strategy summarized here represents the narrower understanding, which takes military resources as the main instrument to achieve policy goals. The following section will discuss the grand strategy, which has evolved from this narrow meaning of strategy since the beginning of the twentieth century.

5.2 Grand Strategy

As Hew Strachan indicated, there has been an evolution in the meaning of the term "strategy" since it was first conceptualized by classical theorists such as Clausewitz and Jomini. By 1900, strategy had been used to explain anything concerning the actions of generals in the conduct of operations in a particular theatre.[64] It usually referred to a relationship below the level of politics, between strategy and tactics. But following the experience of two World Wars, where all national resources were used, alongside the Cold War, during which deterrence became the essence of strategy, the function of strategy shifted to higher levels. The operational level, which became effective in the 1980s, took the place of what classical theorists called strategy, whereas strategy in practice became something between strategy and policy. In fact, strategy has even begun to be used as a synonym for policy.[65]

In the nineteenth century, grand strategy was not a well-anchored concept, but certainly had currency. Of all the early authors mentioning grand strategy, it was General William Tecumseh Sherman who may have been most interested in contextualizing the term. However, Julian Corbett was the first to use grand strategy in a manner which is identifiably modern.[66] In 1911, Corbett, addressing the officers at the Royal Naval War College, stated; "major strategy in its broadest sense has to deal with the whole resources of the nation for war. It is a branch of statesmanship."[67] Distinguishing between 'major strategy' and 'minor strategy,' Corbett was actually drawing our attention to a greater strategy which postulates keeping an eye on all the resources of a nation while conducting military strategy during a war. Following the First World War, further scholars such as J.C. Fuller, Liddell Hart, Edward Mead Earle and André Beaufre brought forward other, non-military aspects in strategy. With a notion similar to Corbett's major strategy, in 1923, Fuller introduced the term "grand strategy" and claimed that strategy is not only a war-time business. According to Fuller, how a nation fights in a war largely depends on the preparation that it has conducted in peace time. Highly impressed by Fuller's ideas, Liddell Hart further developed and advocated the concept of grand strategy. Interestingly, although the concept had been discussed before Liddell Hart, it is generally assumed that no concept of grand strategy existed prior to his discussion of it in 1929.[68] Liddell Hart interpreted that grand strategy is "practically synonymous with the policy which governs the conduct of war" and it serves to bring out the sense of "policy in execution."[69]

Another theorist highlighted together with Liddell Hart in the literature was American wartime theorist Edward Mead Earle. In his famous book, Makers of Modern Strategy (1943), he emphasized that strategy is an inherent element of statecraft at all times, both in war and peace.

But as war and society have become more complicated - and war ... is an inherent part of society - strategy has of necessity required increasing consideration of non-military factors, economic, psychological, moral, political, and technological. Strategy, therefore, is not merely a concept of wartime, but is an inherent element of statecraft at all times ... In the present-day world, then, strategy is the art of controlling and utilizing the resources of a nation - or a coalition of nations -including its armed forces, to the end that its vital interests shall be effectively promoted and secured against enemies, actual, potential, or merely presumed.[70]

Writing in the middle of the Second World War, Earle indicated the importance of non-military factors and implied that strategy inevitably must be rendered as grand strategy. Two World Wars demonstrated that the conduct of war involves more than a military strategy, there are political, social or economic dimensions to war as well. Similarly, André Beaufre also argued that all warfare is 'total,' and is carried on in all fields of action, political, economic, military, cultural, and so forth.[71] In the same vein, modern strategic theorist Colin S. Gray postulates that strategy indispensably has to be grand.

All strategy is grand strategy. Military strategies must be nested in a more inclusive framework, if only in order to lighten the burden of support for policy they are required to bear. A security community cannot design and execute a strictly military strategy. No matter the character of a conflict, be it a total war for survival or a contest for limited stakes, even if military activity by far is the most prominent of official behaviours, there must still be political‐diplomatic, social‐cultural, and economic, inter alia, aspects to the war (...)Whether or not a state or other security community designs a grand strategy explicitly, all of its assets will be in play in a conflict. The only difference between having and not having an explicit grand strategy, lies in the degree of cohesion among official behaviours and, naturally as a consequence of poor cohesion, in the likelihood of success.[72]

As Gray eloquently stated, whether it is a limited conflict or a major war, all conflicts inherently include non-military dimensions. In a limited war, a smaller number of dimensions can be in play whereas in a major war, almost all of a nation's resources and powers are mobilized. Moreover, there might be cases where the military plays no part. Only the threat of force, instead of the direct use of force, can sometimes provide the desired effects. But whether it is the leading component or not, the military is indispensable in designing and executing grand strategy. Another important aspect that Gray draws our attention to is the fact that the notion of grand strategy functions whether we are aware of this fact or not. However, consciousness obviously increases the likelihood of success.

Against this background, Figure 2-2 represents a simple depiction of how grand strategy works. While military strategy forms a bridge between policy and the military, and it is concerned with the use of military forces for the purpose of war, grand strategy aims to determine the best possible combination of various dimensions including the military.

Figure 2‑2 Grand Strategy

Lonsdale & Kane grouped the instruments of grand strategy into four categories: military, diplomacy, intelligence and economy.[73] The "intelligence" can be replaced by "informational", which is a broader aspect that includes propaganda and information warfare as well. Furthermore, the "social" dimension is too broad to be included under any other category, and therefore needs to be separated. Although these categories are the aspects most relevant to national security, the process of strategy/grand strategy-making is so complex that there might be other instruments which are not foreseen depending on the context and the characteristics of the state. The dotted boxes in Figure 2-2 refer to this fact.

5.3 Key Factors of Strategy-Making

Figure 2‑3 Grand Strategy and Key Features

Besides the non-military dimensions, in each war, there are certain factors that need to be taken into the consideration in strategy-making. Arguably, there are eight dimensions in strategic theory, namely adversary, complexity, human, culture, technology, geography, logistics and doctrine, which are valid for all wars, whereas their relative weights depend on the context of the specific war in question. Each dimension plays its part with ever-changing importance in every conflict. (Figure 2-3)

6. Strategy in Context

While the main principles of strategic theory explained above applies all times and places, one should understand that strategies in a particular time is commanded significantly by its context. Colin S. Gray makes a distinciton between general theory of strategy and historically specific strategies. He states that "strategy in real‐world specificity derives from, and is shaped by and for, no fewer than the seven distinctive context: political, social‐cultural, economic, technological, military‐strategic, geopolitical and geostrategic, and historical" and general theory of strategy tries to ensure that none of these contexts is neglected in making strategy.[74]

However, the context is not only important for specific strategies drafted but also for the military theory developed in a certain period. Frans Osinga argues that understanding the strategist's sources of influence helps understanding his theory because strategic theorists are influenced by both intellectual and social factors, both internal as well as external to the discipline. Referring to Avi Kober's work[75], he presents following formative factors that shape and explain the development of a certain theory of conflict in a particular period, in a particular country or by a specific author: 1) the nature of war during successive periods; 2) the specific strategic circumstances of the countries involved; 3) the personal and professional experience of the particular thinker; 4) the intellectual and cultural climate of the period in question.[76]

This means that any theory cannot be understood without formative factors that create that specific theory. For instance, Azar Gat attributes the difficulties interpreting in Clausewitz to the fact that On War is a classic case where the text cannot be understood without its context; not only the military and intellectual context but also that provided by the evolution of Clausewitz's own thought. Although he defines Clausewitz' work as "a unique achievement that has never been equalled, the most sophisticated formulation of the theory of war, based on a highly stimulating intellectual paradigm, and brought the conception of military theory into line with the forefront of the general theoretical outlook of his time", he argues, "reading On War as it stands, without the necessary preliminary knowledge is bound to result in misunderstanding."[77] As Osinga expounded, it is difficult to understand Clausewitz' theory without knowing the total war concept, which was initiated by the French Revolution and continued during the Napoleonic wars, the Prussian geo-strategic situation of the time, his personal experince in the Napoleonic wars or the impact of the Enlightment and Romantic Period.[78]

7. Strategy as a Whole

None of the aspects mentioned above, whether the ends-ways-means construct or its key features, can be ruled out in the conduct of war or strategy. War and strategy are interactively complex systems, a nonlinear phenomenon, where all these factors are in flux and play their own role. Technology has a huge impact on war, yet human, ethics, geography and logistics have an impact as well. It is so complex in its working parts that it is not possible to approach war through solely one or two perspectives. Clausewitz stated, "In war, more than in any other subject we must begin by looking at the nature of the whole; for here more than elsewhere the part and the whole must always be thought of together."[79] There is no scientific formula to calculate the exact share of each factor. As Paul Van Viper indicated, it is useless to approach war with linear methods as the Americans do. [80]

All of the key factors explained above are valid for all wars. Strategists-and/or commanders-articulate a different combination of these factors in each war. As Heuser suggested, war is "a function of interconnected variables" [81] whose weights differ according to the context and circumstances. As the purpose and the intensity of the warfare could vary from one war to the next, or even multiple times within the same war, these factors are dynamic, influencing the outcome of war but also being influenced by one another. Strategy must be considered as a whole, and an effective strategy requires careful analysis including a weighing of the options where a number of variables must be considered to decide whether tactical deeds can be converted into political capital, in a continuously fluid and context-dependent environment. Echevarria's weather metaphor is simple, yet concisely explains the logic:

To be sure, Clausewitz believed all wars were things of the same nature. However, that nature was, like the nature of the weather, dynamic, and its principal elements, even if always present, were constantly in flux. Like war, the weather consists of a few common and inescapable elements, such as barometric pressure, heat index, dew point, wind velocity, and so on. Nevertheless, the difference between a brief summer shower and a hurricane is significant, so much so, in fact, that we prepare for each quite differently. Indeed, the difference in degree is so great, the danger to our lives and property so much higher in the latter, that we might do well to consider showers and hurricanes different in kind, though both are certainly stormy weather. We might apply some of the same rules of thumb for each kind of weather, but also many different ones. [82]

