# data[].attributes.headline
Грань между высокомерием и уверенностью

# data[].attributes.subject
Грань между высокомерием и уверенностью

# data[].attributes.attachment_link.title
эссе-высокомерие

# data[].attributes.headline
Список использованной литературы

# data[].attributes.subject
Список использованной литературы

# data[].attributes.body
Феофраст. (1974). Характеры. Москва: Наука.

Викеньтев, И. Л. (н.д.). Первый и главный грех – гордыня.

https://vikent.ru/enc/5169/

CogniFit. (н.д.). Высокомерие и надменность: что это такое и как их распознать?

https://blog.cognifit.com/ru/высокомерие-надменность

# data[].attributes.headline
МОЕ МНЕНИЕ ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ СТАТЬИ. КАРЛ ПОППЕР: ЛОГИКА СОЦИАЛЬНЫХ НАУК.

# data[].attributes.subject
МОЕ МНЕНИЕ ПОСЛЕ ПРОЧТЕНИЯ СТАТЬИ. КАРЛ ПОППЕР: ЛОГИКА СОЦИАЛЬНЫХ НАУК.

# data[].attributes.body
Карл Поппер — одна из самых влиятельных фигур в философии науки XX века. Его концепция критического рационализма представляет собой метод познания, который не только объясняет причины научного прогресса, но и является универсальным инструментом мышления. Прочитав его статью, я полностью поддерживаю его идеи, поскольку они не только объясняют природу науки, но и помогают в формировании продуктивного и осмысленного подхода к обучению, анализу и решению проблем, что очень актуально для студентов, ищущих лучшие способы приобретения знаний.

1. Познание через критику и ошибки

Поппер отвергает представление о том, что наука строится на накоплении знаний через наблюдение и индукцию. Вместо этого он утверждает, что знание развивается благодаря постоянной критике и проверке гипотез (пробных решений). Этот подход мне кажется особенно убедительным, потому что он объясняет, почему ошибки являются неотъемлемой частью прогресса. В современном мире, где доминируют догматические взгляды и уверенность в абсолютных истинах, попперовская идея о том, что все знания временные и подлежащие критике, звучит очень актуально. Лично мне этот подход помогает в учебе. Вместо того чтобы стремиться к «правильному» ответу, я учусь подвергать сомнению любую информацию, искать альтернативные объяснения и проверять гипотезы. Это не только развивает критическое мышление, но и делает обучение более увлекательным и продуктивным.

2. Напряжение между знанием и незнанием

Поппер утверждает, что каждое новое открытие только увеличивает масштаб нашего незнания. Это парадоксально, но логично: чем больше мы понимаем о мире, тем отчетливее видим, сколько еще предстоит узнать. В этом смысле его идеи перекликаются с сократовским «Я знаю, что ничего не знаю».  Например, изучение космоса — этого загадочного и бесконечного пространства, частью которого является наша планета Земля. Человечество исследует космос уже тысячелетиями, начиная с времён Древнего Вавилона, когда астрономы только начинали наблюдать за звёздами и планетами, составляя календари. Однако, по современным данным, нам удалось изучить лишь малую часть видимой Вселенной. По мере того, как наши исследования космического пространства продолжаются, мы открываем всё новые удивительные факты, такие как тёмная материя и темная энергия, которая составляет около 95% Вселенной. Это подтверждает, насколько далёк человек от полноценного понимания космоса, как много нам ещё предстоит узнать и насколько велико человеческое незнание.

3. Наука начинается с проблем

Одно из ключевых утверждений Поппера — наука начинается не с наблюдения, а с проблем. Это важный момент, который имеет отношение ко многим аспектам жизни. По моему мнению, обычный учебный процесс часто строится на простом изучении фактов, но, если бы он был основан на решении реальных проблем, образование стало бы гораздо более эффективным. Когда я сталкиваюсь с новой темой, мне проще осваивать материал, если он связан с реальными вопросами и задачами. Это подтверждает правоту Поппера: не теория ради теории, а теория ради решения проблем. Например, открытие пастеризации произошло благодаря проблеме брожения ферментированных продуктов, таких как кефир, йогурт, вино и другие. На тот момент ученые предполагали, что порча продуктов происходит самопроизвольно из-за определенных химических реакций и загадочного «самозарождения». И только Луи Пастер, французский химик и микробиолог, подверг сомнению данные предположения. Он провел ряд экспериментов и убедился, что брожение вызывают живые микроорганизмы, а не просто химические процессы. Так, в пищевой промышленности неотъемлемым этапом производства продуктов стал этап пастеризации, то есть нагрева жидкости до определенной температуры, чтобы уничтожить вредные микроорганизмы, но при этом сохранить вкус и качество продукта. Таким образом, благодаря возникновению проблемы порчи продуктов Пастер не только нашел ее решение, но и заложил фундамент современной микробиологии.

4. Открытое общество и свобода критики

Поппер не ограничивался только философией науки,  он также рассуждал о свободном обществе. Его идеи о том, что научный метод основан на критике и что общество должно быть устроено таким же образом, мне особенно близки. Демократия, по его мнению, это не власть большинства, а механизм, который позволяет менять правительство без насилия. Это очень важная идея: прогресс возможен только там, где есть свобода критики. В современном мире, где нередко подавляются альтернативные мнения, попперовская концепция открытого общества выглядит как руководство к действию. Без свободного обсуждения, без права на ошибку и исправление невозможно ни развитие науки, ни развитие общества.

Заключение

Поппер показывает, что наука — это не накопление истин, а процесс постоянной проверки, критики и опровержения гипотез. Этот подход применим не только в науке, но и в образовании, политике и личной жизни. Я вижу в его философии мощный инструмент мышления, который помогает мне не просто запоминать информацию, а понимать, анализировать и критиковать ее. Я согласна с Поппером в том, что критика — это двигатель прогресса. Если мы будем бояться ошибок, мы не сможем двигаться вперед. Если мы будем верить в абсолютные истины, мы закроем для себя новые возможности познания. Именно поэтому я поддерживаю его идеи и стараюсь применять их в своем обучении и мышлении.