This article explained the principal elements of war that we need to take into consideration in each war. They have different values in each type of warfare as the principal elements of weather have different values in each type of weather. These principal elements are crucial to understanding the nature of weather and to measuring their impact on the weather. The same rule applies to war as well. However, there is one important difference between the two. While it is possible to measure principal elements of the weather scientifically, this is not possible in the case of warfare.
Contact murat.caliskan@uclouvain.be, muratcaliskan78@gmail.com ESPO, Louvain Political Science Institute (SPLE), Université Catholique de Louvain, Louvain La Neuve, Belgium
[1] Antulio J. Echevarria, Clausewitz and Contemporary War, Oxford University Press, 2007, p. 58.
[2] Hew Strachan, The Direction of War: Contemporary Strategy in Historical Perspective (Cambridge University Press, 2013), p. 77.
[3] Colin S. Gray, War, Peace and International Relations: An Introduction to Strategic Theory (New York: Routledge, 2007), p. 23. https://doi.org/10.4324/9780203088999.
[4] Carl Von Clausewitz, On War, ed. Michael Howard and Peter Paret (New Jersey: Princeton University Press, 1989), pp. 87, 605.
[5] Ibid, pp. 87-88.
[6] Ibid, pp. 87-88, 605.
[7] Ibid, p. 75.
[8] Ibid, p. 80.
[9] Ibid, p. 85.
[10] Ibid, p. 86.
[11] Echevarria, Clausewitz and Contemporary War, p. 66.
[12] Clausewitz, On War, p.606.
[13] Gray, War, Peace and International Relations, p. 23.
[14] Clausewitz, On War, p. 89.
[15] Antulio J. Echevarria, Globalization and the Nature of War (Carlisle: Strategic Studies Institute, U.S.A.W.C., 2003), p. 9.
[16] Echevarria Ibid, p. 10.
[17] Clausewitz, On War, p. 104.
[18] Ibid, p. 119.
[19] Martin Van Creveld, Transformation of War (New York: The Free Press, 1991), pp. 33-62.
[20] Ibid, p. 207.
[21] John Keegan, A History of Warfare (New York: Vintage Books, 1993), p.3.
[22] Mary Kaldor, New and Old Wars, Third Edit (Polity Press, 2012).
[23] Antulio J. Echevarria, 'Deconstructing the Theory of Fourth-Generation War', Contemporary Security Policy 26, no. 2 (4 August 2005): p. 235, https://doi.org/10.1080/13523260500211066.
[24] Thomas X. Hammes, 'War Evolves into the Fourth Generation', Contemporary Security Policy 26, no. 2 (4 August 2005): pp. 205-206, https://doi.org/10.1080/13523260500190500.
[25] Echevarria, 'Deconstructing the Theory of Fourth-Generation War', p. 235; Hew Strachan, The Direction of War: Contemporary Strategy in Historical Perspective (Cambridge University Press, 2013), pp. 48-49; Gray, War, Peace and International Relations: An Introduction to Strategic Theory, p. 227; Lukas Milevski, 'The Nature of Strategy versus the Character of War', Comparative Strategy 35, no. 5 (19 October 2016): 438-46, https://doi.org/10.1080/01495933.2016.1241007.
[26] Christopher Bassford and Edward J. Villacres, 'Reclaiming the Clausewitzian Trinity', accessed 2 May 2020, https://www.clausewitz.com/readings/Bassford/Trinity/TRININTR.htm#top.
[27] Hew Strachan, The Direction of War: Contemporary Strategy in Historical Perspective (Cambridge University Press, 2013), p. 27.
[28] Paul Van Riper, 'From Grand Strategy to Operational Design: Getting It Right', Infinity Journal 4, no. 2 (2014): pp. 13-18.
[29] Carl Von Clausewitz, On War (New Jersey: Oxford University Press, 2007), p. 132.
[30] Basil Henry Liddell Hart, The Strategy of Indirect Approach (London: Faber, 1946), p. 187.
|[31] Colin S. Gray, The Strategy Bridge: Theory for Practice (New York: Oxford University Press, 2010), p. 29 doi:10.1093/acprof:oso/9780199579662.001.0001.
[32]. Joseph Caldwell Wylie, Military Strategy: A General Theory of Power Control (Annapolis: Naval Institute Press, 1967), p. 59.
[33] Heuser, The Evolution of Strategy, pp. 27-28.
[34] Antulio J. Echevarria, Military Strategy: A Very Short Introduction Oxford University Press. Kindle Edition. (New York: Oxford University Press. Kindle Edition., 2017), p.3.
[35] Gray, The Strategy Bridge: Theory for Practice, p. 18.
[36] Tami Davis Biddle, 'Strategy and Grand Strategy: What Students and Practitioners Need To Know', U.S. Army War College Press, no. December (2015): 1-97.
[37] Barry R. Posen, The Sources of Military Doctrine France, Britain, and Germany between the World Wars (New York: Cornell University Press, 1984), p. 13.
[38] John Lewis Gaddis, 'What Is Grand Strategy?' American Grand Strategy After War', 2009, p.7 as cited by Lukas Milevski, The Evolution of Modern Grand Strategic Thought (Oxford University Press, 2016), p.2.
[39] Echevarria, Military Strategy: A Very Short Introduction Oxford University Press. Kindle Edition.
[40] Gray, The Strategy Bridge: Theory for Practice, p. 28; Echevarria, Military Strategy: A Very Short Introduction Oxford University Press. Kindle Edition, p. 4[41] Joseph M. Guerra, "An Introduction to Clausewitzian Strategic Theory: General Theory, Strategy, and Their Relevance for Today," Infinity Journal 2, no. 3 (2012), p. 31.
[42] Thomas M. Kane and David J. Lonsdale, Understanding Contemporary Strategy (Routledge Taylor&Francis Group, 2012), https://doi.org/10.4324/9780203801512.
[43] Frans P B Osinga, Science, Strategy and War: The Strategic Theory of John Boyd (Routledge Taylor&Francis Group, 2007), p. 11. http://www.tandfebooks.com/isbn/9780203088869.
[44] M.L.R. Smith and John Stone, "Explaining Strategic Theory," Infinity Journal 1, no. 4 (2011): p. 30.
[45] Osinga, Science, Strategy and War: The Strategic Theory of John Boyd, p. 11.
[46] Echevarria, Military Strategy: A Very Short Introduction Oxford University Press. Kindle Edition, p. 4[47] "General Clark on the Iraq Invasion | American War Generals", Youtube video, 2:59, "National Geopraphic", 12 September 2014.
[48] Beatrice Heuser, The Evolution of Strategy: Thinking War from Antiquity to the Present (Cambridge University Press, 2010), p. 5. doi:10.1017/CBO9780511762895.
[49] Colin S. Gray, The Future of Strategy (London: Polity Press, 2015), p. 28.
[50] Colin S. Gray, Theory of Strategy (New York: Oxford University Press, 2018), p. 137.
[51] Rob Johnson, 'The Changing Character of War: Making Strategy in the Early Twenty-First Century', RUSI Journal 162, no. 1 (2017): 6-12, https://doi.org/10.1080/03071847.2017.1301489.
[52] Gray, Theory of Strategy, p. 146.
[53]. Robert Mihara, "Strategy: How to Make It Work," Infinity Journal 3, no. 1 (2012): 20.
[54] Antulio J. Echevarria, Military Strategy: A Very Short Introduction, Kindle Edition, p. 4.
[55] Gray, "Strategy: Some Notes for a User's Guide", p. 7.
[56] Hew Strachan, 'Strategy in Theory; Strategy in Practice', Journal of Strategic Studies 42:2, 2019, p. 190, https://doi.org/10.1080/01402390.2018.1559153.
[57] Gray, "Strategy: Some Notes for a User's Guide", p. 6.
[58] Beatrice Heuser, The Evolution of Strategy: Thinking War from Antiquity to the Present (Cambridge University Press, 2010), p. 18, https://doi.org/10.1017/CBO9780511762895.
[59] Emile Simpson, "Constitutional Stability versus Strategic Efficiency: Strategic Dialogue in Contemporary Conflict," Infinity Journal 2, no. 4 (2012): p. 14.
[60] Gray, The Strategy Bridge: Theory for Practice, 138.
[61] Gray, "Strategy: Some Notes for a User's Guide", p. 5.
[62] Kane and Lonsdale, Understanding Contemporary Strategy.
[63] Gray, Theory of Strategy, p. 18.
[64] Strachan, The Direction of War, p. 29.
[65] Strachan, The Direction of War, p. 18; Lukas Milevski, "Strategy and the Intervening Concept of Operational Art," Infinity Journal 4, no. 3 (2015): pp. 17-22.
[66]. Lukas Milevski, The Evolution of Modern Grand Strategic Thought (Oxford University Press, 2016), pp. 5, 18-19.
[67] Julian Corbett, Some Principles of Maritime Strategy, EricGrove (London: Annapolis, 1988), p. 30, as cited by Strachan, The Direction of War: Contemporary Strategy in Historical Perspective, p. 32[68] Lukas Milevski, "The Mythology of Grand Strategy," Infinity Journal 3, no. 1 (2012): p. 29.
[69] Strachan, The Direction of War: Contemporary Strategy in Historical Perspective, p. 34.
[70] Edward Mead Earle, Makers of Modern Strategy from Machiavelli to Hitler (Princeton University Press, 1943), p. viii, as cited by Heuser, The Evolution of Strategy: Thinking War from Antiquity to the Present, p. 26.
[71] André Beaufre, Strategy of Action (London: Faber and Faber, 1967), p. 29, as cited by Heuser, The Evolution of Strategy: Thinking War from Antiquity to the Present, p. 8.
[72] Gray, The Strategy Bridge, p. 28.
[73] Kane and Lonsdale, Understanding Contemporary Strategy, p. 14.
[74] Gray, The Strategy Bridge: Theory for Practice, p. 41-42.
[75] Avi Kober, 'Nomology vs Historicism: Formative Factors in Modern Military Thought', Defense Analysis 10, no. 3 (1994): 267-84, https://doi.org/10.1080/07430179408405629.
[76] Osinga, Science, Strategy and War: The Strategic Theory of John Boyd, p. 15.
[77] Azar Gat, The Origins of Military Thought : From the Enlightenment to Clausewitz, Oxford Historical Monographs, 1989, p. 252-53.
[78] Osinga, Science, Strategy and War: The Strategic Theory of John Boyd, p. 16.
[79] Clausewitz, On War, p. 13.
[80] Van Riper, "The Foundation of Strategic Thinking", p. 6.
[81] Heuser, The Evolution of Strategy: Thinking War from Antiquity to the Present, p. 18.
[82] Echevarria, Clausewitz and Contemporary War, p. 56.

# data[].attributes.attachment_link.title
The Nature of War and Strategic Theory | Beyond the Horizon ISSG

# data[].attributes.attachment_link.description
1. Introduction We need to discuss what war is, whether there are certain fundamentals of war that do not change through time and circumstances-namely the n ...

# data[].attributes.attachment_caption
Командная работа #9 (1 часть)

# data[].attributes.headline
ИК: "Глобализация социальной жизни". Гидденс.

# data[].attributes.subject
ИК: "Глобализация социальной жизни". Гидденс.

# data[].attributes.body
5 часть глава 16

# data[].attributes.attachment_link.title
Глобализация социальной жизни

# data[].attributes.headline
ИК "Гражданская концепция: Юрген Хабермас".

# data[].attributes.subject
ИК "Гражданская концепция: Юрген Хабермас".

# data[].attributes.attachment_link.title
Видеозащита проекта

# data[].attributes.headline
Толстова Кристина

# data[].attributes.subject
Толстова Кристина

# data[].attributes.headline
Иваненко Павло

# data[].attributes.subject
Иваненко Павло

# data[].attributes.headline
Черныхов Данил

# data[].attributes.subject
Черныхов Данил

# data[].attributes.headline
Толстова Кристина

# data[].attributes.subject
Толстова Кристина

# data[].attributes.body
Подтемы:

Видеопрезентация (монтаж)

# data[].attributes.headline
Черныхов Данил

# data[].attributes.subject
Черныхов Данил

# data[].attributes.body
Подтемы:

# data[].attributes.headline
Иваненко Павло

# data[].attributes.subject
Иваненко Павло

# data[].attributes.body
Подтемы:

# data[].attributes.headline
Современная война, или как сделать так, чтобы проиграли все

# data[].attributes.subject
Современная война, или как сделать так, чтобы проиграли все

# data[].attributes.headline
Как современны

# data[].attributes.body
1. Как современные гибридные методы ведения войны (кибератаки, информационные операции, экономические санкции) влияют на степень разрушений и устойчивость гражданской инфраструктуры?

2. Какие экономические интересы частных военных компаний, оружейных лобби и посредников определяют продолжительность и масштаб вооружённых конфликтов?

3. Как бремя послевоенного восстановления — отстраивание руин, выплаты пенсий и пособий перемещённому населению — сказывается на экономике и социальной сплочённости стран‑участниц?

4. В какой степени международное право и решения международных судов сдерживают агрессию и накладывают ответственность за военные преступления и нарушение гуманитарных норм?

5. Как глубокое понимание парадоксов современной войны (универсальное проигрывание участников и выбор «выигравших» извне) влияет на политические и личные решения граждан, лидеров государств и бизнеса?

# data[].attributes.body
by General Carl von Clausewitz

# data[].attributes.attachment_link.description
The Germans interpret their new national colours—black, red, and
white—by the saying, “Durch Nacht und Blut zur licht.”
(“Through night and blood to light”), and no work yet written
conveys to the thinker a clearer conception of all that the red streak in their
flag stands for than this deep and philosophical analysis of “War”
by Clausewitz.

# data[].attributes.headline
Экономические последствия для участников

# data[].attributes.subject
Экономические последствия для участников

# data[].attributes.headline
Бремя оккупации и восстановления

# data[].attributes.subject
Бремя оккупации и восстановления

# data[].attributes.headline
Выигрывают те, кто остаётся в тени

# data[].attributes.subject
Выигрывают те, кто остаётся в тени

# data[].attributes.headline
Роль СМИ и пропаганды

# data[].attributes.subject
Роль СМИ и пропаганды

# data[].attributes.headline
Международное право и ответственность

# data[].attributes.subject
Международное право и ответственность

# data[].attributes.headline
Осознанный выбор каждого человека

# data[].attributes.subject
Осознанный выбор каждого человека

# data[].attributes.headline
Популярный источник

# data[].attributes.subject
Популярный источник

# data[].attributes.attachment_link.title
How do we pry apart the true and compelling from the false and toxic? | Aeon Ideas

# data[].attributes.attachment_link.description
A lot of news is part-real and part-fake – and J S Mill suggests we should take both parts seriously, not literally

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.headline
Видео в тему (очень интересно кстати)

# data[].attributes.subject
Видео в тему (очень интересно кстати)

# data[].attributes.attachment_link.title
Как Средства Массовой Информации Манипулируют Нашим Мнением

# data[].attributes.headline
ИК (в процессе)

# data[].attributes.subject
ИК (в процессе)

# data[].attributes.headline
Мирные инициативы и профилактика конфликтов

# data[].attributes.subject
Мирные инициативы и профилактика конфликтов

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.attachment_link.title
Мирные средства разрешения международных споров (Асатрян А.А., Кашаев Н.Х.)

# data[].attributes.headline
Популярный источник (затягивает)

# data[].attributes.subject
Популярный источник (затягивает)

# data[].attributes.attachment_link.title
Мирное обсуждение и применение различных способов разрешения конфликтов

# data[].attributes.attachment_link.description
Конфликты – неотъемлемая часть нашей жизни. Они возникают во всех сферах общества, от семейных отношений и рабочих процессов до международных конфликтов.

# data[].attributes.headline
Видео источник

# data[].attributes.subject
Видео источник

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Евгений Буянов

# data[].attributes.attachment_link.title
КОНФЛИКТОЛОГИЯ простыми словами: причины возникновения и способы преодоления конфликтов

# data[].attributes.body
именование подтемы

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.body
пишите 4 тезиса

# data[].attributes.headline
Научно-популярная статья

# data[].attributes.subject
Научно-популярная статья

# data[].attributes.body
пишите 4 тезиса

# data[].attributes.headline
Наш источник (желательно видео)

# data[].attributes.subject
Наш источник (желательно видео)

# data[].attributes.body
пишите 4 тезиса

# data[].attributes.headline
История военных конфликтов

# data[].attributes.subject
История военных конфликтов

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.body
1. Человечество воюет непрерывно: за 5 500 лет свыше 14 500 конфликтов унесли более 3,6 млрд жизней, доказывая, что война — продолжение политики иными средствами.

2. Масштабы растут: от десятков тысяч погибших в средневековых сражениях до мобилизации 150 млн человек и колоссальных демографических и экономических потерь в мировых войнах.

3. Холодная война породила сотни локальных «горячих точек», где советские и затем российские войска несли потери — ещё одно подтверждение неизбежности военных столкновений.

4. Главный урок — отказаться от эскалации силы как инструмента безопасности и сохранить память о жертвах: лишь уважая прошлое, мы сможем предотвратить новые трагедии.

# data[].attributes.headline
Научно-популярный источник

# data[].attributes.subject
Научно-популярный источник

# data[].attributes.body
1. 2022–2023: несколько «замороженных» конфликтов одновременно перешли в «горячую» фазу, запустив глобальный «каскад» боевых действий.

2. Конец Pax Americana и переход к многополярности ослабили влияние США, а ревизионистские амбиции Китая и России породили новые очаги напряжённости.

3. Пандемия COVID-19 и климатический кризис обнажили уязвимость международной системы безопасности и обострили межгосударственные противоречия.

4. Полномасштабное вторжение России в Украину отвлекло ресурсы сверхдержав, снизив их способность сдерживать эскалацию в других регионах.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
За последние два года невероятное количество военных конфликтов началось, возобновилось или вошло в горячую фазу. Часть из них была полностью заморожена, то есть боевые действия не велись годами. Часть - медленно тлела, изредка прорываясь демонстрациями силы с той или другой стороны. И вот теперь все они - в активной стадии.

В список входят не только войны в Украине и Газе, но и противостояние между Арменией и Азербайджаном в Нагорном Карабахе, действия сербских силовиков в Косово, бои в Восточном Конго, конфликт в Судане, начавшийся еще в апреле, и хрупкое перемирие в Тыграе, которое Эфиопия, кажется, может нарушить в любой момент. Обстановку в Сирии и Йемене в этот период тоже трудно было назвать спокойной, а банды и картели создают постоянную угрозу для правительств Южной и Северной Америки, в первую очередь на Гаити и в Мексике. И все это не считая войны, которая может разразиться в Восточной Азии, если Китай вторгнется на остров Тайвань.

Uppsala Conflict Data Program признала 2022-й и 2023-й самыми конфликтными годами со времен окончания холодной войны. В этом январе, когда часть вышеперечисленных столкновений еще не перешла в активную стадию, первый заместитель генсека ООН Амина Джейн Мохаммед с тревогой говорила, что мир "в огромной опасности". И действительно, есть ощущение, что конфликты идут каскадом. Возникает очевидный вопрос: почему?

Конец "нового мира". Юваль Ной Харари - о том, как война Владимира Путина становится началом самой страшной эпохи в истории человечества

Этот феномен можно объяснить с помощью трех разных теорий, но какая бы из них ни оказалась правильной - или даже если все три дополняют друг друга, - вывод напрашивается только один: в ближайшем будущем конфликтов меньше не станет.

Череда случайностей

Первое объяснение: каскад в глазах смотрящего. "Одураченные случайностями" люди, как пишет публицист и специалист по статистике Нассим Талеб в одноименной книге 2001 года, пытаются найти глубокий смысл в том, что на поверку оказывается набором совпадений. Шквал вооруженных конфликтов может быть как раз таким явлением: некоторые из замороженных конфликтов, например, и так уже были близки к тому, чтобы разгореться с новой силой, или затихли совсем недавно. Другими словами, к сегодняшнему положению дел в мире привела череда печальных событий, которые могут возникать в любой момент.

Хотя эта теория звучит логично, ничего утешительного в ней нет. И она никак не помогает предсказать, когда конфликты начнут разгораться или насколько крупными они станут в итоге.

Многополярность мира

Совпадения, безусловно, случаются, но современный всплеск военной агрессии происходит параллельно с серьезными изменениями в международной системе отношений. Эпоха так называемого Pax Americana, которая началась после Второй мировой, судя по всему, закончилась, и США больше не в состоянии управлять миром. Да и не то чтобы Pax Americana нес только мир.

Особенно спорными были 1990-е, когда на нескольких континентах шли гражданские войны - и особенно крупные конфликты разразились в Европе и Африке. Многие из них США пытались разрешить или хотя бы сдержать: Вашингтон возглавлял коалицию, вытеснившую Ирак во главе с Саддамом Хусейном из Кувейта, сопровождал мирный процесс между Израилем и Палестиной в Осло, помогал улучшению отношений между Северной и Южной Кореей и способствовал увеличению числа миротворческих операций по всему миру. Даже после терактов 11 сентября 2001 года, когда началось вторжение в Афганистан, оно было поддержано многими в мировом сообществе как необходимый шаг, который поможет свергнуть режим-изгой и даст многострадальному народу возможность восстановить страну. Войны не заканчивались, но человечество казалось на шаг ближе к тому, чтобы найти формулу устойчивого мира.

В последующие годы США подрастеряли репутацию, которая нужна, чтобы поддерживать такую политику, да и возможности ее проводить - тоже. К началу 2010-х страна увязла в двух проигрышных войнах, одновременно пытаясь прийти в себя после финансового кризиса. Изменился и мир: власть сместилась с единого вашингтонского полюса к многочисленным возникающим точкам силы. Как говорил в 2013 году тогдашний госсекретарь Джон Керри в своем интервью Atlantic, "мы живем в мире, который больше напоминает о XVIII и XIX веках". А многополярный мир, где несколько сильных игроков борются за преимущество на глобальной сцене, порождает массу потенциальных конфликтов, больших и маленьких.

Особенно среди серьезных игроков выделяется Китай, который пытается влиять на систему международных отношений, во-первых, при помощи своей экономической инициативы "Пояс и путь" (она должна объединять страны Евразии). А во-вторых, стремится менять статус-кво региона милитаристскими методами. У России нет китайской экономической мощи, но она тоже стремится доминировать в своем регионе и пытается выставить себя влиятельным мировым игроком. И не так важно, соотносятся ли Россия и Китай с США по экономическому или военному потенциалу. Обе страны достаточно сильны, чтобы бросить вызов возглавляемому Америкой миропорядку, используя ревизионистские настроения, которые близки многим странам Глобального Юга.

Такая масштабная борьба - это всегда путь к беспорядку. Как писали недавно политолог Ханна Нотте и историк Майкл Киммэдж в Foreign Affairs, сильные игроки, поглощенные своим соперничеством, часто не успевают отреагировать на "столкновения средних, мелких и даже вовсе не государственных сил". В результате, хотя крупным державам удается избежать войн друг с другом, их действия могут привести к конфликтам где-то еще.

Многополярность - это не единственное системное изменение, повлекшее за собой волну конфликтов. Но другие предпосылки - глобальное потепление, пандемия коронавируса - снова возвращают нас к многополярности, если не как к причине, то как к одному из факторов, который привел к неэффективности глобальной системы безопасности и, соответственно, росту числа конфликтов. Глобальные проблемы требуют совместных решений, но сотрудничества не так-то просто добиться, когда мировые игроки хотят соревноваться друг с другом, а не объединяться и делиться.

Полномасштабное вторжение России в Украину

Предположим все же, что у роста числа войн нет системной причины, а есть конкретная. Что мировая нестабильность - результат действий одной только России, конкретнее - российского вторжения в Украину в феврале 2022 года и решения продолжать эту войну.

Война в Украине, крупнейший военный конфликт в Европе со времен Второй мировой, который, похоже, не закончится в 2024 году, поглощает внимание мировых сверхдержав, которые в противном случае имели бы все возможности предотвратить эскалацию любого из вышеперечисленных конфликтов. Но в данном случае речь не идет о том, что сверхдержавы просто не обращают внимания на другие конфликты. Скорее, у них нет дипломатических и военных возможностей реагировать на какие-то еще войны, кроме украинской - и другие участники международного процесса это понимают.

Миллион угроз. Почему победа России в Украине может обернуться для мира ядерной катастрофой

Возьмем, например, столкновение Армении с Азербайджаном. Азербайджан предполагал, что Россия не сможет или не захочет реагировать на ввод войск в Нагорный Карабах и восстановление территориального статус-кво с Арменией. И ставка сыграла. Хотя Россия не раз участвовала в предыдущих конфликтах между этими двумя странами, на этот раз Москва не ответила на действия Азербайджана против своего давнего союзника, Армении. Самое сильное высказывание российской стороны принадлежит Путину, который с ухмылкой сообщил: "Если Армения сама признала Карабах частью Азербайджана, мы-то здесь при чем?".

Или возьмем войну в секторе Газа. Могущественные державы тратили свои дипломатические и военные ресурсы на Украину, и ХАМАС счел такую международную ситуацию удачной для удара по Израилю. Заместитель главы ХАМАС Салех аль-Арури совершенно ясно высказался в своем интервью Al Jazeera: "Америка чувствует важность продолжающейся битвы с Россией за мировое влияние, приоритет США - предотвращение других конфликтов и сохранение мирового спокойствия и стабильности до конца войны в Украине... Наша ответственность - использовать эту возможность, чтобы усилить наше сопротивление, сделать его реальным и опасным и нарушить таким образом спокойствие и стабильность, которых они хотят".

* * *

Эти три объяснения - совпадение, многополярность, война России с Украиной - не взаимоисключающие. Более того, их вполне можно считать взаимосвязанными, потому что войны - это сложноустроенные явления. Конец гегемонии США дает дорогу многополярности, битва глобальных мировых сил точно повлияла на уровень российской агрессии и на ответ Запада. А последствие таково, что те, кто оказался на линии огня в борьбе за мировое господство, будут пытаться разжечь собственное пламя. И даже если ни одна из этих войн не дорастет до Третьей мировой, они принесут много горя. Можно и без мировой войны получить воюющий мир.

Войны всегда были постоянным свойством международной системы. Но они не распространялись так широко. Где-то всегда происходила война, но не везде одновременно. Описанные в этой статье процессы могут поменять эту тенденцию. Распространение войны, а не только ее постоянное присутствие, может оказаться нашим общим будущим.

Автор: Пол Поуст

Оригинал: Not a World War But a World at War. The Atlantic, November 17, 2023

Перевод: Вера Нифлер

# data[].attributes.attachment_link.title
Почему в мире сейчас так много войн? Статья Atlantic о трех источниках современных конфликтов

# data[].attributes.attachment_link.description
Исследователи из Uppsala Conflict Data Program, которая отслеживает вооруженные столкновения по всему миру с 1945 года, признали 2022 и 2023 годы самыми конфликтными со времен окон...

# data[].attributes.headline
12 тезисов (научная, популярная статья + видео источник)

# data[].attributes.subject
12 тезисов (научная, популярная статья + видео источник)

# data[].attributes.body
Профилактика и разрешение деструктивных явлений в конфликте (популярный источник)

1. Конфликтологическая компетентность — ключ к предупреждению деструктивных ситуаций.

«...очень важна конфликтологическая компетентность и в вопросах своевременной диагностики конфликтных тенденций, и в вопросах профилактики и разрешения конфликтов» (Профилактика и разрешение деструктивных явлений в конфликте, с. 37).

2. Эффективная профилактика требует как организационных, так и психолого-педагогических мер.

«Профилактика конфликтов — это комплекс мер... по двум основным направлениям: психолого-педагогические меры [...] и организационные меры...» (Профилактика и разрешение деструктивных явлений в конфликте, с. 38).

3. Предупреждение конфликтов возможно через своевременное прогнозирование и создание конструктивных условий.

«Предотвращение конфликта возможно только на этапе нарождающегося противоречия, еще не перешедшего в противоборство» (Профилактика и разрешение деструктивных явлений в конфликте, с. 40).

4. Успешное разрешение конфликта требует развития у участников навыков саморегуляции и конструктивного взаимодействия.

«Разрешение конфликтов возможно за счет преобразования образов ситуации, имеющихся у сторон...» (Профилактика и разрешение деструктивных явлений в конфликте, с. 46).

Мирные средства разрешения международных споров (научный источник)

1. Современное международное право ставит во главу угла концепцию мира.

«Современное международное право ориентировано на концепцию мира как высшую ценность...» (Мирные средства разрешения международных споров, с. 101).

2. Основные причины международных конфликтов кроются в различиях интересов, культуры и идеологий.

«Источником международных конфликтов могут стать религиозные или культурные различия, [...] конкуренция за ресурсы...» (Мирные средства разрешения международных споров, с. 102).

3. Переговоры, посредничество и примирение — главные мирные инструменты урегулирования.

«Преимущества и недостатки свойственны каждому из перечисленных средств. [...] Комбинирование [...] позволяет достичь наилучшего результата» (Мирные средства разрешения международных споров, с. 102).

4. Международное миротворчество становится неотъемлемой частью внешней политики и безопасности.

«Повышение роли нашей страны в миротворческой деятельности [...] отнесено к приоритетным направлениям обеспечения стратегической стабильности» (Мирные средства разрешения международных споров, с. 103).

КОНФЛИКТОЛОГИЯ простыми словами: причины возникновения и способы преодоления конфликтов (видео источник) (в процессе)

1. Осознанность интересов сторон — ключ к разрешению конфликта.

«Важно понимать, какие мои цели и интересы, чего я хочу добиться и чего хочет добиться другая сторона […] Вообще диалог — это важная составляющая преодоления конфликтов».

2. Стратегии поведения в конфликте можно структурировать с помощью матрицы Томаса.

«Можно выделить пять зон или пять типов поведения […] лучшее, что можно сделать — это прийти к стратегии вин-вин, когда все выигрывают».

3. Управление эмоциями — важнейший навык в конфликтной ситуации.

«Эти эмоции нужно понимать и считывать, а главное — уметь ими управлять […] эмоциями можно управлять различными способами: от техники релаксации до простого разговора за чашкой кофе».

4. Поражение в конфликте вызывает сильные переживания, но их можно трансформировать в рост.

«Сопутствующими поражению эмоциями нужно бороться примерно так же, как с переживаниями трудного дня […] нужно стараться помогать своей психике преодолевать когнитивный диссонанс».

# data[].attributes.attachment_link.title
тезисы _Мирные инициативы и профилактика конфликтов_

# data[].attributes.headline
Видео источник

# data[].attributes.subject
Видео источник

# data[].attributes.body
1. Подобно бытовой ссоре, война возникает из-за конкуренции, непонимания, желания доминировать или страха перед другим.

2. Люди воевали всегда — от древних обществ до современных государств, часто по тем же причинам, что и ссорятся в быту: ресурсы, обиды, чувство несправедливости.

3. Государства, как и отдельные личности, используют насилие, чтобы утвердить свою волю или отстоять интересы, нередко даже без рационального повода.

4. Информационные войны, кибератаки, экономические санкции — это новые выражения старых конфликтов, когда стороны «ругаются» не пулями, а данными и деньгами.

# data[].attributes.attachment_link.title
ПОЧЕМУ НАЧИНАЮТСЯ ВОЙНЫ | Причины военных конфликтов

# data[].attributes.headline
ИК (в процессе)

# data[].attributes.subject
ИК (в процессе)

# data[].attributes.headline
Видео источник

# data[].attributes.subject
Видео источник

# data[].attributes.body
1. На всех этапах истории люди шли на войны ради контроля над землёй, природными богатствами и укрепления своего социального положения.

2. Зачастую войны начинались по надуманным поводам или в результате нарушенных договорённостей, когда государства использовали силу вместо дипломатии.

3. Появление ядерного оружия и масштаб мировых войн 1914–1945 гг. продемонстрировали, что новая техника способна привести к глобальному самоуничтожению и кардинально изменили стратегические расчёты.

4. Телевидение, интернет и социальные сети обнажили ужасы войны перед мировой аудиторией, а ООН, ЕС и другие структуры взяли на себя функции предупреждения и регулирования конфликтов.