# data[].attributes.attachment_link.provider_name
Фонд Викимедиа

# data[].attributes.attachment_link.title
Поппер, Карл — Википедия

# data[].attributes.attachment_link.description
В Википедии есть статьи о других людях с фамилией Поппер.

# data[].attributes.headline
Айгерим Бисембаева

# data[].attributes.subject
Айгерим Бисембаева

# data[].attributes.headline
моя прекрасная команда <3

# data[].attributes.subject
моя прекрасная команда <3

# data[].attributes.headline
Магическое число семь плюс минус два

# data[].attributes.subject
Магическое число семь плюс минус два

# data[].attributes.body
Магическое число 7 ± 2

Концепция магического числа 7 ± 2 была предложена когнитивным психологом Джорджем Миллером в 1956 году. Она говорит о том, что кратковременная память человека может удерживать в среднем 7 элементов (от 5 до 9) одновременно.

Когда мы воспринимаем информацию, наш мозг не может запомнить бесконечное количество данных сразу. Он ограничен определенным объемом: обычно 5 – 9 единицами информации.

Например:

Можно легко запомнить номер 495-78-21-13.

Но попробуйте запомнить 495782123— это уже сложнее!

Почему так происходит?

Кратковременная память имеет ограниченный ресурс и работает как «оперативная память» в компьютере. Если поступает слишком много информации, мозгу становится трудно её обработать, и он начинает терять часть данных.

Как мозг справляется с ограничением?

Чтобы не перегружаться, наш мозг использует группировку (chunking), объединение отдельных элементов в более крупные блоки.

Например:
Вместо 10 цифр 5274869132 проще запомнить 527-486-9132 (разбито на три группы).

Предлагаю вам сыграть в небольшую игру на память в 10 раундов и убедиться в правдивости данной концепции :)

# data[].attributes.headline
Латеральное мышление. Лабиринт сознания

# data[].attributes.subject
Латеральное мышление. Лабиринт сознания

# data[].attributes.attachment_link.title
лабиринт сознания.MOV

# data[].attributes.headline
Беги, Форрест! Беги!

# data[].attributes.subject
Беги, Форрест! Беги!

# data[].attributes.body
Часто в жизни мы сталкиваемся с людьми, чьи поступки нам кажутся нелепыми и неуместными. Одни проверяют, горячая ли плита, просто прикоснувшись к ней пальцами. Другие ради любопытства нажимают кнопку "Не нажимать" или входят в помещение, на дверях которой весит табличка "Не входить". А некоторые особы способны припрятать что-то, а потом часами искать эту вещь и не найти. Возможно в этих поступках вы могли узнать себя или своих знакомых. Мы можем не понимать природу этих действий, осуждать их и критиковать. Однако если взглянуть на них с другой стороны, многие из этих особенностей способны привести человека к невероятным последствиям. Я хотела бы рассказать о человеке, чье тупоумие привело его к удивительным вершинам. Это главный герой одного из моих главных фаворитов в зарубежном кинематографе - Форрест Гамп, или в буквальном переводе Лесной Болван. Форрест с детства обладал ограниченными умственными способностями, что сделало его объектом насмешек и дискриминации. Однако его глупость, доброта и простота позволили ему понять и достичь того, что недоступно многим умным и образованным людям. Его история показывает, что так называемое «тупоумие» не всегда ведёт к неудачам. Напротив, именно отсутствие сложных размышлений и сомнений позволило ему действовать решительно и искренне, не задумываясь о препятствиях. Благодаря своей глупости Форрест Гамп стал живым воплощением простых и прекрасных человеческих качеств.

- «Ты когда-нибудь думал, кем ты станешь, когда вырастешь?»

- «А разве я не буду самим собой?»

Действительно уникальная и цельная личность.

Также отмечу, что в фильме показаны очень трагичные и сложнейшие вещи, такие как поиск Бога человеком, проблемы семьи, безотцовство, покалеченная детская психика и даже проблемы расовой дискриминации. Кроме того, режиссер сумел показать реальную историю Америки за полвека: войну во Вьетнаме, «золотую» эпоху рок-н-ролла и Элвиса Пресли, освоение космоса, убийство президента Кеннеди и массу других важных событий. Однако, все это изображено в такой легкой и непринужденной форме, поскольку картина показана через призму главного героя. По сути мы сами становились слегка глуповатыми и простыми, как сам Форрест.

Так возникает вопрос, о каких же великих открытиях я говорила в начале? Чего же такого невероятного смог достичь наш герой? Форрест, несмотря на свои интеллектуальные ограничения, стал чемпионом страны по пинг-понгу, основателем крупной креветочной корпорации, героем войны, он научил Элвиса танцевать, чем сделал его знаменитым на весь мир, трижды был на приеме у самого президента, причем на одном из которых сказал, что ему срочно нужно отлить, а на другом показал свою пятую точку. Но пожалуй моей любимой сценой в фильме стал забег главного героя, длившийся три года. Человек без веской причины решил бежать, бежать и бежать, не имея особой цели или пункта назначения. А чего стоила толпа людей, бежавшая за ним, как за Иисусом.

Форрест показал мне парадокс тупоумия: его особые умственные возможности не сделали его несчастным, они помогли ему избежать страха и сомнений, которые зачастую мешают людям действовать. Там, где мы теряемся и ищем выход, он просто делает шаг вперёд, не задумываясь ни о чем. Именно простота и искренность способны преодолеть любые препятствия и привести к настоящему успеху.

# data[].attributes.attachment_link.title
Я решил немного пробежаться! -"Форест Гамп" отрывок из фильма

# data[].attributes.body
(1) Тупоумие — это душевная вялость, проявляющаяся в речах и поступках, а тупоумный вот какой человек.

В моем понимании, это качество может проявляться в медлительности, заторможенности, неспособности быстро соображать. Однако иногда такая медлительность помогает избежать поспешных решений.

Примером может послужить, герой романа Гончарова - Илья Ильич Обломов. Его апатичный характер, малоподвижный образ жизни, отсутствие всякого интереса к окружающему миру, а также нежелание развиваться, являются примером душевной вялости человека.