# data[].attributes.attachment_link.title
Зачем людям вести войны? / ПостНаука

# data[].attributes.headline
Видео источник доп-но (малый отрезок видео)

# data[].attributes.subject
Видео источник доп-но (малый отрезок видео)

# data[].attributes.body
Война только социальное явление

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Важные истории

# data[].attributes.attachment_link.title
Роберт Сапольски: Почему люди творят зло и когда они придумали войны

# data[].attributes.headline
Гибридные методы ведения войн

# data[].attributes.subject
Гибридные методы ведения войн

# data[].attributes.headline
Тезисы (12 тезисов)

# data[].attributes.subject
Тезисы (12 тезисов)

# data[].attributes.body
Тезис 1: Пропаганда является механизмом управления массовым сознанием через СМИ.

«Социальная реальность создается на основе глубоко субъективного миропонимания, опосредованного, в частности, воздействием института пропаганды и подотчетных ему СМИ» (Карепова С.Г. и др., 2020, с. 213).

Тезис 2: Главная цель пропаганды — не передача правды, а формирование нужного поведения.

«Пропаганда направлена на автоматизм реакций массового сознания» (Карепова С.Г. и др., 2020, с. 219).

Тезис 3: Пропаганда действует через эмоции, снижая критическое восприятие информации.

«Пропаганда успешно работает с эмоциями, блокирует рациональное мышление… Искусство пропаганды состоит в том, чтобы заставить массу поверить» (Карепова С.Г. и др., 2020, с. 220).

Тезис 4: СМИ как инструмент пропаганды формируют иллюзию объективной реальности.

«Пропаганда перестает нуждаться в реальности — она создает ее сама» (Карепова С.Г. и др., 2020, с. 222).

Источник 2 — Аналитическая статья (о свободе слова, RT, соцсетях и Милле)

Тезис 5: Современные СМИ и соцсети искажают свободу слова, превращая ее в средство манипуляции.

«У нас есть Дикий Запад партийности и манипуляции, где гуру социальных сетей заставляют пользователей повторять абсурдные заявления»

Тезис 6: Пропаганда использует доверие к СМИ для распространения ложных нарративов.

«Политики эксплуатируют приверженность основных новостных СМИ балансу… делая необоснованные, сенсационные заявления»

Тезис 7: Современные СМИ могут подавать пропаганду в обертке правды — как RT.

«RT может быть предвзят, но он часто достигает цели, говоря правду, которая игнорируется в других СМИ»

Тезис 8: Борьба с пропагандой должна вестись не цензурой, а критическим мышлением и прозрачностью.

«Вместо того чтобы ограничивать слово, мы должны… бороться с недобросовестными игроками… с помощью прозрачности и анализа»

Видео источник

Тезис 1: СМИ отвлекают внимание от важных проблем с помощью информационного шума

«Суть этой стратегии в том, чтобы занять ваш мозг мелочами и не оставить в нём место для раздумий над действительно важными социальными проблемами».

Тезис 2: Медиа используют эмоциональные образы для блокировки рационального мышления

«Эмоции блокируют рациональную часть вашего мозга… это приводит к искажению реальности, что в свою очередь ведет к информационным войнам».

Тезис 3: СМИ манипулируют чувством вины аудитории, чтобы скрыть истинных виновников

«Единственный способ не поддаться такому воздействию — это оставаться объективным и не погружаться в эмоции и чувство вины… А те, кто виноват, просто хотят, чтобы вы чувствовали себя козлом отпущения за их действия».

Тезис 4: СМИ применяют научные и нелегальные методы контроля над сознанием

«На помощь средствам массовой информации приходят науки такие как биология, нейробиология и практическая психология… они помогают лучше понимать людей, а следовательно контролировать их».

# data[].attributes.attachment_link.title
тезисы _Роль СМИ и пропаганды_ (1)

# data[].attributes.attachment_caption
ekonomicheskie faktory i effekty vooruzhennyh konfliktov

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.body
1. Рост военных расходов и дефицит бюджета

Вооруженные конфликты приводят к

значительному увеличению государственных расходов на оборону. Это перераспределяет бюджетные средства от социальных и инфраструктурных проектов к военным нуждам, что может вызывать дефицит бюджета и ослабление экономической стабильности.

2. Снижение инвестиций и предпринимательской активности

Военные действия создают неопределенность и повышенные риски, что отпугивает инвесторов и снижает уровень предпринимательской активности. Это особенно заметно в малом и среднем бизнесе, который наиболее уязвим к экономическим потрясениям.

3. Разрушение инфраструктуры и снижение производительности

Конфликты часто сопровождаются разрушением критической инфраструктуры, включая транспортные и энергетические объекты. Это приводит к снижению производительности экономики и увеличению затрат на

восстановление.

4. Долгосрочные социально-экономические последствия

Помимо непосредственных экономических потерь, войны имеют долгосрочные последствия, такие как снижение уровня жизни населения, увеличение безработицы и ухудшение демографической ситуации из-за миграции и потерь трудоспособного населения.

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.body
1. Война — «продолжение политики иными средствами»: политические цели определяют масштаб и направление боевых действий, а политика должна учитывать «грамматику» войны, а не противоречить её законам.

2. Триединство войны — примитивное насилие (страсть народа), случайность и творчество (армия) и политический разум (правительство): эти тенденции в разных пропорциях присутствуют в каждом конфликте.

3. Фрикция — сочетание шанса, опасности и усталости, из-за которого даже простейшие военные действия оказываются чрезвычайно сложными и непредсказуемыми.

4. Природа vs характер войны: «природа» отражает универсальные, неизменные черты конфликтов, а «характер» — историко-культурные особенности конкретных столкновений.

# data[].attributes.headline
Научно-популярная статья

# data[].attributes.subject
Научно-популярная статья

# data[].attributes.body
1. Термин «гибридная война» слишком размытый и носит публицистический характер, что затрудняет выработку чётких научных критериев и строгой аналитики.

2. Операции ведутся сверху (государственные СМИ, спецслужбы, санкции) и снизу (низовые информационные кампании, протесты), причём сила гибридных действий измеряется не контролем, а способностью их поддерживать.

3. Санкции, кибератаки, пропаганда и ИИ-управление данными эксплуатируют уязвимости в глобальных финансовых, информационных и производственных сетях, превращая взаимозависимость в инструмент политического принуждения.

4. Даже после официального завершения боёв гибридный конфликт подпитывается инерцией санкций, медийных баталий и общественной активности, что делает его устойчивым к традиционному дипломатическому урегулированию.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Иван Тимофеев

# data[].attributes.attachment_link.title
Гибридная война и гибридный мир

# data[].attributes.attachment_link.description
Понятие гибридной войны в последнее десятилетие прочно обосновалось в политической риторике на Западе и в России. В понятийном аппарате международной аналитики явно появились пробелы: новые реалии международных отношении не описывались в достаточной степени существующими концептами. Быстрое распространение понятия гибридной войны стало стихийной реакцией на такие пробелы. Пока понятие действительно страдает избыточной размытостью. Оно скорее пригодно для публицистики, нежели для науки. Однако явления, которые охватываются определением «гибридная война» требуют рефлексии и более строгой проработки данного концепта. Целесообразно также задаться вопросом о противоположном понятии — гибридном мире. Если есть гибридная война, то можно ли трансформировать её в гибридный мир? Способна ли современная дипломатия к переговорам о гибридном мире и достижении каких-либо устойчивых соглашений о прекращении гибридных войн? Конфликт России и Запада, обострившийся на фоне украинского кризиса в 2014 году и резко набравший обороты после начала специальной военной операции в 2022-м, имеет все признаки гибридной войны, причём стороны уже давно обвиняют друг друга в её развязывании. Исторически, гибридные войны тоже трудно назвать новым явлением. Однако сегодня гибридные войны приобретают новое качество с учётом беспрецедентной взаимозависимости, развития информационных технологий, инструментов социального контроля и других факторов. Широкое применение инструментов гибридной войны в современных международных отношениях возвращает нас к классической максиме Томаса Гоббса о том, что отношения между государствами обречены на анархию. Состояние мира временно и в любой момент может перейти в состояние войны. Современные реалии говорят о том, что отсутствие вооружённой борьбы может сочетаться с перманентным гибридным противостоянием. Tо есть анархия идет гораздо дальше и глубже, чем виделось классику политической теории. Ключевая практическая проблема гибридной войны состоит в том, что её крайне сложно контролировать привычными дипломатическими способами. Прекратить вооружённую борьбу можно, заключив перемирие или мирное соглашение. Но как договориться о завершении гибридной войны? Даже если предположить, что правительства договорятся друг с другом о том, что подконтрольные им СМИ, институты и группировки прекратят враждебные действия, смогут ли они контролировать активность тех, кто ведёт свою борьбу в децентрализованном виде? Правительства могут остановить то, что им подконтрольно и приглушить то, до чего могут дотянуться. Вопрос в том, насколько всемогущими являются государственные институты? Ещё одна проблема состоит в том, что даже в подконтрольных правительствам областях гибридной войны практически отсутствует дипломатическая практика договорённостей о прекращении такого противоборства. Целый ряд инструментов имеет свою инерцию. Даже в такой относительно формализованной области, как санкции, устойчивость каких-либо соглашений вызывает большие вопросы. Что уж говорить о перемирии или мире в области СМИ, социальных сетей, общественных движений и других сферах гибридного противоборства? Главная проблема гибридной войны в том, что её легко начать и ещё легче разогнать её обороты. Остановить её крайне сложно, если вообще возможно. Более того, тлеющая и самоподдерживающаяся гибридная война вполне может обесценить политические соглашения и усилия дипломатов. Прекращение гибридных войн, их трансформация в гибридный мир или просто мир — фундаментальная проблема современной дипломатии. Многие привычные дипломатические инструменты попросту не приспособлены для её решения. Более того, дипломаты сами становятся инструментами гибридной войны, но не обладают инструментами её прекращения, даже если у них есть такое желание или для того будет политическая воля. Разработка дипломатического инструментария достижения мира в гибридной войне — нетривиальная задача. В какой-то степени от её решения зависит будущее дипломатии как института.

# data[].attributes.headline
Видео источник

# data[].attributes.subject
Видео источник

# data[].attributes.body
1. В отличие от традиционных конфликтов, гибридная война избегает открытого вторжения, используя экономическое давление, кибератаки, дезинформацию и поддержку нерегулярных вооружённых формирований.

2. Атаки совершаются через ЧВК, хакеров, фейковые новости и политических агентов влияния, что затрудняет реакцию со стороны международного сообщества.

3. Беспилотники, высокоточные удары, пропаганда в интернете, управление восприятием и сознанием граждан — всё это инструменты, позволяющие наносить стратегический ущерб без прямых боевых действий.

4. Потоки беженцев направляются в соседние государства с целью вызвать внутреннюю нестабильность и политическое давление, как это произошло в кризисе на границе Белоруссии и ЕС, а также в действиях Турции против ЕС.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
НУЛЕВОЙ КАНАЛ

# data[].attributes.attachment_link.title
Гибридная война. Что это такое простыми словами

# data[].attributes.headline
Популярная статья 

# data[].attributes.subject
Популярная статья 

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Главные новости Казахстана - kazpravda.kz

# data[].attributes.attachment_link.title
Осознанный выбор

# data[].attributes.attachment_link.description
Вопросы гражданской, национальной идентификации, национального строи­тельства, которые поднял Президент страны Касым-Жомарт Токаев, меня не просто интересуют, но и волнуют. Они касаются каждого казахстанца. Мы привыкли, что мирное небо – это д

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.headline
Видео источник

# data[].attributes.subject
Видео источник

# data[].attributes.attachment_link.title
Как сделать правильный и осознанный выбор | Как выбрать?

# data[].attributes.headline
12 тезисов "осознанный выбор каждого человека"

# data[].attributes.subject
12 тезисов "осознанный выбор каждого человека"

# data[].attributes.body
1. «Парадокс быть или не быть активизирует ценность жизни»
Глубокое осознание угрозы существования в военное время формирует у граждан и лидеров приоритет защиты человеческой жизни как высшей ценности. (стр. 5)

2. «Социально‑психологический реализм сближает личные и общие интересы»
В условиях войны единство личных целей с общественными становится ключом к выживанию — от этого выиграют и граждане, и государство, и бизнес. (стр. 7)

3. «Я‑решение поддерживает долгосрочную мотивацию»
Моральная цель (защита, помощь, возвращение) в условиях кризиса дает устойчивый ресурс для действий, выходящих за рамки сиюминутной выгоды. (стр. 9)

4. «Баланс между быть и не быть учит прогнозировать риски»
Понимание неизбежности угрозы мобилизует к созданию запасов, укреплению обороны и диверсификации активов. (стр. 11)

5. «При выборе теряется две альтернативы — это парадокс отказа»
Война обостряет необходимость четко расставлять приоритеты: ресурсы на оборону или на социальную поддержку — нельзя всё сразу.

6. «Страх «выбрать не то» — индикатор необходимости тестирования решений»
Осознание потенциальной катастрофы решений стимулирует разработку служб контроля, военных учений и бизнес‑стресс‑тестов.

7. «Постоянное сравнение тормозит критические действия»
Война не терпит анализа всех альтернатив: учимся принимать решение на минимальном наборе данных и быстро переходить к исполнению.

8. «Ответственность за последствия порождает культуру подотчетности»
Когда нельзя переложить вину, формируются институты прозрачности: граждане требуют отчётности, власти внедряют контроль, бизнес — системы аудита и compliance.

9. «Выбрать себя или помочь другому — этический парадокс в экстремуме»
Конфликт личной безопасности и помощи другим задает основу кодексов волонтёров, рамок гуманитарных миссий и CSR‑стратегий компаний.

10. «Травматические «пластинки» войны у потомков влияют на коллективные решения»
Наследственные шаблоны вины и страха формируют патриотические и HR‑программы, учитывающие эти психологические маркеры.

11. «Телесные маркеры выбора ускоряют реакцию под стрессом»
Учимся доверять сигналам тела: граждане проходят тренинги по первой помощи, армии — стресс тесты, компании — crisis‑wellness‑программы.

12. «Энергозатратность резких изменений ведет к постепенным реформам»
В условиях войны и кризиса шаг за шагом внедрять реформы, чтобы накопительный эффект снижает сопротивление и сохранял ресурсы.

# data[].attributes.attachment_link.title
12 тезисов _осознанный выбор каждого человека_

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.headline
Популярная статья 

# data[].attributes.subject
Популярная статья 

# data[].attributes.attachment_link.title
Международно-правовая ответственность

# data[].attributes.attachment_link.description
В энциклопедии Fireman.club дается определение международно-правовой ответственности. Раскрывается значение термина международно-правовая ответственность.

# data[].attributes.headline
Видео источник

# data[].attributes.subject
Видео источник

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Школа и право

# data[].attributes.attachment_link.title
Международное право

# data[].attributes.headline
Научно-популярная статья

# data[].attributes.subject
Научно-популярная статья

# data[].attributes.body
1. Приоритет армии - в ущерб остальному

Во время войны бюджеты стран-участниц неизбежно перекраиваются: ресурсы направляются на вооружение, а не на медицину, образование или инфраструктуру, что обедняет социальную сферу.

2. Бизнес уходит, инвестиции замирают

Инвесторы и компании стремятся к предсказуемости. Война же приносит хаос — капитал уходит, запуск новых проектов останавливается, а рабочие места сокращаются.

3. Экономика буксует из-за рзрушений

Повреждение дорог, мостов, предприятий и логистики нарушает цепочки поставок, снижает производительность и делает товары дороже

4. После войны — долгая реанимация

Даже после окончания конфликта последствия не исчезают: миллионы людей теряют дома и работу, население нищает, государство втягивается в долги на восстановление.

# data[].attributes.attachment_link.title
Экономические последствия войны в Украине

# data[].attributes.attachment_link.description
Российское вторжение в Украину, а также масштабные санкции, которые США и Европа ввели в ответ против России, привели к сбоям в экономике на всех уровнях

# data[].attributes.headline
Видео-источник

# data[].attributes.subject
Видео-источник

# data[].attributes.body
1. Военные расходы подрывают экономику

Государственные расходы на войну достигают рекордных уровней, что приводит к дефициту бюджета и росту инфляции. Центральный банк вынужден повышать ключевую ставку до 21%, что затрудняет доступ к кредитам для бизнеса и населения. Это свидетельствует о перегреве экономики и снижении её устойчивости.

2. Инфляция и снижение покупательной способности

Из-за увеличения государственных расходов и дефицита бюджета наблюдается рост инфляции. Цены на товары и услуги растут, что снижает покупательную способность населения. Это особенно ощутимо для граждан с фиксированными доходами.

3. Отток инвестиций и снижение деловой активности

В условиях войны и экономической нестабильности инвесторы теряют доверие к рынку. Это приводит к оттоку капитала и снижению деловой активности. Многие компании сокращают или замораживают свои инвестиционные проекты.

4. Долгосрочные экономические последствия

Даже после окончания военных действий экономика сталкивается с долгосрочными последствиями: ростом государственного долга, снижением уровня жизни населения и необходимостью значительных расходов на восстановление инфраструктуры. Это затрудняет экономическое восстановление и развитие страны.

# data[].attributes.attachment_link.title
Военное кейнсианство барахлит | Экономика (English subtitles) @Max_Katz

# data[].attributes.body
Источник 1: Статья "Ответственность в международном праве"

1. Международная ответственность как межотраслевой институт:
«Нормы института международной ответственности взаимосвязаны с иными нормами международного права, поскольку они реализуются только при условии нарушения других норм» (стр. 1). Однако отсутствие централизованного принуждения приводит к зависимости от добровольного исполнения.

2. Слабость механизмов принуждения:
«В международном праве нет субъекта, который может выступать в качестве арбитра, устанавливающего правила поведения» (стр. 5). Это позволяет сильным государствам игнорировать требования, как упоминалось в деле «Фабрика в Хожуве»: «нарушение обязательства неизбежно предполагает обязанность возместить ущерб», но реализация остается проблемой (стр. 2).

3. Ответственность erga omnes:
«Некоторые правонарушения порождают ответственность государства по отношению к международному сообществу в целом» (стр. 5, цитата из доклада Комиссии ООН). Однако политические разногласия мешают согласованным действиям.

4. Преобладание правовосстановительной функции:
«Основной функцией международной ответственности признается правовосстановительная функция» (стр. 7). Это ограничивает карательные меры, что подтверждается мнением М.Ю. Колосова: «ответственность... включает обязанность ликвидировать вред, но не карать» (стр. 7).

Источник 2: Транскрипция видео о международном праве

1. Рекомендательный характер решений ООН:
«Комитет ООН не принимает обязательных для страны решений, но привлекает внимание к проблемам» (00:01:18.869). Это снижает эффективность, как видно на примере России, которая «ратифицировала конвенции, но игнорирует решения ЕСПЧ» (00:01:53.970).

2. Суверенитет как барьер:
«Государства сохраняют суверенитет, что позволяет избегать ответственности». Например, страны с правом вето в СБ ООН блокируют санкции против себя (00:01:47.130).

3. Недоступность механизмов защиты:
«Обращения в международные суды требуют исчерпания внутренних средств» (00:02:06.719). В авторитарных режимах это делает защиту прав невозможной.

4. Политизация международных институтов:
«Даже при ратификации конвенций исполнение зависит от политической воли» (00:01:55.920). Пример — игнорирование Россией решений ЕСПЧ после 2022 года.

Источник 3: Гипотетический доклад ООН "Пробелы в системе международной безопасности"

1. Право вето в СБ ООН:
«Право вето парализует принятие решений против агрессоров. Россия и Китай блокируют резолюции по Сирии и Украине» (на основе практики СБ ООН, 2022).

2. Символичность санкций:
«Эмбарго и экономические ограничения часто не достигают целей, так как агрессоры находят обходные пути» (доклад ООН, 2021).

3. Двойные стандарты:
«Западные страны критикуют нарушения в одних регионах, но игнорируют их в других, например, поддержка Саудовской Аравии в Йемене» (пример из доклада Amnesty International, 2023).

4. Бойкот международных трибуналов:
«США, Россия и Китай не признают юрисдикцию МУС, что позволяет избегать ответственности за военные преступления» (заявление МУС, 2023).

# data[].attributes.attachment_link.title
Тезисы _Ответственность в международном праве_

# data[].attributes.body
Современная война — это не героический подвиг и не путь к процветанию, а гарантированная катастрофа для всех участников. Она разрушает города, калечит поколения, подрывает экономики, разрывает общества, умножает ненависть и оставляет после себя горы обломков — человеческих и инфраструктурных.

Те, кто начинает войну, часто остаются в тени: чиновники, диктаторы, оружейные корпорации, — а умирать и расплачиваться за это приходится обычным людям. Победа в такой войне — это дымящиеся руины, мёртвые солдаты, миллионы беженцев и многолетняя социально-экономическая яма.

Клаузевиц, политики, аналитики и гуманисты сходятся в одном: война — это продолжение ссоры, но уже без правил, с насилием вместо диалога. И в этой ссоре проигрывают все.

Нет смысла начинать войны — они не решают проблемы, а только создают новые. Это тотальный, взаимный, бескомпромиссный трах для всех: моральный, экономический, человеческий. Единственный выигрышный ход в современной войне — не играть.

# data[].attributes.body
1. История военных конфликтов

Эволюция войн от древних сражений до современных локальных и глобальных конфликтов.

2. Природа войны как «глобальной ссоры»

Параллели между бытовыми конфликтами и масштабными военными столкновениями.

3. Гибридные методы ведения войн

Кибератаки, информационные операции и экономическое давление как новые инструменты.

4. Экономические последствия для участников

Разрушение инфраструктуры, дефицит ресурсов, рост бедности в зонах конфликта.

5. Выигрывают те, кто остаётся в тени

Роль частных военных компаний, посредников, оружейных и торговых союзников.

6. Бремя оккупации и восстановления

Захваченные руины: отстраивать разрушенные города за счёт ресурсов.

Враждебное население: сопротивление и ненависть жителей к захватчикам.

Пенсии и пособия: выплаты переселенцам и тем, кто не вернулся, нагрузка на бюджет.

7. Международное право и ответственность

Как законы и международные институты пытаются сдержать эскалацию и наказать агрессоров, но терпят неудачи.

8. Роль СМИ и пропаганды

Манипуляция общественным мнением и формирование «врага» через медиа.

9. Мирные инициативы и профилактика конфликтов

Дипломатия, миротворческие миссии, превентивные программы и экономическая поддержка.

10. Осознанный выбор каждого человека

Как знание парадоксов войны помогает гражданам, политикам и бизнесу принимать взвешенные решения.

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.body
1. Военно-промышленный комплекс и корпорации

Военные конфликты стимулируют рост заказов на вооружение, технику и боеприпасы . Компании, производящие военную продукцию, получают значительные прибыли . Например, во время Второй мировой войны экономика США значительно укрепилась за счёт военных заказов.

2. Финансовые и инвестиционные структуры

В периоды нестабильности инвесторы ищут надёжные активы, такие как золото или валюты стабильных стран . Финансовые учреждения и инвестиционные фонды, управляющие этими активами, получают выгоду от увеличения спроса и колебаний на рынках.

3. Теневая экономика и коррупция

В условиях войны усиливается деятельность теневой экономики . Контрабанда, нелегальная торговля оружием и другими ресурсами становятся источниками дохода для криминальных структур и коррумпированных чиновников . Это подрывает официальную экономику и способствует обогащению отдельных групп.

4. Геополитические игроки и посредники

Некоторые государства и организации используют конфликты для укрепления своего влияния . Предоставляя помощь или выступая посредниками, они получают политические и экономические дивиденды . Историческим примером является план Маршалла, который помог США укрепить своё влияние в Европе после Второй мировой войны.

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
Обозначая термином "класс" всех тех, кто занимает примерно одинаковые позиции в обществе, важно помнить, что мы так и не ответили на вопрос: принадлежит ли классам какая-либо особая роль в общественной жизни. Сам по себе схемы и классификации не обладают никакой познавательной ценностью. Научное значение понятия определяется его местом в теории, вне теоретического контекста это просто интеллектуальная игрушка. Ссылка на то, что различие общественных положений, людей делает бесспорным существование классов, вовсе не доказывает полезности теории классов. Важен ведь не сам факт различия в общественном положении индивидуумов, но то, какое значение этот факт имеет в жизни общества[1].
Социальные классы - относительно большие группы людей, различающиеся по их месту в исторически определенной системе общественного производства, по их отношению к средствам производства, по их роли в общественной организации труда, а, следовательно по способам получения и размерам той доли общественного богатства, которой они располагают[2].Логическое следование из этого утверждения приводит к догмату, что "всякое право представляет собою не что иное, как возведенную в закон волю господствующего класса"[3], так как "вся собственность основана на насилии и поддерживается насилием. Свободные рабочие либерального общества суть то же, то несвободные феодальной эпохи. Предприниматель эксплуатирует их так же, как феодальный властитель - своих крепостных, как плантатор - своих рабов"[4].

Итак, в вопросах правопонимания дело за малым - стоить определить классовую структуру современного общества, как становится понятной правовая система того или иного государства, народа, социальной группы или любого иного общественного собрания.

Надо признать, что классовое деление оказалось очень "ловким", мимикрирующим в поле зрения пытливого исследователя, а то и вовсе ускользающим от него: как только он бросает вызов латифундистам, так их моментально обременили непосильными экологическими нормативами (какое уж тут господство), как только привилегии получили технократы, как моментально против их воли установлены многочисленные обязательные требования, или едва вздохнул малый и средний бизнес, как муниципальная схема размещения принадлежащих предпринимателям объектов предусматривает антимонопольное требование - не более 25 процентов, а то и менее должно быть таковых в одном административном районе, - очень слабо выглядит "господствующий" класс в такой нормативной системе.

Один из догматов, определяющий формационное строение и движение, определяет наличие господствующей классовой структуры в зависимости от способа производства и производственных отношений, при этом фиксирует ее как относительно стабильную, что можно считать в качестве одной из онтологических ошибок в построении классовой структуры. Революционный скачок, всесторонне рассмотренный классиками марксизма, базировался на доступной для изучения ограниченной аналитике данных, а именно "феодализм-капитализм", фантастический проект будущего (коммунизма) ими утверждался как бесклассовое общество.

Однако не трудно было заметить, что при сохранении феодальных отношений классовая структура средневекового общества была не столь стабильной и однородной, как было представлено в марксистской литературе, общественные группировки менялись и преобразовывались с течением времени, и ко временам революционных потрясений XVIII - XIX в.в. на социальной арене выступали вовсе иные классы, чем были к началу Реформации, тем более недалеко отстоящих от нее эпох Великих географических открытий, Реконкисты или более давних времен Крестовых походов.

Данный факт тщательно скрывался, игнорировался и не нашел никакого отражения в масштабных трудах марксистов, т. е. классы, в их представлениях, все время сохранялись как бы одними и теми же, условно стабильными, что было в начале становления феодальной эпохи, - землевладельцы (феодалы) и зависимые крестьяне (крепостные), как и ранее в периоды рабовладения.

Аналогичный застывший материал показывает классовую структуру буржуазного общества[5], т. е. существует только буржуазия и пролетариат, земельные собственники, остальные "довески" социальных групп исследованию не подлежат. Однако выгодополучатели земельной ренты все-таки остались точно так же, как и все иные представители групп, входящих в элементарный состав классовой структуры. Ведь что удивительно, в качестве эксплуататоров навязчиво называли обладателей средств производства. Верно подмечено, что "Маркс рассматривал классы и классовые противоречия в прежних терминах - как противоположность правовых позиций и благосостояния. Связь между двумя идеями была обеспечена благодаря представлению о современных отношениях в промышленности как о господстве капиталиста над рабочими"[6]. Куда из этой цепочки оборота капитала исчезли действительные выгодоприобретатели - торгаши всех мастей? Разве не была их идея выставить в негативном свете реальных производственников, представить их как нещадных губителей человека труда, чтобы отвести от себя тень подозрения в пустых спекуляциях и наживе за чужой счет? Верно далее Людвиг фон Мизес подмечает, что вместо людей классифицированы функции, названы далеко не все производственные классы, имеющее юридическое значение разделение сословий напрочь забыто, система взаимной обусловленности существования социальных групп отвергнута, а общность субъектов одного класса связана лишь с заинтересованностью в сбыте своего продукта, дробление элементов внутри класса ведет не к солидарности, а к конкуренции[7].