(2) Сосчитав счетными камешками и подведя итог, он задает сидящему рядом вопрос: «Сколько же это получается?».

Это возможно показывает рассеянность, слабую концентрацию внимания. Однако иногда забывчивость говорит о том, что человек погружён в более важные размышления. Или же он фокусируется не на результате, а на процессе. Например, всеми любимый персонаж советских мультиков Винни-Пух. Он часто считал предметы и тут же забывал, каков результат.

(3) Вызванный в суд по иску, он в назначенный для разбирательства день по забывчивости отправляется в деревню.

Ситуация демонстрирует крайнюю невнимательность, но также полное отсутствие тревожности. Такой человек не привязан к условностям, его не беспокоят формальности.

Например, Иванушка-дурачок, герой русских сказок часто отправляется не туда, куда надо: вместо поиска богатства идет за грибами.

(4) На представлении в театре он засыпает и под конец остается один.

Возможно для многих такое поведение покажется не культурным и неуважительным. Однако этот тезис показывает, что человек не подстраивается под ожидания окружающих и живёт по собственным интересам.

В пример могу привести ситуацию, случившуюся со мной, когда я заснула, на собеседовании на работу, поскольку из-за своих переживаний не смогла заснуть всю ночь. (Примечание. Конечно же меня не взяли)

(5) Объевшись за ужином, он встает ночью с постели, чтобы выйти на двор и возвращается искусанный соседской собакой.

Это пример импульсивности человека, которая привела его к опасной ситуации и плачевным последствиям. Однако он жил моментом, не беспокоился ни о чем и последовал своему желанию выйти во двор.

Например, самая известная буханка хлеба - Колобок. Он, вместо того чтобы жить в комфорте и безопасности, убегает от бабушки и дедушки и в итоге становится добычей лисы.

(6) Запрячет какую-нибудь вещь, потом ищет и не может найти.

Забывчивость часто присуща творческим людям, так как их сознание постоянно занято разными идеями.

Примером станет одна из величайших фигур в науке - Альберт Эйнштейн, который частенько забывал обыкновенные бытовые вещи.

(7) При вести о кончине какого-нибудь приятеля и получив приглашение на похороны, он с печальным лицом и слезами восклицает: «В добрый час!».

На первый взгляд, эти неуместные слова могут показаться банальным непониманием социальных норм, но также они говорят об искренности и отсутствии фальши.

Пример, герой вселенной Гарри Поттера - Невилл Лонгботтом временами говорит вещи, которые оказываются неловкими. Например, он может невзначай напомнить о чем-то неприятном или сказать то, что все уже поняли, но лучше было бы промолчать.

(8) Получая долги, он приводит с собой свидетелей.

Этот тезис я не считаю признаком тупоумия, в отличие от автора. Напротив, это проявление осторожности и осмотрительности.

(9) Зимой он бранится со своим рабом, зачем тот не купил на рынке огурцов.

Человек, требующий огурцов в разгар холодов, ведет себя абсурдно и нелогично. Но это может стать показателем наивности и ожиданием чуда.

Пример: "Князь Потёмкин". По легенде, Потёмкин хотел клубнику зимой, но её нигде не было. Слугам пришлось срочно достать привезённые издалека ягоды, чтобы не злить князя.

(10) Детей своих заставляет до изнеможения состязаться в борьбе и беге.

Для многих это покажется проявлением жестокости и чрезмерной требовательности к детям. И ведь так оно и есть. Но откуда рождается такая жестокость? Из желания лучшего будущего для детей, зарождения в них сильных качеств и физической силы для самозащиты.

К примеру, спартанское воспитание. В Древней Спарте детей с малых лет заставляли тренироваться до изнеможения, считая, что только сильные должны выжить.

(11) На полевых работах он самолично варит себе чечевицу, причем дважды кладет в горшок соли, так что кушанье становится несъедобным.

Несмотря на неопытность и незнание, человек стремится к самостоятельному выполнению работы, хоть и совершает кучу ошибок, но не останавливается и продолжает в том же духе. Такое поведение можно рассматривать по-разному: с одной стороны, оно может казаться глупым из-за упорного повторения ошибок, с другой - оно показывает настойчивость и стремление к самостоятельности.

(12) В дождь говорит: «Как ясно сияют звезды».

Такой тезис говорит об очевидном противоречии, отсутствии наблюдательности или недопонимании. Но я вижу в этой фразе, оптимизм человека. Несмотря на дождевые тучи, он стремится рассмотреть, то чего не видно, и представляет их в своем воображении, поскольку знает, что где-то там за тучами сверкают звезды.

Оптимистами были герои фильма "Тупой и еще тупее" - Гарри и Ллойд. Они всегда вели себя так, будто всё в их жизни идёт по плану, хотя они постоянно попадали в нелепые ситуации.

(13) На вопрос: «Сколько покойников, по-твоему, вынесено за Могильные Ворота?», он отвечает: «Нам бы с тобой столько покойников».

Последний тезис может показаться странным и неловким, поскольку ситуация показывает возможное непонимание вопроса или абсурдность пожелания. Однако можно разглядеть в этом попытку разбавить мрачную атмосферу шуткой. Например, герой романа "12 стульев" Остап Бендер, мастер нелепых и абсурдных фраз, одна из которых стала крылатой. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих!»

# data[].attributes.headline
Эксперимент Милгрэма: Почему люди подчиняются авторитету?

# data[].attributes.subject
Эксперимент Милгрэма: Почему люди подчиняются авторитету?

# data[].attributes.body
В 1961 году американский психолог Стэнли Милгрэм провел один из самых известных и шокирующих экспериментов в истории психологии. Он хотел выяснить: почему люди подчиняются приказам, даже если эти приказы причиняют вред другим?

Суть эксперимента

- Участникам говорили, что это исследование об обучении и памяти. Их назначали на роль «учителя».
- Перед ними сидел «ученик» (на самом деле — актер, подставной человек).
- Учитель читал ученику слова, а тот должен был их повторить.
- Если ученик ошибался, учителю говорили наказать его электрическим разрядом.

Разряды начинались с 15 вольт (почти неощутимо) и доходили до 450 вольт.

Кроме того, учитель не знал, что удары током были фальшивыми, а ученик-актер только притворялся, что страдает.

Когда напряжение увеличивалось, ученик начинал стонать при 75 вольтах, просить остановиться при 150 вольтах, кричать, умолять и говорить, что у него проблемы с сердцем при 300 вольтах, замолкал и больше не отвечал после 330 вольт.

И что же делали «учителя»?
Многие сомневались и хотели остановиться. Но если они начинали колебаться, экспериментатор (авторитетная фигура в белом халате) строго говорил: «Пожалуйста, продолжайте», «Эксперимент требует, чтобы вы продолжили», «У вас нет выбора».

Результат: 65% людей дошли до 450 вольт — максимального «разряда», несмотря на крики и мольбы.

Что показал эксперимент?

1. Люди склонны подчиняться авторитетам. Даже если это противоречит их моральным принципам.

2. Чем больше дистанция от последствий, тем легче подчиняться. Когда «учителя» не видели ученика, им было проще нажимать кнопку.

Этот эксперимент объясняет, почему обычные люди могут совершать жестокие поступки, если приказ исходит «сверху». Например, как немецкие граждане в годы нацистского господства могли участвовать в уничтожении миллионов невинных людей в концентрационных лагерях.

# data[].attributes.attachment_link.title
Стенли Милгрэм

# data[].attributes.headline
Влияние детской травмы на личность взрослого человека

# data[].attributes.subject
Влияние детской травмы на личность взрослого человека

# data[].attributes.attachment_link.title
Командное эссе

# data[].attributes.headline
Казахская культура в контексте традиционных цивилизаций Азии. Работа с тезисами.

# data[].attributes.subject
Казахская культура в контексте традиционных цивилизаций Азии. Работа с тезисами.

# data[].attributes.body
ПЕРВЫЙ ТЕЗИС - Ислам в казахской культуре воспринимается как основная часть этнической идентичности.

..благодаря исламу в IX—XII веках наблюдался расцвет культуры тюркских народов

(тюркская философия этого периода занимала одну из лидирующих позиций в мировом философском процессе); (стр. 156)

ВТОРОЙ ТЕЗИС - Архетипы духовного типа объединяют в единую мировоззренческую систему взгляды различных тюркских этносов.

На наш взгляд, это единство языка, историческая память о героическом

прошлом и этически ориентированные мифология и фольклор, иными словами, архетипы духовного опыта. (стр. 156)

ТРЕТИЙ ТЕЗИС - По мнению философов и культурологов, имеет место быть вероятность становления 21-го века веком тюркской культуры и цивилизации.

..традиционные ценности и идеи тюркской философии немало востребованы современной мировой цивилизацией. (стр. 158)

ЧЕТВЕРТЫЙ ТЕЗИС - Социокультурная концепция "евразийства" подразумевает собой мировозренческое движение, идея которой заключается в представлении России-Евразии как самобытной цивилизации, объединившей элементы Востока и Запада.

Евразия предстает перед нами как возглавляемый Россией особый культурный мир, внутренне единый в бесконечном и зачастую противоречивом многообразии своих проявлений. Евразия-Россия — это развивающаяся своеобразная культуроличность. (стр. 160)

ПЯТЫЙ ТЕЗИС - Казахстан является противопоставлением доктрине С. Хантингтона о конфликте цивилизаций, поскольку в нашей стране достигнуто межкультурное согласие и поддержка.

Между тем пример Казахстана, геокультурное пространство которого расположено между ареалами конфуцианской и православной цивилизаций, свидетельствует об обратном: в

стране достигнуто общественное согласие и достаточная общественно-политическая стабильность, чего нельзя сказать о некоторых государствах СНГ, далеких от «зон разлома». (стр. 161)

ШЕСТОЙ ТЕЗИС - Демографические и языковые факторы оказывают значительное влияние на этническую культуру, однако несмотря на утрату языка культура не подвергается распаду и кризису.

Например, несмотря на то что

шотландцы и ирландцы стали говорить на английском языке, они не утратили свой национальный менталитет. Что касается Казахстана, то и здесь русскоязычные казахи и представители ряда других мусульманских народов не потеряли своих национальных традиций и обычаев. (стр. 161 - 162)

# data[].attributes.wish_content.attachment_props.alternative_text
казахская культура

# data[].attributes.headline
Кукловод-марионетки

# data[].attributes.subject
Кукловод-марионетки

# data[].attributes.headline
Рабы общественной идеологии

# data[].attributes.subject
Рабы общественной идеологии

# data[].attributes.headline
Диванные критики

# data[].attributes.subject
Диванные критики

# data[].attributes.headline
Не мои мечты

# data[].attributes.subject
Не мои мечты

# data[].attributes.headline
Грань выбора

# data[].attributes.subject
Грань выбора

# data[].attributes.headline
Обнаженное внимание

# data[].attributes.subject
Обнаженное внимание

# data[].attributes.headline
Денежное удушье

# data[].attributes.subject
Денежное удушье

# data[].attributes.headline
У реки два берега: смерть или жизнь

# data[].attributes.subject
У реки два берега: смерть или жизнь

# data[].attributes.headline
Подключен к тебе

# data[].attributes.subject
Подключен к тебе

# data[].attributes.headline
Аромат власти

# data[].attributes.subject
Аромат власти

# data[].attributes.headline
Критика теории анимизма

# data[].attributes.subject
Критика теории анимизма

# data[].attributes.attachment_link.title
The terror and the bliss of sleep paralysis | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
Sleep paralysis has tormented me since childhood. But now it’s my portal to out-of-body travel and lucid dreams

# data[].attributes.attachment_link.readable_text
At the very end of the 19th century, Hugo Münsterberg, a psychologist at Harvard University, warned the American public not to expect too much from his laboratory colleagues in the way of life lessons. The message fell on deaf ears. From lessons in personality types to new strategies for effective thinking, the promise implicit in the coming deluge of popular psychology - or 'yellow psychology', as its early critics preferred - was a secular version of what the Greeks called metanoia: a change of mind, a new way of looking at oneself and the world.