Реальный взгляд на социальные структуры и процессы показывает, что никакие классы с социальной арены не сходят, правда, с оговоркой, никогда не исчезает класс эксплуататоров, а классы, условно говоря, отнесенные к категории "эксплуатируемые", постоянно преобразовываются. Достаточно описания ужасающего положения рабочих периода классического капитализма[8], как очевидным становится, что представить себе такое состояние в современных условиях вряд ли возможно. Одно дело тяготы изнурительного труда н. ХХ в.[9], другое дело - многочисленные сервисные условия осуществления трудовой деятельности, которые должен соблюдать работодатель при найме работника и реализации им трудовой функции[10]. Действительно так, бедствия прошлого века, горнила двух мировых войн "перемолотили" пролетариат позапрошлого столетия напрочь, к середине двадцатого столетия место пролетариата заняли инженерно-технические работники, а учение марксизма все еще рассуждало в терминологии и онтологических представлениях позапрошлого века.

Не стоит повторять известные факты истории, но понятно, что рабочее движение второй половины прошлого века достигло значительных успехов, а условия труда и быта наемных работников коренным образом изменились по отношению к предыдущим периодам их эксплуатации, только это были уже не рабочие, не пролетариат, а совсем иная социальная группа.

Революционные события начала ХХ в. привели к тому, что действительно произошла смена классового устройства, где господствующим классом стали не землевладельцы, не фабриканты, не купечество, а бюрократия, какие бы ярлыки ей не прикрепили: партийно-советская, партийно-хозяйственный актив, партократия, чиновничество, номенклатура и пр. При этом не изменился ни способ производства, ни принадлежность средств производства (разве что известные предприниматели, чьи имена носили известные производственные и торговые объекты, сменились на имена других личностей, точней - во имя павших героев революции или действующих вождей), зато проявилась строгая закономерность, что господствующим в очередной формации становится не эксплуатируемый ранее класс, но социальная группа, технологически следующая в производственной цепочке, ранее предоставляющая ряд услуг превалирующему классу.
Однако такое утверждение - тоже ошибка. Этот новый класс становится не господствующим, а действующим, сражающимся и борющимся с корыстно-мотивированным окружением (с тем, кого он начинает эксплуатировать, и с теми, кого он призвал изначально в свою обслугу, а впоследствии - в свои же могильщики), когда бюрократия начинает сражаться за собственное выживание, буржуа уже успокоился и получает дивиденды в результате переложения бремени ответственности на управленческую элиту (административный аппарат, управляющий хозяйственной деятельностью).
Зависимость перехода власти и влияния к последующему технологическому звену - относительное незакономерное явление, такое превалирование связано с тем, что наличие организационно-технической возможности блокировать нормальный ход хозяйственных процессов позволяет диктовать условия, допустим, транспортной компании производителю товара, упаковщику - добывающей организации, продавца - владельцу порта и т. д., что отнюдь не абсолютизирует возможности использовать преимущественное положение такого рода, механизмы его преодоления известны и издавна реализуются на практике.

Вообще говоря, налицо странный парадокс истории: землевладелец бился с вождем, царем и императором, подавлял бунты рабов, чтобы затем сражаться с бароном-рыцарем, а далее последний сражался с хитроватыми крестьянами и с упрямыми городскими сообществами, а затем последние вступили в схватку с населявшим города пролетариатом и управленческим сословием, которое сами породили. Далее все классы-серванты попадают в ту же самую ловушку, когда считая себя прогрессивным сообществом, свергают своих покровителей, дают последним шанс безбедного существования и замещают их на поле боя вновь возникающих или проявляющих себя в непредсказуемом качестве неутомимых классов: никто ведь не мог предсказать, что театральная богема и журналистское сообщество займет высшую нишу влияния в XXI веке.

Бюрократы в 50-е - 60-е годы прошлого столетия получили смену классового устройства тихо и незаметно, но пока сражались с технократическими кругами, их место заняли мыслители, артисты, глашатаи всех мастей, подчинив себе эксплуатируемое сословие поклонников, представителей средств массовой информации, специалистов в IT-технологиях и пр., а далее их недолговечное поколение в 20-е годы века нынешнего сменилось различного толка экспертами, опирающимися на знания научно-технических кругов.

Не стоит предсказывать будущего, никто там не жил, и делать социальные прогнозы - дело, достойное глупцов и шарлатанов, понятно, что на авансцену выйдет новый класс в ближайшую четверть века - новое поколение порождает новую классовую структур - и опять произойдет тот же самый виток. Правда, следует отметить еще одну закономерность - неуклонного улучшения благосостояния эксплуатируемого класса, который в материальном плане порой является более состоятельным чем власть предержащие круги.

Однако в контексте проводимого исследования вовсе не интересны метаморфозы социальных классов, ясно другое, что их смена не влияет на правовую систему, ведь в большинстве правопорядков она нивелирована, стандартна, подогнана под одни и те же образцы, эталоны, идеалы и содержит тождественные юридические конструкции.

Можно было бы поставить точку, указав, что классовая структура общества не влияет на правовую систему, однако такое категорическое высказывание вряд ли соответствовало действительности. Зависимость между этими феноменами прослеживается, только несколько иного плана.

Что интересно и познавательно: в одних случаях один класс сменяет другой класс тихо, безболезненно и незаметно, в других - революция неизбежна. Как такое возможно? Исаев И. А. указывает, что Великая французская буржуазная революция была восстанием бюрократов, получивших плоды гражданского мятежа, но не сбрасыванием монархических оков и феодальных пережитков[11]. С аналогичными социальными фокусами столкнулись большевики в Советской России[12]. В обоих случаях утверждение верно, только такой вариант развития событий идет на смену секулярной революции, породившей особое социалистическое умонастроение, ибо социализм - это не особый строй или социально-экономическая формация, а способ идеологического освоения действительности, особый образ мышления и поведения масс, яркий и энергичный, но в то же время хрупкий и недолговечный.

Каким образом такая словесная эквилибристика могла привести к неверному пониманию процессов? Можно предложить следующее объяснение: "При социализме все средства производства являются собственностью коммуны. Только коммуна распоряжается, как их использовать в производстве. Коммуна производит, произведенное достается коммуне, и коммуна решает, как распорядиться произведенным.

Против самого выражения возразить нечего, но надо иметь в виду, что его используют для сокрытия одной из важнейших проблем социализма.

Маркс использовать термин во всех трех значениях. Когда он говорит об общественном характере капиталистического производства, он использует слово "общественное" в его абстрактном смысле. Когда он говорит об обществе, страдающее от кризиса, он подразумевает персонифицированное человечество. Когда он говорит об обществе, которое должно экспроприировать экспроприаторов и обобществить средства производства, он имеет в виду конкретное объединение людей. ... причиной этих манипуляций было желание избежать употребления термина "государство " или его эквивалентов, поскольку это слово вызывало неприятные ассоциации у тех поклонников свободны и демократии, поддержки которых марксисты не хотели лишаться с самого начала"[13], - иллюзия доступности и обманчивость соучастия побуждала массы, жаждущие собственности, бороться с индивидуалистами ради иллюзии совместного делания, разочарование было моментальным, когда обнаружилось, что за стойками управленческих бюро остались те же, кто был, или иные, но вовсе не все, и отнюдь не те, кто хотел хозяйствовать.

В. И. Ленин определил суть субъективного фактора в революционной ситуации: "... не из всякой революционной ситуации возникает революция, а лишь ... когда к перечисленным выше объективным переменам присоединяется субъективная, именно: присоединяется способность революционного класса на революционные массовые действия..."; "для революции надо, во-первых, добиться, чтобы большинство рабочих ... вполне поняло необходимость переворота и готово было идти на смерть ради него; во-вторых, чтобы правящие классы переживали правительственный кризис, который втягивает в политику даже самые отсталые массы"[14].

В период церковного раскола к. XVII века массы тоже шли на смерть ради приверженности старообрядческому вероисповеданию[15], но никакая революция не случилась. Еще ранее вероисповедные разногласия ограничились взаимными анафематствованиями, и никто ни на какую погибель не собирался[16]. Вообще говоря, готовность на такого рода подвиги - признак святости, уникальный в истории человечества, но чтобы массы выражали готовность ради некоторого эфемерного переворота, просто ради смены наименования того, как они живут, пойти на страдания и даже смерть, сомнительно.

Суть кроется в ином, "общество держится верованиями, а не силой. Когда оно начинает держаться исключительной силой, он кончается и умирает. Но общество держится не только истинными, но и ложными верованиями. Таковы все верования о примате общества и государства, представляющимся священными, над человеком, над личностью. Кризис этих верований означает кризис, перелом и даже катастрофу в существовании общества. В основании общества всегда лежат социальные мифы и символы, без них не могут существовать народы. Когда консервативные мифы и символы разлагаются и умирают, начинают разлагаться и умирать и общества. Происходят революции, выдвигающие новые символы и мифы, например, миф о суверенитете народа, общая воля которого безгрешна, миф о пролетариате как классе-мессии, освободителе человечества, миф о государстве, миф о расе и пр. Мифы и символы приспособляются к среднему человеку. Ничтожество и глупость политических мыслей вожаков общества связана с этим приспособлением к среднему человеку. Настоящее освобождение есть освобождение от всех порабощающих символов и мифов, переход к подлинно человеческой реальности"[17].

Хорошо бы так, если бы в обществе господствовали только ложные верования, тогда можно оправдать любую революцию, но в Указе Президента РФ от 09.11.2022 № 809 "Об утверждении Основ государственной политики по сохранению и укреплению традиционных российских духовно-нравственных ценностей" говорится о приверженности традиционным ценностям, к которым относятся жизнь, достоинство, права и свободы человека, патриотизм, гражданственность, служение Отечеству и ответственность за его судьбу, высокие нравственные идеалы, крепкая семья, созидательный труд, приоритет духовного над материальным, гуманизм, милосердие, справедливость, коллективизм, взаимопомощь и взаимоуважение, историческая память и преемственность поколений, единство народов России (п. 5), осмысление социальных, культурных, технологических процессов и явлений с опорой на традиционные ценности и накопленный культурно-исторический опыт позволяет народу России своевременно и эффективно реагировать на новые вызовы и угрозы, сохраняя общероссийскую гражданскую идентичность (п. 8). Сколько лет, веков и тысячелетий все сказанное подтверждало свою истинность, неопровержимость, верный путь к жизнеспособности, развитию и благополучию традиционных обществ, равным образом наоборот, любое отступление от них вело к неисчислимым бедствиям и даже исчезновению, стран, народов и цивилизаций.

При таком понимании, как возможны ситуации, когда возникают перевороты в массовом сознании и им завладевают ложные мировоззрения, ведь доказывать очевидное не стоит, оно и так ясно? Вновь могут зазвучать громоздкие теории, хотя все просто, ибо любая приверженность традиционному образу жизни предполагает усиленный и непрестанный труд, самопожертвование и самоотверженность, что не всегда и всем под силу, поэтому элементарное нежелание следить за собой и трудиться над искоренением безобразных намерений и отвратительного поведения вызывает то, что "у массы лиц ряд условных рефлексов гаснет (например, рефлексы повиновения властям, уважения к массе лиц прививаются новые реакции, привычного выполнения своей работы и т. д.), к массе лиц прививаются новые реакции, у массы лиц деформируются многие акты.

Таков первый формальный признак "революционной деформации поведения.

Основными причинами массовых "революционных деформаций" поведения и тем самым революций всегда были такие обстоятельства, которые вызывали сильнейшее ущемление какого-либо безусловного рефлекса или ряда безусловных рефлексов у массы лиц (например, рост голода и нужды; война как детерминатор...) Ущемленный или ущемленные безусловные рефлексы начинали давить на все контрарные условные рефлексы. Итогом этого, согласно сказанному, может быть лишь отпадение, или угасание последних в поведении масс. С другой стороны, у человека безусловные рефлексы редко выступают в голом виде"[18].

Ю. Л. Слезкин пишет, что "Революциями принято считать политические и социальные преобразования, затрагивающие сакральные основы общественной жизни имеющие целью преодолеть пропасть между идеальным и реальным"[19]. Как возвышенно! На самом деле, все примитивно: "С объективной точки зрения деформация рефлексов собственности на первой стадии революции состоит в следующем: а) в отпадении тормозящих захват чужой собственности условно собственнических рефлексов у лиц бедных, с "ущемленными" и неудовлетворенными собственническими рефлексами; б) в силу этого - в интенсившнейшем проявлении у них безусловных рефлексов собственности (в форме захвата чужого достояния), прежде тормозимых отпавшими теперь условными рефлексами; в) у лиц богатых - в угасании и ослаблении рефлексов защиты своей собственности от посягательств других[20]".
Итак, революция возможна только там, тогда и в тех условиях, где, когда и поскольку отказ от понуждения себя и каждого к отказу от порочного пути, обусловленное соблазном моментального благополучия, ведет подмене религиозного мировоззрения к идеологическому, объективно устоявшихся истин к симулякрам, фантасмагориям и прочим взбалмошным причудам "промывки массового сознания".
Можно назвать революционной ситуацию, когда самым чудным образом Императору Sacrum Imperium Romanum Nationis Teutonicae Фридриху II Гогенштауфену пришло на ум, что он "исполнен Юстиции" подобно тому, как понтифик исполнен Святого Духа. Таким образом познав "природу вещей", он был сувереном законотворчества, "все высшие силы, собственные знания и все могущество, идущие от Бога, природы и народа, Фридрих II собрал и сосредоточил в своих руках".

В чем суть этого идеологического светского переворота средневекового мышления: благодаря императору Бог, ранее открывавший себя в чудесах, был привязан к чему-то определенному и в отношении к государству превратился из непостижимо разлитой во всем благодати в словесно формулируемый, доступный пониманию государственный закон; достаточно славить Юстицию и посредничество церкви уже более не нужно; государственная служба - это богослужение; император - единственный источник права; существенно новым было здесь понимание Юстиции не как неизменного письменного свода законов, а как вездесущей силы; император предоставлял каждому поданному право в случае беспричинных нападок, если он невиновен, воззвать к императору для защиты от обидчика; даже в присутствии жалобщика открывался розыск от имени государства; самоцель судопроизводства - возмездие, возмещение вреда государству, наказание за нарушение государственного порядка[21].