The market in popular psychology in postwar Britain was led by Penguin books, whose blue-spined Pelican imprint brought the insights of Sigmund Freud, Donald Winnicott, B F Skinner, R D Laing and a roll call of clinical and laboratory experts to a mass readership. Among the purveyors of new psychological knowledge, there was, however, one 'expert' who stands conspicuously apart: Edward de Bono, a Maltese physician and medical researcher who turned his back on academia to become a student of creativity.

Eschewing experiment, ignoring all existing studies and scholarship, de Bono's reputation as a thinker and proponent of lateral thinking is founded on nifty puzzles, a storehouse of anecdotes, an abundance of imperial generalities, no end of clunking analogies and neologisms, and a toolkit that was by no means as novel as his publishers or readers might have assumed. Beginning with his bestseller The Use of Lateral Thinking (1967), de Bono's quixotic brand of psychology takes aim at traditional logic, identifying it as the enemy of insight and invention:

By far the greatest amount of scientific effort is directed towards the logical enlargement of some accepted hole ... Yet great new ideas and great scientific advances have often come about through people ignoring the hole ... This hole-hopping is rare because the process of education ... is designed to make people appreciate the holes that have been dug by them ... Many great discoverers like Faraday had no formal education at all, and others like Darwin or Clerk Maxwell had insufficient to curb their originality.

To demonstrate the limitations of orthodox hole-digging, de Bono proposed this dilemma. A London merchant owes a large sum to a moneylender, and is in danger of being imprisoned for his debts. The moneylender, who has designs on the merchant's daughter, suggests a bet. He will take two pebbles from his garden path, one black and one white, and place them in an empty money-bag. The young woman will pick out one of the pebbles. Black: she'll become the moneylender's wife, and the debt will be cancelled. White: she'll stay with her father, and the debt will still be cancelled. Reluctantly, father and daughter accept the bet. However, as they stand in the moneylender's garden, the young woman notices that the two pebbles that he picks up, placing them quickly in the money-bag, are both black. What should the young woman do? How can she think her way out of her predicament?

According to de Bono, logic demands that she either refuses to take a pebble, or take the black pebble and sacrifice herself. What this situation requires, he maintains, is the wide beam of lateral thinking, which will shift attention from the pebble that is selected to the one left behind. Through lateral thinking, the woman will discover that she has a counter-ruse at hand. Pick a pebble from the bag, fumble and drop it on the path, and while cursing her clumsiness, declare 'Never mind - if you look into the bag, you will be able to tell which pebble I took.'

The Use of Lateral Thinking is a short book with a long reach. Providing no more than a few slight examples of how lateral thinking might work in practice - largely on the perception of shape and function in geometric forms - it proposed four vague principles for problem-solving and creativity: the recognition of dominant polarising ideas; the search for different ways of looking at things; a relaxation of the rigid control of vertical thinking; and the use of chance.

Lateral thinking was not, de Bono conceded, 'a magic formula' to be learned and used at will. 'No textbook could be compiled to teach lateral thinking,' declared the future author of Lateral Thinking: A Textbook of Creativity (1970), as well as The Five-Day Course in Thinking (1968), Practical Thinking (1971) and Teach Yourself to Think (1995). For now, the would-be lateral thinker would have to make do with a few suggestive leads. Try using visual images as your 'material of thought'. Think by analogy. Adopt a random position. Unthinkingly select an object to stimulate association.

For readers who were wondering what science lateral thinking was based upon, de Bono's book The Mechanism of Mind (1969) left the matter unresolved. Nerve networks in the brain, he declared - omitting to mention any neurological research or cognitive studies - permitted information to organise itself into sequences or patterns that were usually asymmetric, like rain channelled into streams and rivers. As efficient as this self-organising system was at setting up patterns, the asymmetry caused thinkers to proceed only along the main channels:

The purpose of the brain is to establish and use routine patterns. That is why creativity is not a natural process in the brain. In fact, it goes against the natural process of following patterns.

This was, at best, a very elementary guide to the psychology of schemata - its main insights doused in water analogies rather than the language of mental software.

Lateral thinking left academics from all disciplines nonplussed. For philosophers, formal logic didn't equate to the actual processes in which a thinker is engaged when reasoning: it was a means of testing the validity of conclusions already reached. Historians of science questioned why de Bono invested so much in the genius 'eureka' moment, when invention and paradigm shifts were more commonly the work of communal endeavour and disputation. Intellectual historians wondered how Greek philosophy had stymied lateral thinking (the alphabet and literacy had, surely, played an altogether more vital role in the cognitive retooling of the modern mind), and reminded de Bono that the Ancient Greeks had many 'irrational' byways for pursuing insight and inspiration.

Psychologists had more questions than most. Lateral thinking clearly overplayed the importance of the creative breakthrough at the expense of trial and error, feedback and reflection, not to mention unconscious incubation. Moreover, evidence from Gestalt and cognitive psychology, pointed to multiple types of insight and intuition: problems that required a quick solution, such as the pebble dilemma, deployed a variety of mental shortcuts or heuristics, dependent on context and motivation.

Though de Bono's attack on Western logic and traditional pedagogy chimed with the countercultural zeitgeist, lateral thinking was destined to find its most starry-eyed acolytes in a world that the New Age had quietly passed by: business management, where de Bono soon acquired a reputation as a consultant and lecturer. Doing the rounds of Shell, IBM and DuPont, he seized his moment, unleashing a stream of books and courses that were as notable for their unabashed upselling as their signature bombast and newly minted terms. 'Operacy': the skill of thinking leading to action. 'Fractionation': taking an existing idea and breaking it into parts to be rearranged to spark new ones. 'Random-input method': selecting a random word or object and applying it to the problem at hand. 'PO': a provocation used to move thinking forward. The neologisms kept on coming, lending a shiny gloss to every new iteration of lateral thinking.

From the boardrooms of Fortune 500 companies to schools and government ministries, few concepts in popular psychology travelled as far and wide as lateral thinking. Garnering in excess of 20 million readers across almost 40 countries, a BBC TV series, hundreds of paid-up and certified 'Master Thinkers', a network of educational and business champions, de Bono had, by the 1980s, become a peculiar type of public intellectual: one who refused to engage with critics and detractors. Criticism was, according to the father of lateral thinking and founder of the Cognitive Research Trust, a vestige of the adversarial and 'intrinsically fascist' Socratic method. 'The vertical thinker is more interested in seeing on what basis he can pull things apart,' he maintained, 'the lateral thinker is more interested in seeing on what basis he can put things together.'

The lateral thinking movement was equally silent when it came to questions about the provenance of its theory and methods. In every one of his books, de Bono approached the field of creativity and problem-solving as a virtual scientific terra incognita: no philosopher or serious thinker had apparently thought to consider the mental processes, conscious or unconscious, that were the wellspring of left-field thinking and heterodox ideas; no experimental work had been undertaken on cold cognition, bounded rationality and the heuristic shortcuts that decision-making relies on. In the same way that Freud had feigned ignorance of Arthur Schopenhauer and Friedrich Nietzsche, fostering the impression that he was the true 'conquistador' of the unconscious, de Bono places himself in a class of one. An outsider scientist in search of a 'more creative way of using the mind', the only meta thinker to have escaped the 2,000-year stranglehold of Greek philosophy, de Bono could find no shoulders to stand on.

Behind this pioneer fiction there was, of course, a long history of research into creativity, a rich treasury of thought and experiment that had almost certainly provided lateral thinking with most of its magpie principles and pre-owned methods. In his lecture 'Great Men and their Environment' (1880), William James observed that the 'highest order of minds' had a knack for straying from the 'beaten track of habitual suggestion', and entering into a state of mind characterised by

the most abrupt cross-cuts and transitions from one idea to another, the most rarefied abstractions and discriminations, the most unheard-of combinations of elements, the subtlest associations of analogy; in a word, we seem suddenly introduced into a seething caldron of ideas, where everything is fizzing and bobbing about in a state of bewildering activity, where partnerships can be joined or loosened in an instant, treadmill routine is unknown, and the unexpected seems the only law.

Known to some Enlightenment philosophes as 'negative imagination', this mercurially creative sensibility remained in the shadow of pathology and degeneration for much of the 19th century, and it fell to a new wave of French psychologists to push for its study and rehabilitation. In 1900, Théodule-Armand Ribot proposed that all forms of the 'constructive imagination', including the mystic and the utopian, were grounded in our 'needs, appetites, tendencies and desires'. His contemporary Henri Bergson went further, positing an élan vital, a creative impulse as the motor of evolution itself.

Meanwhile, the mathematician and polymath Henri Poincaré dug deep into the 'sudden illuminations' that punctuated his research. The unbidden insights that had propelled him to make discoveries across various fields were, Poincaré insisted, evidence of complex work being undertaken subliminally, over days and weeks, as he busied himself with unrelated issues. For Poincaré, the role of the unconscious in the creative process was far more significant than psychologists realised: 'it is not purely automatic; it is capable of discernment; it has tact, delicacy; it knows how to choose, to divine.'

Insight and breakthrough needed the irruption of 'productive thinking', the ability to look at a situation or problem from a new perspective

It was the Gestalt school of psychology that took research into creativity and problem-solving from armchair to laboratory. Building on Wolfgang Köhler's groundbreaking experimental work on food-gathering problems with apes, psychologists such as Max Wertheimer and Karl Duncker - US-based exiles from Nazi Germany - homed in on the mental blocks that typically impeded the solution to thought problems. In other words, insight was studied by way of blindness.

The so-called Einstellung effect (from the German for 'attitude' or 'setting') - discovered by Wertheimers's Brooklyn-born collaborator Abraham Luchins - was one of the Gestalt school's best-studied phenomena. In his paper 'Mechanization in Problem Solving' (1942), Luchins reported on an experiment in which volunteers were asked to do simple arithmetic by visualising water jugs of varying capacity. Luchins found that all his volunteers made fairly easy work of the problem when primed in a simple three-step solution. Yet having employed the method successfully on repeated tasks, he then presented them with an altogether simpler problem, and this is when things got interesting. When given a water task that required only two steps, a significant number came unstuck, suggesting that the task was impossible. Further studies by experimental psychologists have confirmed the same effect: the familiar features of a problem seem to obscure the best solution.

The Einstellung effect, sometimes known as entrenchment or the mental-set effect, was the close cousin to another form of mental block identified by Duncker's candle experiment. His volunteers were presented with a candle, a stack of matches and a box of thumbtacks, and asked to figure out a way of mounting the candle to the wall so that the wax would not drip on the floor when lit. The solution to the task - to take the tacks out and use them to fix the box onto the wall - eluded many subjects due to what Duncker termed 'functional fixedness', the tendency for an object's established purpose to obscure makeshift applications. When subjects were presented with the empty tack box with tacks to its side, Duncker found they were twice as likely to arrive at the mounted solution.

Anticipating de Bono's assertion that it 'may be more useful to study stupidity in order to understand intelligence', Gestalt psychology also identified the very notion of lateral thinking in all but name. In Productive Thinking (1945), Wertheimer noted that logical-analytical thinking, or reproductive thinking, was hostage to repetition, habit and intellectual precedent. Insight and breakthrough, in science and everyday life, needed the irruption of 'productive thinking', the ability to look at a situation or problem from a new perspective. For example, in his own research with young schoolchildren asked to calculate the area of a parallelogram, Wertheimer observed one young girl excitedly ask for a pair of scissors. She then cut off a triangle from one end, and moved it around to the other side, turning the parallelogram into a rectangle. This was productive thinking at work. Intractable problems invariably required a change of vision.