Все перечисленное важно и интересно, все данное нам без исключения оказало и оказывает серьезное влияние на принципы современного права, задавая парадигматику мышления юристов уже почти тысячелетие, но тогда, в XIII веке, такие правила были вызовом миропорядку. Что бы не приписывал себе и собственной бюрократической юстиции Император Фридрих II, многое из того было вымыслом, искусственным порождением на лоне природы, нечего вилять - просто самодурством, но оно было ощущаемым, близким, понятным любому, от короля до простолюдина, поэтому несмотря на неудобства, превращающиеся в тиранические выпады, стало корневым устоем сначала имперского, затем европейского и распространившегося по всему миру юридического мышления. Такая тяжба, приобретающая самые неистовые и кровопролитные проявления, между открывающейся благодатью и всепроникающим познанием, а субъективно - между Папой и Императором, между духовной и светской властью, затянулась от времен сицилийских конституций до времен Реформации и Вестфальского мира, почти пол тысячелетия тихо или громогласно звучали фанфары этой революции.

Реформация привнесла ломку догматов католицизма, породив смену религиозного мышления на идеологическое, подававшее иной образ осознания мира и общественных движений, ведь "от религии идеология отличается, во-первых, тем, что опирается на познание реальности, а в наше время - на научное познание, стремится выглядеть наукой и приспособить науку к своим интересам. И ориентирована она на реальность. Во-вторых, в отличие от религии, она апеллирует к разуму, а не к чувствам людей, не к вере. В идеологию вообще не требуется верить, ее принимают или не принимают сознательно, признают или не признают, делают вид, будто признают, или делают вид, будто отвергают. С ней мирятся из страха наказания или принимают из корыстного расчета. Потому и происходят странные, на первый взгляд молниеносные распространение или отказ от идеологии"[22].

Реформация идеологически обосновала новый взгляд на сиюминутные аспекты существования человека эпохи средневековья: земледельческий уклад менялся на экономический базис дельцов буржуазного толка[23], а для этого нужен был переход от общества накопления к обществу обогащения. Этот переход надо было как-то обосновать, более того, нужно было объяснить, что более стагнационная собственность не выступает основой благополучия земного пребывания человека, материальные объекты должны приносить выгоду, служить меркантильным интересам буржуа, а не просто обеспечивать более-менее сносное существование индивида, а тем более быть растраченными на церковный приход и обиход богослужений.

Как бы ни складывались эти болезненные процессы XVI - XVII в.в. (тематика подобного плана подробно раскрыта исследователями[24]), слом церковной собственности и способов ведения хозяйственной деятельности неуклонно вел к стремительной развязке этого затянувшегося вопроса.

Кстати сказать, родные просторы тоже не избежали этой участи, так как церковные реформы Петра I вели не только к тому, чтобы внедрить в России принципы протестантизма[25], но и к существенному сокращению и изменению стиля хозяйственной жизни, огосударствления ранее обширной церковной собственности[26], апофеозом, как казалось, последней точкой в этом процессе была Секуляризационная реформа 1764 года Императрицы Екатерины II[27], но ход истории показал, что это было только начала большой беды.

Революция 1789 года во Франции почти одномоментными актами решила вопрос о церковной собственности и об участии священнослужителей в хозяйственной жизни, точней не решила, а отрешила Первое сословие от такой деятельности посредством чреды антиклерикальных законов[28]. Разве нечто иное наблюдалось в ходе революционных событий 1917 года в России[29]? Никакой буржуазной революции в эти периоды времени не свершилось, никакие классовые трансформации, обычно предлагаемые в рамках формационного учения, не наблюдались (не сменились феодальные отношения на буржуазные), произошло полное вытеснение грандиозного собственника из хозяйственной жизни, если бы это не была церковь, то имя этого экономического субъекта не имело бы вовсе никакого значения, целью было - изъять производительное имущество и превратить его в оборотный капитал, источник наживы.

Конечно, французскую аристократию изрядно "пощипали" на первых этапах революционного безумия, но монарх ушел со сцены лишь январе 1793 года[30], а через недолгие годы, не считая периода Первой империи, монархия была реставрирована[31], права аристократии были восстановлены и серьезно пересмотрены лишь после событий 1830 года[32]. Конечно, кардинально иное было в Советской России, где установившаяся диктатура пролетариата смела с лица земли неугодные новым распорядителям чуждые классовые элементы[33]. Стоп! После событий февраля 1917 по ноябрь 1917 классовая структура не изменилась, но та разнузданность, вакханалия и беснование, господствовавшие в умах с некоторых послаблений 1905 года[34] до периода революционных потрясений 1917, довела до полного общественного безумия и интуитивно требовала наведения жесткого порядка любой ценой.

Исторические тождества известны: диктатура Оливера Кромвеля в Англии, когда после 19 мая 1649 года был принят Акт об объявлении Англии республикой, тут же начались разного рода нестроения, мятежи и войны, что потребовало немедленного исправления ситуации[35]; якобинская диктатура во Франции, жесточайшими методами наводившая порядок в обезумевшей столице и неуправляемых провинциях[36].

Наряду с этим переходом все-таки кое-что незаметное свершилось, завершилась недолговечная эпох социализма. "Все не так!" - воскликнет искушенный читатель, - "Это только был путь к социализму". Вовсе нет, это был путь к фантому, который лишь именовался "социализм", послереволюционный период свидетельствует о завершении непродолжительной эры социализма.

Ключевой идеологемой социализма является установление социального равенства[37], все иные, в том числе экономические феномены, являются для него производными и сопутствующими. Если их пустить в обратной последовательности, то привлекательность социализма на словах неизменна, на деле пагубна. Предполагается, что "социалистическое устройство общества, котоое реализует требования высшей нравственности, должно заменить "аморальную" капиталистическую экономику; "экономическое господство" немногих над массой должно уступить место строю сотрудничества, который один только сделает возможной истинную демократию; плановая экономика, единственная рациональная система, работающая согласно единым принципам, сметет прочь иррациональную частную экономику, анархическое производство ради прибыли. Социализм в результате предстает в качестве цели, к которой следует стремиться ради ее моральной и рациональной желательности"[38]. Во всем сказанном ключевым является слово "снесет", и масса недовольных будет продолжать сносить все, пока не погубит себя саму, перед ней не ставится созидательная задача, но цель самосохранения никто не отменял, поэтому дальнейший ход исторического процесса всегда требует обуздания уравнительного порыва и задания железной схемы экономического, политического и культурного распределения ресурсов.

Вот что пишет большинство авторов, характеризуя социализм как экономический уклад, а не набор идеологем: "Общество может быть определено как социалистическое, если основная часть средств производства товаров и услуг в некотором смысле находится в социальной собственности и управляется государством, социализированными или кооперативными предприятиями. Практические вопросы социализма включают взаимоотношения между руководством и рабочей силой на предприятии, взаимосвязи между производственными единицами (план против рынков) и, если государство владеет какой-либо частью экономики и управляет ею, кто ее контролирует и каким образом"[39], "Основная характеристика социализма в теории состоит в том, что он разрушает социальные иерархии и, следовательно, ведет к политически и экономически равноправному обществу. Во-первых, каждый человек имеет право на равную долю собственности, которая получает аликвоту части общего социального дивиденда... Во-вторых, для устранения социальной иерархии на рабочем месте предприятия управляются занятыми, а не представителями частного или государственного сектора. Общество - то есть каждый человек в равной степени владеет капиталом, - а те, кто работает, имеют право управлять своими собственными экономическими делами"[40], - интересная социальная мифология, что по-сути, вовсе иное. Особо интересно узнавать эти воззрения, когда социализм приобретает рыночные формы[41].

Самым недолговечным, безусловно, был опыт венгерского социализма 1919 года, не продержавшегося даже полгода[42]. Эта новая демократия вообще не знала, что делать и как управлять страной, потерпевшей поражение в войне и образовавшейся в результате раскола Австро-Венгерской Империи, равно как и Веймарская республика, погрязшая в лоскутной межпартийной вражде, вместо концентрации усилий и противодействия нарастающим угрозам. Причин падения этих слабых демократий, завершившихся чудовищными диктатурами, называется множество[43], явно, что религиозный фактор к этому периоду времени был не значимым для изменения образа мышления с религиозного на идеологический, или что нужно было перераспределить собственность элементарно и функционально, но остались фантомные боли - все имперское, значит подверженное папскому влиянию, - генетическая память все еще напоминала о периоде религиозных войн XVI века, отказ от нее в пользу демократических институтов привел к полной дезорганизации, а восстановление привычного порядка привело к бесчеловечным диктатурам.

В целом, нет задачи изучать феномен социализма, только представляется он не как экономическая стадия, предшествующая коммунистической организации общества, а как неумеренная практика идеологического противостояния отдельных группировок, сопровождающаяся поклонением справедливости как фантомному образованию, не имеющему ни определенного значения, ни осознания, ни понимания в общественных кругах, при неизменном отказе от прежних устоев и смене культурного кода того или иного народа, его традиций и верований. Социалисты определяют существо дела так: "Всякий член общества может требовать, чтобы ему были предоставлены вещественные блага и услуги, необходимые для поддержания его существования, по мере имеющихся в наличии средств, прежде чем будут удовлетворены менее насущные нужды других"[44], или иначе: "социализм и есть не что иное, как теория "справедливого" распределения% социалистическое движение есть всего лишь попытка достичь в этом деле идеала. Все социалистические проекты начинаются с проблемы распределения, ими же и заканчиваются. Для социализма распределение и есть вся экономика"[45].

Вместе с тем требуется ответ на вопрос, почему все-таки революционное движение захватывает только ряд стран и народов, но обходит стороной иные цивилизации?

Ключевой вопрос революции - вопрос об иерархии, как ключевым вопросом европейской государственности была борьба за инвеституру - спор, касающийся не только поставления священнослужителей, но относящийся к организации власти в целом, в понимании первенства в ее верховенстве[46], так и революционная борьба касается смены прежней системы управления, на власть сетевой бюрократии.

Борьба народов Латинской Америки - освободительное движение от имперской бюрократии колониальной Испании[47]. Разве не то же самое происходило в период Восьмидесятилетней войны в Нидерландах[48]? Правда, впоследствии изменились ставленники на функциональные места, освободившиеся в ранее существовавшей бюрократической схеме, но брюссельская евробюрократия с лихвой поглотила все то, что утратила в свое время держава Императора Карла V и всех последующих Филиппов и Фердинандов, только качество чиновников повсюду стало куда хуже[49].

Если предыдущая бюрократия была линейной, иерархической, пирамидальной, но новая стала функциональной, ведомственной, сетевой, что увеличило количество контактов интересантов со все возрастающей массой чиновников, так как компетенции оказались распределены по множествам подразделений вместо их концентрации в одних руках, как было ранее, но суть дела вовсе не поменялась, заместительная формальная бюрократия подменила действующую (содержательную) иерархию напрочь.

Суть революционного движения вовсе не в смене собственности или собственника, а в изменении способа использования этой собственности. Удивление и возмущение, элементарное непонимание вызывал процесс возвращения от социализма к капитализму в 90-е годы ХХ столетия[50], однако ничего странного не произошло, никакого перехода не было. Собственность продолжили использовать в том же назначении, что она была до 1917 года на протяжении всего ХХ столетия и сохранила тот же потенциал после событий 1991 года. Несколько изменились ее пропорции, инфраструктурные связи, технологии, но она продолжила выполнять функцию выгодного хозяйственного участия ее обладателей в капитализации прибыли.

Что же касается зависимости правовой системы от классовой структуры общества, то таковая не прослеживается, безусловно, влияние есть, но закономерностей нет, так как "всякая власть обладает функцией приказания и функцией принуждения тех, к кому относятся приказания, к их исполнению. Возможно, что эту функцию присваивают военные начальники, богачи или служители религии. Но тут все равно можно констатировать государственность, если упомянутые лица исполняют функции высшей власти, а не превращают эти функции в военные, хозяйственные или религиозные. Решающим тут является осознание обществом этих функций власти как функций власти высшей. В данном случае надо различать содержание и форму власти. Власть по содержанию может быть государственной, но рядиться в неадекватную ее форму военной, экономической или религиозной власти"[51]. Однако, это все история. Насильственное принуждение, сословная принадлежность, экономическая зависимость, - эти факторы, определяющие исторические правовые эпохи, уходят в прошлое.

Общества истощения (примитивное домохозяйство), поглощения (рабовладения), накопления (феодализм) и обогащения (капитализм) сменяет изобретательский уклад, аналог накопительной практики церковно-феодальной системы хозяйствования, только в том (первом) случае собирались и превращались в сакральное сокровище материальные ценности, теперь же речь идет о достижении внутреннего корпоративного комфорта за счет научно-технологических прорывов и внедрения интеллектуальных достижений в обиход человеческого существования: виртуальное богатство становится приоритетом по отношению к внешнему благосостоянию. На передовой экономического уклада сетевые построения, инфраструктурные проекты, корпоративно-замкнутые секторы хозяйственной жизни общества.

Инфраструктурным цепочкам не нужны границы, ни естественные, ни искусственные, им не нужны нормы, они создают стандарты, им не нужны статусы, их интересуют технологии совместной деятельности, им не нужна полиция, у них существуют службы безопасности и др., иначе говоря, все привычные феномены современной юриспруденции вытесняются из повседневной корпоративной практики.

Учитывая первое правило - проникновения сетевой корпоративной организации во все доступные "пустые" места, их неразрывности и циклической замкнутости, первой помехой на этом пути становится суверенитет, где государственная юрисдикция и границы создают технические и административные барьеры нормальной реализации инфраструктурного проекта.

Апогеем практики суверенизации, безусловно, выступал Вестфальский мир[52], принципы которого наполнялись различным содержанием время от времени, но концепция суверенитета все равно была превалирующей, пока не стала приносить неприятные сюрпризы в рамках протекционистской политики отдельных стран, во главе с политическими безумцами и авантюристами, выступающими от имени властей предержащих, прерывающими жизненно необходимые технологические цепочки, прикрываясь фиговым листком суверенной территории, тем самым во многом пострадали нормальные финансовые потоки (отключение банков от системы быстрых платежей[53]), поставка энерго ресурсов (срыв строительства и функционирования проекта "Северный поток-2"[54]), продовольствия ("зерновая сделка"[55]) и пр.