While the Gestaltists had mapped the territory on which lateral thinking set out its proprietary wares, the concept of productive thinking was not its only mid-century analogue. In 1950, the psychologist J P Guilford, a pioneer in the field of psychometric testing, used his presidential address to the American Psychological Association to inform colleagues of a cohort of creative subjects that had demonstrated what he soon called 'divergent thinking'. Unrelated to any current measure of intelligence, divergent thinking had, Guilford suggested, four principal characteristics: the ability to produce a great number of ideas or problem solutions in a short period of time; to simultaneously propose a variety of approaches to a specific problem; to produce original ideas; and to organise the details of an idea in one's head and carry it out.

Creativity research in the US had by this time shifted its attention from the individual to the group. How could commercial and industrial problems be best approached collectively in the workplace? What procedures and protocols might be applied to stimulate group innovation? The central figure in this emerging field was Alex Osborn, a partner in the BBDO advertising agency (the inspiration for the TV series Mad Men) and the originator of the concept of brainstorming. A former journalist, Osborn coined the term in 1938, after leading team meetings in which problems and issues were approached 'in commando fashion, with each stormer attacking the same objective'.

In his book Your Creative Power (1948), Osborn laid out the basic tenets of brainstorming, the most important of which was that no idea should be discouraged or judged. The objective of brainstorming, best practised in meetings of between five and 10 people, was to simply generate as many ideas or suggestions around one specific issue as possible. Osborn warned:

When you're through, your sheet of paper may be so full of ridiculous nonsense that you'll be disgusted. Never mind. You're loosening up your fettered imagination - making your mind deliver.

The supplementary techniques that Osborn offered to assist in brainstorming might sound familiar. They include randomly selecting a word and applying it, however obliquely, to the problem at hand, and bringing ideas together to form novel constructions.

The list of lateral thinking's apparent borrowings doesn't end here. As other commentators have pointed out, de Bono's emphasis on jokes and puns as examples of the lateral thinking process seems to have been lifted straight from the pages of Arthur Koestler's The Act of Creation (1964). Published three years before The Use of Lateral Thinking, Koestler's sweeping synthesis of Gestalt, cognitive psychology, ethology, literary theory and the history of science proposed that the hidden codes that automate our perceptions, judgments and behaviour could be countermanded through bisociative thinking, a hallmark of aesthetic insight, intellectual breakthrough and humour. De Bono clearly agreed: his concept of the 'insight switchover', the punchline moment of lateral insight, was no more than a rebranding of the act of bisociation.

The lateral thinking movement still opts to festoon itself in anecdotes, hearsay and testimonials

To be charitable to de Bono, one might suggest that his selective amnesia has been a side-effect of his working methods. Not fond of researching any subject too deeply, most of his books seem to have been dictated over a couple of days, partly from notes, allowing ideas that might have been picked up along the way to alchemically emerge under his imprimatur (his books have no references or bibliography).

This freewheeling attitude has also extended to the question of evidencing the putative effects of lateral thinking in the classroom and workplace. Rather than accumulate independent empirical evidence of its efficacy, the lateral thinking movement still opts to festoon itself in anecdotes, hearsay and testimonials. 'Research tends to be so artificial,' de Bono told David Gonzáles in The Art of Solving Problems (2001), parrying the question of data and measurability. '[Besides,] nobody has been able to prove that literature, history or mathematics classes have prepared people for society.'

In The Routledge Companion to Creativity (2008), the Maltese philosopher Sandra Dingli commends de Bono for having 'raised awareness of the benefits to be derived from deliberate efforts for instigating creative thinking'. The criticism levelled at lateral thinking for its failure to accumulate an evidential base should not, she suggests, 'detract in any way from the practical positive effects that are regularly reported as a result of the efficient use of de Bono's lateral thinking tools'.

This is a generous yardstick: one that helped brainstorming to prosper to the point that, by the 1950s, it was employed in planning and research in eight out of 10 of the largest companies in the US. But when brainstorming was subject to its first empirical study, at Yale University in 1958, groups were found to work far less effectively than individuals on a series of creative puzzles. In the 60 or so independent studies that have since been conducted, the evidence has stacked up firmly against the febrile claims made by Osborn and others. Brainstorming, like lateral thinking, neglects to harness the productive spark of debate, friction and constructive conflict - elements that Koestler also came to believe he had overlooked in The Act of Creation.

Pseudosciences feed on a diet of uncorroborated facts and wild speculation, and lateral thinking lacks neither. Consider the much-touted claim that the concept of horizontal drilling for oil - first attempted in US oil fields during the Depression - came to de Bono in a meeting he chaired at the London offices of Shell in 1970. Think for a moment about his suggestion that 'in a democracy, if your party lost the election, you should pay 10 per cent less tax than the other party'. And what of the idea that de Bono once gifted the UK Foreign Office for brokering peace in the Middle East: shipments of Marmite, to counter aggression caused by low levels of zinc in a region that favours unleavened bread. In their wilful oddity, de Bono's lateral speculations could be adverts for G K Chesterton's maxim 'There are no rules of architecture for a castle in the clouds.'

Almost a century ago, the acerbic American journalist H L Mencken observed that psychology was becoming lost in a fog of its own making. 'The one way to make a splash in psychology is to come out with a new and revolutionary theory.' Given that the lateral thinking movement has had almost 50 years to put its evidential house in order, to test whether its mental tricks are any more effective than, say, a short nap or concentrated effort, it's surely time to put it back in the box and file it under what Mencken would have baldly called flim-flam.

# data[].attributes.attachment_link.title
Lateral thinking is classic pseudoscience, derivative and untested - Antonio Melechi | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
At the very end of the 19th century, Hugo Münsterberg, a psychologist at Harvard University, warned the American public not to expect too much from his laboratory colleagues in the way of life lessons. The message fell on deaf ears.

# data[].attributes.attachment_link.title
Until we treat rapists as ordinary criminals we won’t stop them | Aeon Essays

# data[].attributes.attachment_link.description
It’s not a profound mystery, or explained by deep psychosocial complexity. For rapists, rape is easy. And that must stop

# data[].attributes.headline
15 глава. Комикс

# data[].attributes.subject
15 глава. Комикс

# data[].attributes.body
Ернур и Айгерим

# data[].attributes.attachment_link.title
Это рабство... Они даже не осознают этого! (1)

# data[].attributes.headline
Джон Локк «О политическом и гражданском обществе»

# data[].attributes.subject
Джон Локк «О политическом и гражданском обществе»

# data[].attributes.headline
Энтони Гидденс. ДЕВЯТЬ ТЕЗИСОВ О БУДУЩЕМ СОЦИОЛОГИИ

# data[].attributes.subject
Энтони Гидденс. ДЕВЯТЬ ТЕЗИСОВ О БУДУЩЕМ СОЦИОЛОГИИ

# data[].attributes.body
Энтони Гидденс анализирует состояние социологии в конце XX века и делает прогноз её будущего развития. Он утверждает, что социология переживает кризис, но этот кризис скорее является трансформацией, чем упадком. Главные тенденции будущего — уход от устаревших теорий, усиление междисциплинарных связей и внимание к глобальным процессам.

Первый тезис Гидденса заключается в том, что социология постепенно утратит теоретические схемы, характерные для XIX и начала XX века. Классическая социальная теория, включая марксизм и функционализм, была создана в контексте индустриального общества, и её ключевые идеи устарели. Например, Гидденс утверждает, что экономический редукционизм, представление о том, что экономические факторы определяют все социальные процессы, больше не соответствует реальности. Вместо этого он предлагает учитывать влияние государства, административной власти, информационных технологий и военной мощи на развитие современных обществ.

Во втором тезисе Гидденс утверждает, что в будущем социология будет стремиться к теоретическому синтезу. В XX веке наблюдался распад единого подхода, и различные школы социологии занялись критикой друг друга. Однако отсутствие общей методологической базы делает дисциплину менее устойчивой. Гидденс считает, что в будущем социология будет более согласованной, но при этом сохранит плюрализм взглядов и откажется от жестких детерминистских моделей.

Третий тезис связан с переосмыслением самого понятия «общество». В традиционной социологии общество воспринималось как относительно автономная и целостная система, чаще всего ассоциируемая с национальным государством. Однако современные процессы глобализации размывают границы обществ. Гидденс подчеркивает, что социология должна отказаться от идеи «чистых» национальных обществ и сосредоточиться на изучении межгосударственных связей, транснациональных институтов и глобальных социальных процессов.

Четвёртый тезис развивает эту идею, утверждая, что социология будет уделять всё больше внимания изучению мировой системы. Традиционно социологи фокусировались на внутренних процессах отдельных стран, однако глобализация делает этот подход устаревшим. Гидденс считает, что ключевыми объектами исследования должны стать международное разделение труда, влияние транснациональных корпораций, геополитическая конкуренция и экологические проблемы.

В пятом тезисе Гидденс говорит о размывании границ между социальными науками. В прошлом социология стремилась дистанцироваться от истории, антропологии, политологии и экономики, однако современные вызовы требуют комплексного подхода. Социология всё больше пересекается с этими дисциплинами, заимствуя их методы и теории. Например, в исследованиях социальной структуры всё больше используются исторические подходы, а анализ политической власти всё чаще включает социологические концепции.

Шестой тезис утверждает, что социология должна вернуться к анализу долгосрочных социальных изменений. В последние годы в дисциплине доминировали узкие эмпирические исследования, сосредоточенные на отдельных аспектах социальной жизни. Гидденс считает, что такой подход делает социологию слишком фрагментарной и ограниченной. Он призывает исследователей вновь обратиться к изучению глобальных исторических процессов, таких как индустриализация, постиндустриальное развитие, технологические изменения и рост миграционных потоков.

Седьмой тезис касается пересмотра методологических основ социологии. Гидденс отмечает, что в прошлом дисциплина пыталась подражать естественным наукам, используя строгие количественные методы. Однако общество - это не механическая система, и его невозможно описать только с помощью математических моделей. В будущем социология должна сочетать качественные и количественные методы, уделяя внимание как статистическим данным, так и глубинному анализу социальных взаимодействий.

Восьмой тезис подчеркивает, что социология будет всё больше фокусироваться на изучении государства и власти. В прошлом социологи недооценивали роль политических институтов, однако современные социальные процессы невозможно понять без анализа механизмов государственного управления. Гидденс утверждает, что государство оказывает огромное влияние на экономику, культуру, социальное неравенство и гражданское общество. В будущем социология будет уделять больше внимания этим вопросам.

Последний, девятый тезис касается адаптации социологии к новым вызовам. Технологические изменения, цифровая революция, искусственный интеллект и глобальные коммуникации радикально трансформируют социальную реальность. Если социология не будет учитывать эти процессы, она рискует потерять свою актуальность. Гидденс считает, что дисциплина должна активно изучать влияние новых технологий на общество, а также разрабатывать новые теоретические модели, которые помогут объяснить современные социальные изменения.

# data[].attributes.headline
Конспект первой лекции

# data[].attributes.subject
Конспект первой лекции

# data[].attributes.attachment_link.title
Новый документ

# data[].attributes.headline
ГЛАВА XXIII. КАК ИЗБЕЖАТЬ ЛЬСТЕЦОВ                                         

# data[].attributes.subject
ГЛАВА XXIII. КАК ИЗБЕЖАТЬ ЛЬСТЕЦОВ                                         

# data[].attributes.body
"Трон из зеркал" — это короткий фильм-аллегория о том, как лесть становится самым опасным оружием против власти.
Через метафоры, исторические параллели и кинематографичный ритм мы рассказываем, как человек, окружённый согласием, теряет не только опору, но и самого себя. Это история не о королях прошлого, а о лидерах настоящего — от политиков до менеджеров, от инфлюенсеров до нас с тобой. Фильм ведёт зрителя от мрачного зала, где трон отражает не силу, а пустоту, до финального выбора: стать голосом — или эхом. Это не просто урок про власть. Это предупреждение.

# data[].attributes.headline
Г.В.Ф. Гегель "О гражданском обществе"

# data[].attributes.subject
Г.В.Ф. Гегель "О гражданском обществе"

# data[].attributes.attachment_link.title
конспект гегель