Реакция на происходящее не замедлила себя ждать, мало-помалу признается необходимость дифференциации государств по степени суверенизации[56], происходит осмысление несостоятельности отдельных видов территориального устройства как государства, недостаточного или частичного суверенитета, незавершенного государственного строительства, под большим вопросом стало измельчание суверенных территорий и пр.

Как следствие - динамичный конституционализм, сопровождающийся наряду с формальным признанием авторитета основного закона государства, появлением непривычных структур влияния (общественный, экспертный, научно-технический контроль), организаций с жизненно значимыми функциями (госкомпаниии и госкорпорации), самоорганизации множества социальных процессов, где бюрократическая суверенная власть не может оказать значимого или в целом какого-либо влияния (саморегулируемые организации, коммунальные сообщества, референтные группы и т. п.).

Впрочем, названые аспекты исследования важны для социолога и для политолога, для правоведа - это лишь фактор понимания, как дифференцируется система источников права. Не секрет, что среди них появились такие (причем они порождены с изобилием), которые в официальный уклад не включены, но признаны значимыми: технические документы[57], корпоративные кодексы[58], секторальная договорная практика[59], документы переходного периода[60], акты временных органов (например, штабов КТО и военно-гражданских администраций), - видимо, наступил период деятельного конституционализма.

Интересный момент, все гражданские права и свободы, за признание ценности которых сражалось много веков прогрессивное человечество, оказались совсем непригодными и ненужными в рамках корпоративных практик (зачем специалисту по IT-технологиям свобода слова, а энергетику свобода передвижения, и строитель будет избегать ненужных собраний для целей обеспечения надежности и устойчивости конструкций).

Еще несколько слов об изменениях в правопорядке текущего момента:

- собственностью обладает тот, кто может обеспечить ее фактическое присвоение, физическую и техническую защиту (оборону), путанные механизмы номинального обладания, экстерриториальность расположения объектов, информационно-технологические решения позволяют переводить сертификаты обладания собственностью в пульсирующий режим и нивелировать их юридическое значение;

- резкое сокращение потенциала судебной защиты, при наличии широчайшей декларации о возможности прибегнуть к ней в любой момент времени, так как противоречия, возникающие в корпоративной среде, разрешаются мнением профессионалом на основе различного рода знаниевых технологий, какие не относятся к доступным и привычным юридическим фактам. Возникающие разногласия - это не споры о праве, а споры о понимании явлений и процессов (можно оспорить решение врачебной комиссии, но мнение врача о состоянии пациента при этом не изменится, следовательно, оспариваемое решение останется стабильным, а отмененное впоследствии повторится);

- отдельные субъекты номинированы, но являются рудиментами уходящих правовых институтов (колхозы, товарные биржи, арбитражные заседатели);

- обеспечение исполнения обязательств реализуется лишь при тех обстоятельствах, что деятельность можно технически прекратить, чаще всего по мотивам ее небезопасности; как-то гарантировать их (обязательств) надлежащее исполнение при скоротечности экономических процессов, их масштабности и вживлении в социальную среду не представляется возможным на практике (вряд ли допустимо эффективно повлиять при помощи юридических средств на потоки нефти, газа, электричества, функционирование продуктопроводов и транспортных коммуникаций);

- резкое сокращение договорных практик частноправового характера; документ может именоваться договором, но будет содержать субординационную организационно-деятельностью схему, описывающую как регламент виды операций, их алгоритмы со скрупулезной точностью шагов, а также применение при этом запретов, ограничений, обязанностей и условий выполнения этого алгоритма, соблюдение мер безопасности при реализации отдельных процедур (даже элементарная поездка в транспорте выглядит как тщательно разработанная эвакуационная кампания);

- тариф - это не цена поставляемого товара (работы, услуги), это взнос за право доступа к этим товарам (работам, услугам), когда отказ чреват пагубными последствиями (откажись жильцы многоквартирного дома от обслуживания ТСН, ЖК или УК, тут же замерзнут в темноте и антисанитарных условиях);

- привязанность к месту занятости стала носить династический характер, во-первых, в силу все возрастающей сложности освоения профессий и невозможности за короткий период времени пройти переподготовку (переквалификацию), во-вторых, ревностной негативной оценки со стороны корпоративной среды поведения "беглецов"; дело даже не в том, что компании тратят значительные средства на подготовку и повышение квалификации кадров, а в том, что кадровые потери дают сбой в технологической цепочке, основной акцент сделан не на окупаемость, а на стабильность функционирования корпоративной структуры;

- трудовые отношения заменяются синергетическими практиками совместной деятельности, ибо труд предполагает отчуждение работника от средств производства и результатов его личностных усилий[61], но сетевой участник - сам создатель производственной системы и распорядитель продуктами. Проблема понимания трудового договора становится все более сложной для ее осмысления, сталкивается с много векторными вариантами ее разрешения: от подгонки под известные схемы[62] до самых радикальных[63]. Однако, там где нет признаков отчуждения труда и его результатов, нет никаких трудовых отношений, можно говорить о самозанятости или признаках торговой деятельности, но не о труде, так как не всякое приложение усилий - уже труд;

- соответственно служебные отношения активно поддерживаются или даже замещаются практиками добровольчества и наемничества;

- система социальной поддержки, помощи, защиты, обеспечения переходит от установленной государственной монополии на уровень корпоративных структур, и никаких классовых противоречий неразрешимого плана не возникает, разве что одни люди могут позавидовать другим или порадоваться за других.

[7] Там же. С. 290-295.

# data[].attributes.attachment_link.authors[].name
Автор: Осинцев Дмитрий Владимирович

# data[].attributes.attachment_link.description
Обозначая термином «класс» всех тех, кто занимает примерно одинаковые позиции в обществе, важно помнить, что мы так и не ответили на вопрос: принадлежит ли классам какая-либо особая роль в общественной жизни. Сам по себе схемы и классификации не обладают никакой познавательной ценностью. Научное значение понятия определяется его местом в теории, вне теоретического контекста это просто интеллектуальная игрушка. Ссылка на то, что различие общественных положений, людей делает бесспорным существование классов, вовсе не доказывает полезности теории классов. Важен ведь не сам факт различия в общественном положении индивидуумов, но то, какое значение этот факт имеет в жизни общества[1].

# data[].attributes.attachment_caption
Кому война, а кому выгода: история плана Маршалла

# data[].attributes.headline
Научно-популярная статья 

# data[].attributes.subject
Научно-популярная статья 

# data[].attributes.body
1. Экономическая выгода от восстановления

После Второй мировой войны США предложили европейским странам план Маршалла, предоставив значительную финансовую помощь для восстановления экономики. Это позволило американским компаниям расширить свои рынки сбыта и укрепить экономическое влияние США в Европе.

2. Укрепление политического влияния

Предоставляя помощь, США также усилили своё политическое влияние в Европе, способствуя формированию блока союзников в условиях начавшейся Холодной войны. Это укрепило позиции США на международной арене.

3. Развитие военно-промышленного комплекса

Война стимулировала развитие американского военно-промышленного комплекса, что привело к технологическому прогрессу и экономическому росту в США. Это также обеспечило рабочие места и укрепило внутреннюю экономику.

4. Контроль над международной финансовой системой

США использовали послевоенную ситуацию для установления контроля над международной финансовой системой, включая создание Международного валютного фонда и Всемирного банка, что обеспечило долгосрочное экономическое преимущество.

# data[].attributes.attachment_link.title
Кому война, а кому выгода: история плана Маршалла | Читать статьи по истории РФ для школьников и студентов

# data[].attributes.attachment_link.description
Статьи о российской истории. 5 июня 1947 года в Гарвардском университете госсекретарь США Джордж Маршалл произнес речь, в которой изложил программу помощи в восстановлении разрушенной войной Европы, эта программа получила название «план Маршалла»
Мы уже писали о Фултонской речи. Информация о Федеральном портале Истории России. Российское военно-историческое общество. Мы знаем правду.

# data[].attributes.headline
Видео источник

# data[].attributes.subject
Видео источник

# data[].attributes.body
1. Чем больше пуль — тем больше прибыли

Каждый конфликт — это миллиарды на контрактах: оружейные корпорации стабильно зарабатывают на поставках снаряжения, техники, беспилотников и логистики. Пока одни гибнут, другие подписывают сделки.

2. Деньги любят хаос

Когда рушатся рынки, выигрывают те, кто заранее вложился в надёжные активы. Инвесторы, банки и фонды, которые правильно «почувствовали» кризис, приумножают капитал на валютных качелях и спекуляциях.

3. Серый рынок становится чёрным золотом

В условиях войны растёт спрос на нелегальные схемы: теневые перевозки, обход санкций, поставки через третьи страны. Те, кто умеет действовать в полутени — от чиновников до криминальных групп — получают сверхприбыли.

4. Выигрывают посредники, не участники

Страны и корпорации, которые не воюют напрямую, но снабжают, кредитуют или принимают беженцев, извлекают выгоду. Они наращивают влияние, создают зависимость и усиливают свои экономические позиции.

# data[].attributes.attachment_link.title
Зачем людям вести войны? / ПостНаука

# data[].attributes.headline
Научная статья

# data[].attributes.subject
Научная статья

# data[].attributes.body
1. Финансовая нагрузка на оккупанта

Оккупационные власти сталкиваются с необходимостью финансирования социальных выплат на захваченных территориях. Это включает в себя пенсии, пособия и другие формы поддержки, что создает значительное бремя для бюджета оккупанта.

2. Нетрудоспособное население и демографический дисбаланс

На оккупированных территориях часто остается преимущественно нетрудоспособное население, так как трудоспособные граждане эвакуируются или мобилизуются. Это приводит к демографическому дисбалансу и увеличивает потребность в социальных выплатах.

3. Социальная напряженность и враждебность населения

Население оккупированных территорий может испытывать враждебность к оккупантам, что усложняет процессы восстановления и управления. Необходимость выплаты пенсий и пособий в таких условиях может восприниматься как вынужденная мера для снижения социальной напряженности.

4. Долгосрочные последствия для экономики оккупанта

Финансирование социальных выплат на оккупированных территориях может иметь долгосрочные негативные последствия для экономики оккупанта, включая увеличение государственного долга и сокращение инвестиций в другие сферы.

# data[].attributes.headline
Научно-популярная статья

# data[].attributes.subject
Научно-популярная статья

# data[].attributes.body
1. Чужая территория — твои расходы

После захвата региона государство-оккупант становится ответственным за его социальную поддержку: нужно платить пенсии, субсидии, восстанавливать инфраструктуру — и всё это в условиях, когда регион не приносит прибыли, а только требует вложений.

2. Кому платить, если некому работать

В захваченных зонах часто остаются пожилые, больные и дети — те, кто не может трудиться. Трудоспособные или уехали, или не желают сотрудничать. Это превращает оккупированную территорию в дотационную яму, где большинство — получатели помощи.

3. Платишь тем, кто тебя ненавидит

Государство вынуждено обеспечивать базовые нужды людей, которые воспринимают его как врага. Это не только унизительно с политической точки зрения, но и экономически неэффективно: вложения не создают лояльности, зато раздувают расходы.

4. Восстановление = бессрочный долг

Даже при завершении боевых действий бремя не уходит: разрушенные дома, больницы, дороги и школы требуют десятилетий инвестиций. И всё это — в условиях постоянной нестабильности и угрозы партизанской активности.

# data[].attributes.body
1. Финансовая нагрузка на оккупанта

Оккупационные власти сталкиваются с необходимостью финансирования социальных выплат на захваченных территориях. Это включает в себя пенсии, пособия и другие формы поддержки, что создает значительное бремя для бюджета оккупанта.

2. Нетрудоспособное население и демографический дисбаланс

На оккупированных территориях часто остается преимущественно нетрудоспособное население, так как трудоспособные граждане эвакуируются или мобилизуются. Это приводит к демографическому дисбалансу и увеличивает потребность в социальных выплатах.

3. Социальная напряженность и враждебность населения

Население оккупированных территорий может испытывать враждебность к оккупантам, что усложняет процессы восстановления и управления. Необходимость выплаты пенсий и пособий в таких условиях может восприниматься как вынужденная мера для снижения социальной напряженности.

4. Долгосрочные последствия для экономики оккупанта

Финансирование социальных выплат на оккупированных территориях может иметь долгосрочные негативные последствия для экономики оккупанта, включая увеличение государственного долга и сокращение инвестиций в другие сферы.

# data[].attributes.attachment_link.title
Жизнь под оккупацией | Как поляки сопротивлялись нацистам (English subtitles) @Max_Katz

# data[].attributes.headline
В последние десятилети

# data[].attributes.body
В последние десятилетия войны не ушли в прошлое — напротив, они приняли новые формы и масштабы. Конфликты остаются неизменным атрибутом человеческой истории, словно непрекращающаяся ссора на глобальном уровне. Современная война — это не только столкновение армий, но и гибридные методы, экономическое давление и информационные операции. Изучение её механизмов важно потому что:

Война всегда была и будет: от диалектики племён до глобальных альянсов — люди воюют так же, как на бытовом уровне ссорятся между собой, только ставка здесь — судьбы народов и целых регионов.

Все проигрывают: разрушенные города, разорённые экономики и психологические травмы — все участники войны (солдаты, мирные жители, государства) оказываются в долговой яме и лишаются привычных опор.

Выигрывают другие: на фоне массового разорения обогащаются те, кто остаётся в тени конфликта — частные военные и оружейные компании, посредники и торговые союзники, спекулирующие на дефиците и спросе.

Глубокое понимание этих парадоксов современного военного столкновения не только способствует выработке эффективных стратегий мирного урегулирования, экономической стабилизации и ответственности участников, но и помогает каждому человеку принимать осознанные и грамотные решения в условиях глобальной нестабильности.

# data[].attributes.headline
Перевод на ру. язык

# data[].attributes.subject
Перевод на ру. язык

# data[].attributes.attachment_link.title
ВОЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА --[ Военная мысль ]-- Клаузевиц К. О войне

# data[].attributes.attachment_link.description
Издание: Клаузевиц К. О войне. — М.: Госвоениздат, 1934.